Нечистокровный

Зимы в академии холодные. Наверное, правильно было даже сказать «по-волшебному холодные». С тихим хрустом ползут инеевые узоры, причудливыми завитками расползаясь на окнах, деревья сгибаются под грузом нападавшего снега, такого белого-белого, что порой кажется: можно ослепнуть. По ночам, когда тьма укрывает своим роскошным, вышитым бриллиантами одеялом небо, оконные стекла звенят под напором бьющейся в них вьюги, что кружит крупные снежные хлопья по воздуху, а те, серебрясь, взметают выше в тщетной попытке слиться со звездами. Холод, кусачий и совсем беспощадный, гуляет по коридорам, без стыда и совести заглядывая в каждую, даже самую маленькую щелочку, и прятаться от него приходится в горячем чае, куртках, шапках, шарфах и варежках. И только днем температура, будто сжалившись, поднимается на пару градусов просто для вида да выглядывает солнце, но его лучи чуть ли не более кусачие и холодные, чем снег. Тэхён выдыхает эту зиму из легких, пусто уставившись в небо. Снег облепляет со всех сторон, и при малейшем движении тело угрожает уйти глубже в сугроб. Оттого он и не шевелится совсем. Даже не дышать старается. Чимин, привалившись точно так же рядом, едва касается своими ледяными пальцами раскинутых в сторону рук Тэхёна. Тоже в небо пялится. Оно сегодня прям совсем чистое, безоблачное, голубое-голубое. Это потому, что зима только-только началась. Первый день. — Какого черта ты валяешься в сугробе? — его голос звучит отстраненно, задумчиво, отчего даже фыркнуть не выходит. Хотя мысль о том, что Чимин не мог не спросить, все же стреляет в голову, расползается на губах слабой улыбкой. Нежной почти в это мгновение. — На мне оберег, — лениво, — он так согревает, что мне даже жарко. Пальцы Чимина теперь цепляются за ладонь, наверное, чтобы проверить температуру кожи, а потом досадно одергиваются. И правда теплый. — Скажи честно, — Тэхён на это вопросительно мычит, — кто тебя чаще бесит: я или Чонгук? — Ты, — даже не задумывается. Чимин недовольно пыхтит. Но это что-то настолько привычное, что следует за Тэхёном буквально с самого его рождения. Сейчас даже думать об этом странно, но… все же так и было? Чимин, его вечно ледяные руки, могильное дыхание, красные радужки, полные этой его вампирской заботы. Тоже зима самая настоящая, проклятая, красивая и переживающая. И действительно вечная. — Когда ты был маленьким… — Чимин, — Тэхён недовольно морщится, — замолчи, ради бога. Не надо. — …то всегда плакал, когда тебя брал на руки кто-то, кто не я, — о, он даже с гордостью это говорит. — Мог закатить жуткую истерику только от того, что вместо меня тебя кормит мама или Миён, — самая старшая сестра Тэхёна, — или еще кто-нибудь из твоих бесконечных родственников. Знаешь, как это приятно? Тебя все семейство Ким просто на руках готово было носить, а ты от них нос воротил. Иногда ты даже пробирался ночью в мою комнату, потому что тебе было жарко. И страшно спать одному, — чуть привстает на локте, заглядывая в безмятежное лицо Тэхёна. Глаза вот красные, обычное дело, снова полные какой-то беспросветной нежности, что-то на грани слез, хотя Чимин вообще-то — один из самых стойких людей, кого Тэхён когда-либо видел. Смешок срывается с губ невольно. Чимин уходит в сугроб почти с головой. Ну и ладно. — Нашел чем гордиться, — Тэхён морщит нос. — Я не то чтобы гордился, — из кучи снега. — Тебе никогда об этом не рассказывали, но на самом деле я не по собственной воле к вам пришел, — Чимин садится ровно все в той же куче, отчего одна только башка видна, — меня обратили незадолго до твоего рождения. Я чуть с ума не сошел. Моя семья от меня сразу же отказалась, потому что в семье магов не нужен вампир. Я буквально умер для них. Да я и хотел умереть тогда, — в его голосе нет печали или грусти, только давно уже остывшая, тоже погибшая тоска. Вечная, наверное. У Тэхёна от нее сжимается сердце. — Твой отец меня за шкирку к себе домой притащил, помогал учиться контролю, сам сделал кольцо, защищающее от дневного света, — вытягивает руку вверх, блеснув своим оберегом под лучами солнца, — он его тогда зачаровал так, чтобы я даже снять его не мог. Боялся, что выйду на солнце, — потом переводит взгляд на небо. — Я пытался, — добавляет. Тэхён сглатывает ком в горле. — Меня боялись. Из-за того, что я был новообращенным вампиром, никто не был уверен в том, что у меня не сорвет башню, да и глаза мои, — тычет пальцами себе в радужки, — клыки. Для всех живых существ я был монстром, а новообращенных даже среди вампиров не любят. Их предпочитают убивать, чтобы потом не было проблем. Меня и обратил так-то тоже новообращенный: не справился с жаждой, а потом испугался и убежал, не добив. Раньше я думал, что лучше бы добил. Слышать такое… больно. Тэхён знал, что за всем этим обращением Чимина кроется не самая приятная история, но… никогда не просил рассказать подробности. По большей мере потому, что сам Чимин всегда грустнел, стоило только заговорить о прошлом. А сейчас грустнеет Тэхён. Чимин вот улыбается. — А маг из меня был не очень, — похлопывает в ладоши, — ядро слабое, разрушилось стоило только вампирскому яду