Прощание

      В приёмном зале резиденции утренней росы было, как и всегда, многолюдно. Посетители ожидали на мягких оранжевых диванах, в нетерпении бросая взгляды на закрытую дверь. Когда же кто-нибудь выйдет из-за неё, чтобы пригласить первого гостя? Погодите, а сегодня вообще ведётся приём?       Он пронёсся, словно порыв ветра, собрал на себе все взгляды и, не оборачиваясь, едва не сорвался на бег у самой двери.       — Господин Сандей! — раздалось ему в спину.              — Меня нет, — небрежно бросил он через плечо.       Посетители остались в приёмном зале.       Внутри, вдали от любопытных и изумлённых взглядов, он стремительно помчался вперёд. Ступени исчезали под начищенными сапогами. С губ то и дело срывалось робкое:       — Гал…       Однако позвать того, кто мог и не откликнуться, всё не хватало голоса.       Набившим оскомину маршрутом он практически добежал до главного зала. По крутым лестницам, мимо всех колонн и статуй, миновал последний рубеж — бесконечная череда ступенек, а за ней — заветная дверь. Он опустил взгляд, посильнее натянул капюшон на глаза и вздохнул. Вошёл внутрь.       В кабинете было пусто, не считая обычных служащих Семьи. Но не было того, кого он так отчаянно искал. Не позволяя кому-то произнести даже слово, он тут же захлопнул двери с другой стороны и прислонился к ним, тяжело дыша. Может, ему показалось? Может, он просто не разглядел? Вот уж нет, его бы он точно нашёл взглядом даже в многолюдной толпе.       Ноги понесли его прочь, но уже куда медленнее. Нужно было возвращаться в реальный мир и спешить в вестибюль отеля. Госпожа Химеко сказала, что они позволят ему попрощаться ещё кое с кем, но как будто бы намекнула, что ждать вечно экспресс не сможет. Бесконечная череда ступенек ощущалась какой-то издевательски-длинной. Взгляд уткнулся в диораму города, вот только теперь это был не его город, и дело даже не в том, что птицы-оригами устроили в ней своё гнездо.       Что же, тогда он попрощается хотя бы с городом.       В нос ударил горький запах табака.       «Я ведь просил тебя не курить в помещении», — едва не сорвалось с его губ.       А потом он повернул голову.       На оранжевом диване, под гербом клана Гончих сидел Галлахер. И курил. Тлеющий пепел осыпался на каменный пол в опасной близости к дорогому дивану. Птицы-оригами, не смолкая, чирикали на ухо, но Сандей уже их не слышал. Галлахер поднялся на ноги, бросил окурок на пол, лицо его сохраняло извечную глубокую задумчивость, тщательно маскируемую под безмятежность.       Сандей вновь сорвался на бег, в этот раз — в чужие объятия.       Крепкие руки обхватили его и сжали так сильно, что, казалось, собирались задушить. Колени тут же подкосились, однако удалось устоять на месте. Сандей падал, и падал, и падал, сам не зная куда, но точно знал, что в конце Галлахер обязательно подхватит его.       Смотреть на мужчину… было ужасно больно, и в то же время так невыразимо радостно — он всё же пришёл! Сандей спрятал лицо в пропитанном табаком вороте рубашки и почувствовал, как грубые мозолистые руки нежно стряхнули с его головы капюшон. Его пальцы в отчаянии цеплялись за серую жилетку и широкую спину. Он не должен был так бессмысленно горевать, вот только почему вся былая решимость испарилась в один миг?!       Наконец, слегка разжав объятия и отстранившись, Сандей взглянул в его лицо и с воодушевлением произнёс:       — Я уезжаю.       Как и ожидалось, Галлахер улыбнулся:       — Я слышал. Навсегда или…?       — Пока не знаю, — Сандей тоже попытался улыбнуться, но получилось не слишком удачно.       Рука Галлахера в перчатке без пальцев скользнула по его лицу, забралась в волосы и коснулась крылышка. Сандей вздрогнул, прижался ещё ближе.       — Как жаль, что ты не можешь поехать со мной, — наконец, озвучил он давно вертевшуюся в голове мысль.       Галлахер не ответил, даже не пожал плечами. Едва ли ему было безразлично, но поделать с этим он уж точно ничего не мог. Запертый в Мире Грёз навсегда, дождётся ли он возвращения Сандея на Пенаконию? Услышит ли хоть об одном приключении, что тому удалось пережить? С другой стороны, вернётся ли Сандей в принципе? А может, встретит кого-то, с кем останется уже в совсем другом мире?       Сандей потянулся на носочках и накрыл губы Галлахера поцелуем. И мягкие губы его твердили: «Дождись меня, прошу, только дождись меня», — а Галлахер отвечал: «Дождусь, даже если ты не вернёшься».       Руки Галлахера глубже зарывались в светлые волосы, притягивали ещё ближе, язык углублял поцелуй. Всё то, что было между ними, прямо сейчас оставалось позади. Но ещё висели в воздухе последние мгновения, и Сандей точно знал, что воспоминания об этих мгновениях и об отчаянно-сладком сне заберёт с собой даже туда, где не проложены рельсы Освоения.       Галлахер мягко почесал его за крылышками, вызывая сдавленный стон прямо в поцелуй и дрожь во всём теле. Он отстранился, разорвав бесконечный поцелуй, и снова улыбнулся:       — Лети, пташка.       — Не называй меня так, — заметно смутился Сандей. — …При других.       — И кто же меня заложил?       — Экспресс.       Галлахер рассмеялся в самые губы. Его сильные руки скользнули к талии и прижали к себе всем телом.       Ему и правда нужно было идти. Оставить позади Пенаконию, Мир Грёз, Порядок, Гармонию, Семью и… Галлахера. Ему нужно было бежать. Казалось, последние гудки экспресса раздавались даже здесь.       Всё ещё немного смущённый, он натянул капюшон обратно и ткнулся в губы Галлахера ещё одним поцелуем. Не плакать, не сожалеть, не оглядываться. Бежать.       — Я люблю тебя, — вдруг ни с того ни с сего шепнул ему Галлахер так тихо, чтобы даже птицы-оригами не услышали.       А после бесцеремонно вытолкнул из своих объятий, развернул ошалевшего Сандея и упёрся ладонями в его спину.       — Я тоже тебя люблю, — не оборачиваясь, отозвался Сандей.       И на восьмой день он отправился в путь.