попасть в организм. Я даже среагировать толком не успел — набросился на меня из-за угла. И все. Я это, к слову, не для того, чтобы ты такое несчастное лицо делал, говорю, — уточняет еще так буднично, что приходится снова часто-часто заморгать. Пара слез все равно скатывается по вискам, тут же остывая. — Так вот. Когда ты родился, я хотел уйти, чтобы не… пугать тебя. Да и небезопасно это было. Ты же все-таки человек. А я вампир, — ведет языком по губам, потом приоткрывает рот, демонстрируя клыки. Угрожает, что ли? Вот смешной, — но ты… не знаю, — тяжело вздыхает, — вообще меня не боялся. Бесстрашный. С такими круглыми от удивления глазами вечно пытался залезть мне пальцами под веки. Или в рот, чтобы клыки потрогать. Когда я пытался уйти куда-нибудь, если чувствовал жажду, ты цеплялся за мои ноги с воем на всю округу. Боялся, что я совсем уйду. Я только потом узнал, что тебе Миён пригрозила, что я и правда уйду, если ты будешь меня доставать. Мы тогда жутко поругались, — хмыкает. Потом набирает в ладонь снег и с недовольством бросает в Тэхёна, — прекрати. Мне не нравится твое выражение лица. — А каким мне его еще делать? — огрызается. Шмыгает носом. — Ты так говоришь, как будто прощаешься. Мне это не нравится. — Да не прощаюсь я, — Чимин возмущается, — просто… хочу рассказать, — отворачивается, — чтобы ты не злился на меня, когда я перегибаю палку. Я знаю, что перегибаю. Тэхён прикрывает глаза. Снова хлюпает носом. Что несет этот несносный вампир? — Ты просто… правда совсем не боялся. Только если чего-то обыкновенного. Человеческого, — со смешком, — это даже было забавно. Ты мог испугаться обычной темноты, а потом с визгами радости бежал дергать за хвост оборотня. И так всю жизнь. У тебя, если что, вообще голова не работает в такие моменты. Даже не осознаешь, насколько это опасно. Не только человеку, а любому существу в принципе. У госпожи Ким первый седой волос появился, когда ты полез на спину горгулье господина Чхве. А все знают, что она вообще никого не признает, кроме него. До сих пор не понимаю, как ты вообще тогда выжил. — Ты преувеличиваешь, — со вздохом. — Да ни черта! — Чимин возмущается. — Ты из всех бассейнов в аквапарке выбрал тот, в котором плавали сирены, — взмахивает руками, — проигнорировав все таблички с надписью «Осторожно, сирены»! А ты, когда я тебя нашел, одной из них косички заплетал. Клянусь, я в этот момент настолько растерялся, что чуть сам в этот бассейн не свалился. — Да я не умел читать тогда! — Там для детей картинка была! — Я подумал, что это рыбки! Чимин прячет лицо в ладонях, содрогаясь. — Теперь понимаешь? — вскидывает взгляд, сдвинув брови к переносице. — У тебя нет инстинкта самосохранения. Вообще, Тэхён. Это каждый раз заставляет меня седеть от ужаса, — пропускает сквозь пальцы свои белобрысые пряди. — Я вот даже не удивлен, что из всех магических существ ты выбрал себе в пару нечистокровного мага. — Первого поколения, — о, это уточняется с улыбкой. — Хотя это меня даже успокаивает, — со вздохом. — Если рядом с тобой всегда будет такая доза опасности, ты, может быть, перестанешь пытаться найти на свою голову другую. Хотя говорит это с такой тоской и абсолютным неверием, что Тэхён морщится. Пытается кинуть в Чимина снег. Промахивается. — Ты это все просто, чтобы меня растрогать, начал? Класс, — ворчит, — у тебя получилось. Ты самый лучший нянь из всех, доволен? — Ужас, няней ты меня еще никогда не называл, — со смехом, — но нет. Я не договорил. — Что еще? — несчастное. Чимин замолкает. Тэхён даже возится немного, тут же чуть глубже проваливаясь в снег, оттого и перестает пытаться сесть и вдарить этому вампиру, да посильнее. Только взгляд выжидательный переводит, выгибает брови. Хотя на него все равно не смотрят — ладони разглядывают. Они у него маленькие, белоснежные, почти снег, тоже вечно холодные, но всегда безумно аккуратные. Даже у Чонгука не такие, ему вот Тэхёна сломать не страшно. — Чонгук мне все рассказал. Тэхён напрягается. — Что расска- — Что было тогда, — почти шепотом, — год назад. Что ты пытался выйти наружу, что плакал, что хотел, — шумно втягивает воздух носом, — умереть. Кто-то сегодня точно получит пиздюлей. Кто-то, кто пока на парах и даже не подозревает о том, что Тэхён уже мысленно продумывает план убийства, пока прикрывает глаза и тяжело вздыхает. — Прости меня, — Чимин говорит грустно, — я никогда не считал плохим то, что ты человек. Мне нравится, что ты человек, — качает головой, — но одновременно с этим это ввергает меня в ужас, потому что ты не можешь защитить себя сам от всего, что может встретиться тебе с учетом… ну… нашего мира. Нечеловеческого. Даже так, — прокашливается, — мне все равно кто ты. И твоей семье все равно. Всем все равно. И дело не в том, маг ты или нет, человек ты или нет, а в том, что мы все просто очень любим тебя. И хотим защитить. И иногда… перегибаем. Наверное, ему очень тяжело было это признать. Тэхён даже устало улыбается этой мысли. — Если с тобой что-то случится, я, наверное, с ума сойду, — грустное, — прости. Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя так. Просто… очень хотел защитить. Ты единственный, кто видел во мне не просто вампира, — замолкает, — монстра. А просто, ну, меня? И мне жаль, что я не смог показать тебе, что чувствую то же самое. Ты мне очень дорог, — срывающимся голосом. — Чимин- Тэхён хмурится. — Нет, правда прости. Я не… задумывался о том, как ты можешь себя чувствовать. И как бы меня не бесил Чонгук… он прав. Я рад, что он мне рассказал, — вздыхает, — но не рад тому, что для этого мне пришлось снова довести тебя до белого каления. — Да не довел ты меня до белого каления тогда. Просто выбесил до трясучки, но об этом Тэхён благоразумно молчит, прикусив кончик языка. И даже не знает, что именно ему чувствовать. Благодарность, наверное? Чонгук в тот вечер, когда у Чимина снова переклинило мозг, что с его драгоценным человеком может что-то случиться, если он один пойдет за какими-то камушками в лес прямо через дорогу от Академии, тоже едва держался, чтобы не начать убивать. — Меня просто вводит в ужас мысль о том, что однажды все, кто сейчас стал мне близок, умрут, — Чимин шмыгает носом. — Сначала я думал, что просто сниму с пальца кольцо и сгорю, когда это произойдет. Потом узнал про лекарство от вампиризма. Хотел его принять, — примолкает, — но тогда я бы стал самым обычным человеком и не смог бы тебя защищать. Поэтому хотел, чтобы ты нашел кого-то, кто сможет делать это за меня, и тогда уже принять его. И вот… Тэхён… — Но ты, блять, Чонгука нашел, — с воем хватается за свои волосы, — неразумное дитя, господи. Как с тобой жить вообще спокойно?! — Чимин… — Да все, — тот тут же успокаивается, махнув ладонью, — я просто хотел знаешь, дождаться, когда ты дорастешь до моего возраста. Ну… в котором я стал вампиром. А потом принять лекарство и состариться с тобой. В плане, ну… ты понял. — Ну потерпи два года и примешь, — Тэхён привстает на локте, — мне как раз двадцать четыре исполнится. — Ага, — это звучит пасмурно, — твой долбанный одногруппник сказал, чтобы я ни на метр к нему не приближался, пока я вампир. И знаешь, почему? — морщится. — Потому, что я бессмертен. Не потому, что его там… не знаю, пугает перспектива того, что я выпью всю его кровь, что у меня красные глаза, клыки и прочее. А потому что я живу вечно и страдать буду от этого, — поднимает на Тэхёна такой беспомощный взгляд, что даже смешно становится, — сделаешь мне зелье? Пожалуйста? Я, может, умру на пару лет раньше тебя, но это же не так много, да?.. Тэхён заторможено моргает. Одногруппник? Какой еще одногруппник? Чимин вообще особо с одногруппниками Тэхёна не общается, они же нелюди, он их разве что во всех смертных грехах и преступлениях против его человека подозревает. У него так-то подозрения только люди и не вызывают. Иногда. Только люди… стоп. — Ты про Юнги, что ли? — ахает. — А ты знаешь еще кого-то из людей у себя в группе? — недовольное. Вот это… неожиданно. Тэхён правда… честное слово, изо всех сил пытается сдержаться. Очень. Но на смех все равно прорывает. Истерический такой. Со слезами. От этого еще и в снег глубже проваливается, он же засыпает все лицо, тает от оберега, снова падает, снова тает. — Не смешно, — голос Чимина звучит до того смущенно, что становится еще смешнее. — Ты такую драму развел, чтобы в итоге попросить меня сделать тебе лекарство, чтобы ты смог быть с Юнги? — и снова новый приступ смеха. — Чимин, блять… — Не матерись, — недовольное. Ну вот… что-то в нем, возможно, не поменяется даже с тысячелетиями. Впрочем, сейчас это почему-то даже радует. — Ты пленен человеком, — Тэхён говорит это с таким удовольствием, что, кажется, вызывает еще больше недовольства у вампира. Жаль его не видно, недовольство это — снег засыпает по самую макушку, и приходится жалко барахтаться в попытках из него вылезти, — но я, — отплевывается от талой воды, — согласен… — барахтается в сугробе, пытаясь выбраться наружу и кряхтит, но получается не очень хорошо, — быть твоим проводником… Чимину, правда, не понять смысла этих слов, это только Тэхён знает. Только сейчас понимает. По коже бегут мурашки. Это даже в какой-то мере жутко, но… На душе хорошо. Главное, чтобы Чимин не довел Юнги до ручки своим необъятным беспокойством. Из сугроба вылезти, если что, не особо получается. Тэхён еще пару секунд тяжело трепыхается, пару раз фыркает, мотая головой, даже от безысходности пинается и… Сдается. Перестает барахтаться, почти даже смиренно принимая свою участь. Потому что сугробы зимой у них в Академии большие, пушистые и рыхлые. Даже корочки ледяной сверху нет! Только проваливаться и проваливаться. Чимин поэтому в нем по пояс сидит, но ему вообще хоть бы хны. Еще Чонгуку хоть бы хны — его шаги слуха не достигают, но зато достигает очень красноречивый цок языком Чимина, а потом уже сам Тэхён собственными глазами с наехавшей на один шапкой видит лицо своего вечно холодного и равнодушного, любопытно заглянувшее в дыру в сугробе и тут же даже как-то ехидно улыбнувшееся. Нет уж, черта с два он примет его помощь после того, как он внаглую взял и разболтал секрет, который Тэхён собирался унести с собой в могилу! Да не дай бог Чимин теперь его еще и по ночам караулить начнет! Руки снова барахтаются, ноги тоже, копчик, кажется, касается земли, по виску стекает пот от напряжения, а потом Тэхён сдается во второй раз. — Вытащи, — недовольное. Чонгук и вытаскивает. Точнее он скорее выдергивает, почти выпинывает его, подтолкнув снегом в спину, и Тэхён вылетает как пробка из бутылки шампанского, успев только испуганно зажмуриться. Ноги, коснувшись земли, тут же скользят и разъезжаются в стороны, и, если бы не крепко схватившиеся за локти руки, Тэхён бы снова повалился в сугроб. Знакомая ситуация. Знакомые руки. Они же отрывисто смахивают снег с плеч, с макушки, глаза щурятся, и, кажется, Тэхён знает, что сейчас услышит. — Навалялся? — надо отдать должное, говорит Чонгук это не недовольно, а в этой своей привычной промерзшей манере. Чимин за спиной хрюкает от смеха. Возможно, именно поэтому становится следующим, кто со свистом и вампирским визгом точно так же вылетает из этого сугроба. — На мне оберег, — Тэхён уточняет просто на всякий случай, скосив взгляд на свою вечно молодую няню, чтобы тоже просто на всякий случай убедиться в том, что ее не прибили. Но вроде все в порядке: стоит, недовольно отряхивается от снега. Попытка расстегнуть пуховик проваливается — Чонгук хватается за потянувшиеся к язычку молнии пальцы, чуть сжимая их в своей ладони. — Не стоит, — хмурится. Потом переводит взгляд на Чимина. Намекает, видимо. Ну да, тот не обрадуется, если Тэхён сейчас раздеваться начнет. То ли себе нервы сберечь пытается, то ли Чимину, то ли вот… Тэхёну. Да и, всегда же можно найти альтернативу? У Чонгука, например, альтернативы всегда приятные: ползут легкими инеевыми узорами по коже прямо под курткой, и так хорошо становится. Совсем даже не жарко. Тэхён расплывается в блаженной улыбке. Даже прощает своему предателю все его грехи, раз уж на то пошло. Хотя если Чимин реально начнет караулить его по ночам… Возможно, Чонгук думает примерно в той же плоскости, когда щурит глаза чуть сильнее, недовольно сморщив нос. На Чимина сморщив. — Ты прогуливаешь, — вот, что выдает. — Ты тоже, — безразличное в ответ. Больше Чимин ничего сказать не успевает. Только разве что испуганно пикнуть, а потом с этим же испуганным писком улететь… в дерево. Бухается спиной прямо в ствол, а потом тут же по самую макушку исчезает в сугробе. Сверху его еще присыпает нападавшим с листьев снегом. Тэхён недоуменно моргает, тут же всем телом оборачиваясь к Чонгуку. Нет, эти двое всегда находили повод посраться. Спойлер: этот повод стоит и самозабвенно держится за ручки с Чонгуком. Но! Не до такой степени. Обычно у них все заканчивалось взаимным рычанием друг на друга, а потом из Чонгука начинал лезть лед, и Чимин предпочитал молча ретироваться, чтобы не быть замороженным заживо. И навечно. — А я не прогуливаю, — голос у Чонгука вроде… не злой, но какой-то странный. Низкий, почти шепчущий, но до того опасный, что мурашки по коже бегут, — я ману сбрасываю. — А-а, — довольное лицо Чимина выныривает из сугроба. До того довольное лицо, что Чонгук буквально идет рябью, а Тэхён не на шутку пугается, — понравилась пыльца огнецвета-а-а- Фразу свою он договаривает уже в полете в очередное дерево, и Тэхён только вжимает голову в плечи, зажмурившись. Бух. Разжмуривается. Чимин снова выныривает из сугроба все еще настолько довольный, будто снег, который он параллельно выплевывает изо рта — лучшее в мире лакомство. — Пыльца огнецвета? — Тэхён косится на Чонгука. — В воде, видимо, — мрачное, — то-то она была странная на вкус. И рожа у него была донельзя довольная. Я сразу понял, что он что-то сделал, но что именно — нет. А потом на паре мне внезапно стало ужасно жарко. Мана выплеснулась, чтобы охладить тело, и я заморозил всю аудиторию, — поясняет даже как будто спокойно. Хотя Чонгук почти всегда спокоен, когда дело не доходит до Тэхёна. — Меня отправили сбрасывать ману, — флегматично наблюдает за тем, как Чимин пересчитывает своим позвоночником деревья, — вот, — машет на него теперь, собирающего своим ртом снег, ладонью, — сбрасываю. А тот ржет как не в себя. Дурак, еще же больше разозлит. Встает еще на ноги, сияет улыбкой, довольный, что шалость удалась. Уворачивается от вихря снега. Да боже… пусть делают что хотят. Главное, чтобы не поубивали друг друга. Только вот… — Ты забываешь о том, что он вампир. — Что? — Чонгук тут же переводит взгляд на Тэхёна. И зря. Бух. Только этот бух — уже не от Чимина. Чонгук промаргивается. Очень медленно, почти со скрипом поворачивает голову. Снег с его щеки осыпается на землю. Тэхён зажимает рот рукой, пытаясь не заржать. Бух. Следующий снежок прилетает Чонгуку уже ровнехонько между глаз, да с такой силой, что тот невольно пошатывается, выпустив руку Тэхёна из своей. — Что такое? — издевательское. — Не успел среагировать? Бух. Бух. Бух. Бух. Это, наверное, может продолжаться бесконечно. Тэхён даже не пытается следить за тем, как передвигается Чимин — все равно ощущение, что просто телепортируется. Снежки летят с такой скоростью, что так-то могут и насквозь пробить. Впрочем, Чонгук все равно останавливает их взмахом руки, а потом таким же градом отправляет обратно. Чимин от них со смехом уворачивается. Вот всегда они так… Вроде ругаются как кошка с собакой, вечно друг друга задирают и пакостят. Чонгук, тоже молодец, однажды заморозил Чимину задницу, а тот-то холод не чувствует, вот и проходил так весь день, не понимая, чего это над ним все ржут. А когда понял, гнев его был так страшен, что они чуть не умерли со смеху, пока пытались утопить друг друга в Сладком озере. Сладком не потому, что вода такая, а потому, что каждый, кто хлебнет оттуда, потом еще неделю не может раскрыть рта — зубы слипаются. Так что оба потом злобно молчали друг на друга неделю. Тэхён поэтому не вмешивается. Знает, что все равно не убьют. У них просто… дружба такая, да? Хочется в это верить. Тем более что даже Чонгук улыбается! Не так, как Чимин, конечно, а более сдержанно, почти снисходительно. Но лицо у него все равно чуть ли не светится то ли превосходством, то ли просто удовольствием. Ну конечно, ему только повод дай Чимина попытаться прикончить. Впрочем, это, наверное, хорошо. Ну, что они так или иначе поладили. Со скрипом, конечно, но поладили. По крайней мере Тэхёну было не слишком стремно переходить на курс по бытовой магии, оставляя в основном корпусе аж целого Чимина и целого Чонгука! Первый взвыл бы от одиночества, а второй просто сам по себе хмурый. Тэхёну еще с давних пор не нравится, когда Чонгук хмурый, так что, если у Чимина хотя бы немного, но получается развеять его скуку и… (о, в этом Чонгук никогда не признается) одиночество на парах (хотя бы общих!), то Тэхён рад (и будет радоваться, пока Чимин не свалит к нему же на курс по бытовой магии, а Чонгук снова не начнет скучать на парах). Как будто детей своих в свободное плаванье отправил. Хотя все, конечно, хором скажут, что это его отправили. Чимин еще взволнованно добавит, что «ты плавать не умеешь, куда тебе», хотя вообще-то все Тэхён умеет, как бы он тогда с сиренами купался-то? А Чонгук на это закатит глаза и утащит Чимина за шкирку в их корпус, напоследок чуть сощурившись и скользнув по Тэхёну каким-то там взглядом. Значение этого взгляда Тэхён знать не знает, но после таких взглядов Чонгук обычно принимает решение вмешиваться ли в то, что творит его ненаглядный человек, или нет. Обычно, кстати, не вмешивается. Только если совсем редко, но Тэхён старается эти случаи минимизировать. Он же все-таки человек! Хрупкий, слабый, дунешь — рассыплется, да? Получается не всегда очень хорошо, и у Чонгука до сих пор иногда случаются чуть ли не приступы паники, когда Тэхён невинно сообщает, что он там пошел к черту на кулички за каким-то, хрен его знает каким волосом с жопы трехпалого орка, которого достать можно только в лесу Забвения или что-то вроде того. За волосом орка он, если что, сходил неудачно только потому, что как раз-таки Чонгуку не сказал, а просто молча уперся, будучи уверенным в том, что, ну, раз на парах сказали достать, значит, ничего опасного в этом нет. Есть. Это Тэхён понял только тогда, когда лапа огромного орка была уже близка к тому, чтобы превратить Тэхёна в ту кашку, которую им подают в столовой по утрам, питательную такую. Честно говоря, сам Тэхён до сих пор молчит о том, что он тогда больше за Чонгука испугался. Просто все произошло слишком быстро, и он даже не понял, что мог бы умереть, потому что лапа чудовища поднялась и тут же застыла вечным льдом. Чонгук из Тэхёна тогда чуть душу не вытряс. — Твою мать, ты в курсе, что все это просто на рынке купить можно?! Какой на хрен трехпалый орк, Тэхён?! Но об этом-то им не сказали! И половина ребят так-то сами все добывают. Другое дело, что они, конечно, не люди, а существа более могущественные, и Тэхён осознал собственную глупость примерно в тот же момент, когда и озвучил ее, оттого и испуганно округлил глаза, тут же прикусив язык. Серьезно, Чонгук был близок к тому, чтобы начать убивать. — Ты, если не хочешь, чтобы все вокруг каждый твой шаг контролировали, не влипай в ситуации, из-за которых мне приходится срываться на другую часть магического пространства, чтобы- Фразу он так и не договорил. Запнулся на полуслове, судорожно выдохнул весь воздух из легких, крепко зажмурившись. Перепугался потому что. Тэхён за него тоже. — Что за несносный человек. Хотя из уст Чонгука это все еще звучит настолько нежно, что впору распасться на частицы. Но! Благо, у Чонгука есть мозги на месте, и он прекрасно понимает, что, если просто будет ходить за ним по пятам и пытаться оградить от малейшей опасности, лучше точно не сделает, оттого и за Тэхёном по пятам ползет разве что только иней, но это даже приятно. Никогда не одиноко. Ну и компромисс в этом небольшом конфликте был найден довольно быстро. — Просто хотя бы… говори, куда ты намылился. Пожалуйста. Тэхён правда старается. И Чонгук старается. Это сложно, когда один из вас — человек, а второй маг, которого сторонится вся академия просто потому, что тот может прибить, если ему не понравится, как кто-то дыхнул. Еще можно добавить к этой формуле Чимина, которому просто не нравится, когда кто-то дышит, если это не Тэхён и особенно если рядом с Тэхёном, оттого у них с Чонгуком такие вот напряженные по всем фронтам отношения, которые выливаются в то, что Чонгук в очередной раз все-таки ловит своим лицом снежок, психует, но приморозить Чимина к земле не успевает. Только ветер колышет пряди, да руки касается что-то холодное, похожее на пальцы Чимина, почти невесомо, Тэхён лишь моргает. А вампира уже и след простыл. Снова просто сбежал. — Ты бы полегче с ним, — многозначительное. Чонгук мрачно стирает с лица остатки снега, мотнув головой для верности. — Пытаюсь отыграться, пока могу. — М? — Тэхён удивленно выгибает брови, тут же оборачиваясь. — Ты знал, что он хочет стать человеком? Ему только кивают в качестве подтверждения. И ничего не говорит! Впрочем, это тоже даже слишком похоже на Чонгука. Секреты он, когда не надо, очень хорошо хранит. А может, просто не хочет рассказывать, кто его знает? Все равно душу греет тот факт, что эти двое все же достаточно друг к другу притерлись, чтобы не пытаться убить друг друга при каждой встрече. — Пойдем, — ладонь у Чонгука холодная. Он весь холодный, настоящая зима. Тэхён, наверное, никогда не устанет это повторять. Зи-ма. З и м а. И вся его. Даже не верится. Порой это чувство затапливает душу настолько, что даже слова трудно связать, только один чистый восторг, почти восхищение. Его личная зима. У этой зимы вопреки всегда теплые объятия и взгляды. Чимин говорит, что Чонгук всегда смотрит так, будто убить хочет, но это не так. Просто это Чонгук, зимний, холодный, но оттого и безумно теплый. От него всегда тепло там, где раньше только и делало, что мерзло. Промерзало. Тэхён прикладывает ладонь к сердцу, сокрушенно выдыхая. Позволяет утянуть себя вдоль расчищенных дорожек, крепче сжимает холодную ладонь в своей. Под ногами скрипит свежевыпавший снег, он же серебрится под солнцем, почти ослепляет. Вокруг все такое белое, нетронутое. Все еще слишком мало студентов, кто вообще предпочитает в такой мороз выходить на улицу. Даже вампиры! А зима ведь еще даже силу не набрала. Это потом сгустится и вьюга, и буран, еще позже почернеет небо и ночь внаглую оттяпает у дня большую часть времени, перетянет одеяло на себя, пустит мороз гулять ветром по коридорам, метели биться в окна. Тэхён ждет этого с замирающим сердцем. Потому что все-таки зима ему всегда очень нравилась. Потому что безумно ее все-таки любит. У самой любимой зимы черные, как небо над самой гущей вьюги, глаза, всегда бледная полоса чуть поджатых губ и острые пики длинных ресниц с редкой проседью снежинок, изредка забредающих прогуляться. По коже у нее, зимы, вьются инеевые узоры, но всегда отступают под ладонями Тэхёна. Всегда к ним ластятся. Невероятное чувство. — Ты уверен, что все будет нормально? — у его зимы тихий, низкий голос, но никогда — грубый. Скорее волнующийся, но такой холодной, промерзшей гранью, что иногда можно даже не расслышать. Тэхён учится: и слышать, и видеть, и чувствовать. Всего Чонгука чувствовать. Он в этот момент прислоняется спиной к дереву, складывает руки на груди, снова спрятав лицо в толстовке, и смотрит. Наблюдает. У Тэхёна всегда дрожь по коже, когда Чонгук так делает. Есть в его взглядах что-то такое, что каждый раз почти ставит на колени. Не властное, нет. Просто Чонгук так ни на кого больше не смотрит, а на Тэхёна — всегда. И это волшебно. — Нет, — с улыбкой, — но ты не переживай. — Чудно, — по голосу слышно, что переживать он вот вообще не перестал. Туманный цветок покачивается на ветру, и Тэхён правда надеется, что амулет действительно даст ему возможность сорвать его самостоятельно. А если и не даст, то Чонгук разобьет весь лед, вытащит же? Конечно вытащит. Он всегда такой: рядом, чтобы поймать, если Тэхён все-таки упадет. От этого такое чувство в груди, что даже дышать трудно. Приходится сглотнуть его вместе с комом в горле. А потом протянуть руку к стеблю. Лепестки шевелятся, едва слышно трещат льдом, боятся, кажется, и хочется их успокоить, но Тэхён не знает как. Пальцев касается холодная дымка тумана из самой сердцевины бутона, расползается легкими мурашками по коже. А потом Тэхён все-таки свой цветок рвет. И крепко жмурится. Ничего не происходит. — Ты его поджарил. Распахивает глаза. Чонгук глядит на него привычно внимательно, с тенью улыбки. Руки на груди сложил, смотрит из-под своего капюшона, дергает уголком губ. Тэхён переводит озадаченный взгляд на цветок в своей ладони. Рыжий такой, огненный, согревшийся от жара амулета. Тот, видимо, так стремился защитить хозяина от холода, что… перестарался. — Вот же, — пылающий цветок обжигает кожу, пальцы машинально разжимаются, и рыжие лепестки с шипением падают в снег, замораживаются и синеют от холода. Чонгук фыркает. Кажется, смех сдерживает. Тэхён с досадой отряхивает руки, тут же перешагивая расцветший зимними красками цветок. К магу своему торопится. — Не смешно, — морщит нос, — я ошибся с дозировкой пыльцы. — Я заметил. А Чонгук протягивает ладонь, чтобы перехватить Тэхёна за запястья и притянуть ближе. Под крону хрустального дерева притянуть, за завесу снежной листвы. Остужает обожженную кожу, снова хмыкает. Ну вот не смешно же. А стоит такой довольный, будто Тэхён дракона убил, а не цветок подплавил. — Мог хотя бы ради приличия посочувствовать. Хотя ему, наверное, приличие незнакомо, оттого он и молчит. Ведет костяшками пальцев по щеке — они у Тэхёна сейчас горячие, вспыхнувшие. От Чонгука вспыхнувшие, не от амулета. От него только жарко, все-таки и правда переборщил с дозировкой. Грудь привычно сдавливает, сердце колотится, и Тэхён, с улыбкой прикрывая глаза, только отстраненно думает, что никогда, наверное, не сможет реагировать иначе. Не когда Чонгук касается так, будто перед ним не человек стоит, а что-то настолько непостижимое и хрупкое, что и правда может рассыпаться от прикосновения. Ощущать себя слабым всегда неприятно, но приятно чувствовать трепет в таких даже совсем обычных прикосновениях. Понимать, что это вовсе не страх навредить. Это — чистое восхищение. Любовь. Зимняя такая, с инеем на коже, холодная. С самым черным взглядом, темнее ночи, но гораздо теплее вьюги. Тэхён Чонгука собирает в памяти по узорам: завиток улыбки в одних только уголках губ, линия густых бровей, снежинка родинки под нижней губой — почти искусство. Почти зима в ее человеческом обличии, такая долгая-долгая, бесконечная. В магическом пространстве они идут только по полгода, а у Тэхёна она не заканчивается. И от этого так хорошо, что хочется заплакать от счастья. Тэхён запрокидывает голову, отстраненно рассматривая покачивающуюся листву хрустального дерева над головой. Всматривается. По привычке ищет. Раньше так сильно хотелось найти два одинаковых листа, проверить легенду, исполнить мечту, исчезнуть уже наконец. Стереть себя из памяти каждого и застыть снежинкой, узором инея на щеке Чонгука. — Я так и не нашел, — с улыбкой. Чонгук тоже смотрит. Ему до таких легенд никогда не было дела, Тэхён знает. Хотя весь курс все равно любил байку о том, что именно хрустальное дерево даровало Чонгуку его невероятную силу. Слово «нечистокровный» просто боялись произнести вслух. Дашь имя — и оно станет явью, да? — Я находил. — Что? — удивленное. — Серьезно? Хотя Тэхён, наверное, не удивится, если узнает, что произошло это чисто случайно. Что их даже не стремились найти, а они взяли — и нашлись. Чонгук отрывает взгляд от кроны. В глаза теперь заглядывает. По ощущениям, просто гипнотизирует. — Да, — кивает. — Желание загадал? — с улыбкой. — Загадал. — И как? — Тэхён действительно любопытствует. Склоняет голову к плечу, ведет языком по губам, тут же их прикусывая. — Сбылось? Тишина. Слышно, как шуршит осыпающийся снег, как хрустит иней, коварно ползущий по коже, и в голове в такие моменты всегда туман, каша. Чонгук поэтому всегда пытается свой лед контролировать, но иногда не получается. Это всегда в особенные моменты происходит, совсем интимные, когда что-то на грани, когда тяжело держать себя и свои чувства, и Тэхён никогда не устанет повторять то, как ему это нравится. До головокружения. В эти мгновения мир просто концентрируется в одной точке, в черных зрачках внимательных глаз, на сжимающих талию ладонях, на уголке губ, дрогнувшем в попытке улыбнуться. По венам гуляет зима, в мыслях шарится вьюга и так хорошо-хорошо. Жарко. — Сбылось. — А что загадал? Не отвечает. Только опускает какой-то тяжелый, почти поверженный вздох и тянет за собой за запястье. Выводит из-под зачарованной кроны, ведет вдоль расчищенных дорожек, белых пушистых сугробов. Двери в общежитие перед ним распахиваются, и Тэхён только затаивает дыхание каждый раз. Глядит в спину и не может перестать улыбаться. Что загадал? Чонгук весь такой, как его магия, молчаливый, следующий, холодный, но именно от того и теплый до мурашек по коже. Комната его — редкие мазки света сквозь плотно зашторенные окна, росчерки инея на стенах, мороз белоснежных простыней и тепло повалившихся на нее тел. Чимин говорит, что Тэхён — мазохист, потому что любит ходячий холодильник, но ему не понять. Возможно, никому не понять, только одному Тэхёну и понять, что же это за холод такой, что всегда так жарко в сердце, что дышать нечем. Возможно, даже самому Чонгуку не понять. Он тоже Тэхёна мазохистом считает. Об этом он сообщает скорбно, когда, восседая на своей снежной перине, наблюдает за тем, как его лишенный инстинкта самосохранения парень собирает иней с рук мага, чтобы тот обязательно перекинулся узорами на ладонь. И улыбается еще так довольно, демонстрируя Чонгуку, что у последнего снова в глазах полная обреченность. Бессилие. Перед этим бесстрашным человеком бессилие. Этот бесстрашный человек боится темноты, щекотки, но обожает мороз, лезть руками, головой, ногами и просто всем собой, куда точно не стоит. Еще губами любит лезть, но конкретно поцелуи Тэхён не считает какой-то величайшей опасностью. Он в принципе Чонгука не считает величайшей опасностью. Любит, наверное, потому что? Ну а как его не любить? Возможно, права была мама, и у Тэхёна просто судьба такая. Возможно, ему и правда надо было обязательно поступить в академию, на курс магов, встретить там своего нечистокровного, жутко опасного, холодного, влюбиться по самые уши, а потом все-таки найти себя. Может, не в самой магии, Тэхён же все-таки человек, но в ее подобии. В том, как красиво расползаются по радужке у Чонгука инеевые узоры — они же теперь всегда встречают с утра на стекле, даже летом, они же ластятся к рукам и совсем не морозят. Хотя Чонгуку все равно кажется, что морозят, и он, наверное, от этого всегда пытается этот лед своими губами отогреть. Впрочем, Тэхён никогда не сопротивляется. Ему и незачем. — Я если что все равно смогу от тебя защититься, — пожимает плечами, поправляя браслет на запястье Чонгука. Тот сидит на кровати, привалившись спиной к стене, снова разглядывает своим нечитаемым взглядом из-под ресниц. Приятно до мурашек по коже, — победить не смогу, но ослабить одними этими, как ты выражаешься, — вскидывает руку, побренчав своими оберегами, — побрякушками — еще как. Видал, как я цветок поджарил? Чонгук хмыкает. Не потому что не верит, наверное, а потому что это просто забавно. Кто еще осмелится угрожать нечистокровным магам? Их же не дай бог разозлишь, и те весь мир на своей злости подорвут. А Тэхён не боится. Никогда не боялся. — Да что ты? — смеется еще. Отталкивается лопатками от стены, приближается к лицу Тэхёна. — И почему же ты до сих пор ничего не сделал? Улыбка у него совсем бессовестная, и взгляд черный, но ласковый, покорившийся, наверное. Тэхёну, может, и не удалось овладеть магией, но зато удалось обуздать настоящую зиму. Таким никто похвастаться не может. А он может, но не будет. Счастье все-таки — любит тишину. Он от этого и замолкает, опускает взгляд на его губы, прикусив свою, смущается. Наверное, пройдет еще не один год, когда перестанет, а пока только так. Когда совсем близко, так, что даже голова кружится, а Чонгук даже не пытается улучшить ситуацию, только блестит смешинками во взгляде. От него полосами расползается иней, нежно целует руки, холодит лопатки, плечи, опаляет колючим жаром щеки. Каждый раз ощущается как в первый. Голова кружится от маны, в глазах мутнеет, но это всегда приятно, и, как бы Чонгук ни переживал, от этого, наверное, никак не уйти. Тяжело все-таки сдерживать свою силу, когда она напрямую сопряжена с чувствами, а их — много. Даже слова не нужны. И у Тэхёна каждый раз как-то даже болезненно обрывается сердце, стоит Чонгуку сделать так: как когда по всем поверхностям расползается зима, когда между ними расстояние вздоха. Громче любых признаний в любви. — Возможно, — тихо выдыхает, — потому, что не хочу?.. Чонгук улыбается уголками губ. Всегда так делает. Еще прикрывает глаза, почти смакуя слова, крепче сжимает пальцы на бедрах Тэхёна, и последний знает, что это значит. — Сумасшедший, — шепотом. А губы у Чонгука все еще очень холодные. И это все еще ужасно приятно. — Так все-таки… — на сбитом вдохе, — что загадал? Улыбка Чонгука холодит шею, сползает зимними поцелуями к ключицам, и думать становится еще тяжелее. Тэхён и не пытается: откидывается головой на подушки, прикрывает глаза. Судорожно дергается кадык, и на него тоже ложится морозный поцелуй. — Какая разница, что загадал? — у него даже голос улыбается в это мгновение. — Главное, что сбылось, — нависает сверху, в глаза заглядывает. Жадно, черно, почти порочно. И никакой лес забвения не нужен, чтобы действительно забыться. Тэхён и забывается. Выдыхает воздух из легких, подставляя всего себя под поцелуи, сам гуляет улыбками по промерзшей коже и больше не думает. И правда не важно что. Важно, что сбылось. И, что его зима теперь никогда не закончится. Обнимет снежным покрывалом и спрячет ото всех бед. Проморозит до самых костей и спалит дотла. Прекрасный контраст. Главное — совсем уж не увлекаться. А то все-таки заболеть можно. И надо еще сделать Чимину уже лекарство, а то тот совсем уж изведется, пока дождется. Об этом думается недолго, даже вскользь, потому что потом мысли пропадают и вовсе. Тоже обычная ситуация. Возможно, трезво думать рядом с Чонгуком Тэхёну в принципе не дано. Возможно, он все-таки и правда болен. Очень-очень, оттого и целоваться с ним, холодным, зимним и промерзшим, не страшно. Зараза же к заразе не цепляется. А остальное неважно. По крайней мере сейчас. В будущем, возможно, будет еще много чего и опасного и не очень. Будут первые возгласы вновь спустя много лет почувствовавшего настоящий человеческий голод Чимина, его голубые, тоже будто льдистые радужки счастливых глаз, не очень счастливые Юнги — но это просто для вида. Будет первое знакомство родителей Тэхёна с Чонгуком, обморок матери и всех его четырех сестер одновременно, шок отца и издевательский смех Чимина и десяти оставшихся братьев Тэхёна. Хором гоготать будут. Много чего будет, на самом деле: и выпускной, и новые цели, и знакомства. Наверное, из прежнего всегда будет только Чимин и Чонгук. Хотя у Чимина своя судьба, Тэхён помнит. И почему-то ждет ее с зудящим нетерпением. Стоит запутать пальцы в волосах Чонгука — тоже всегда холодных, но мягких, как снежинки, изморозью покрывшие окна — и звенят, пересыпаясь, переплетения амулетов на запястье. У Тэхёна их много, но ни один из них не дает возможность видеть будущее. А ему и не нужно. Будущее, оно же как книги: всегда интереснее, когда не знаешь конец. Оттого Тэхён в него и не заглядывает. Долго ли еще ждать, недолго — без разницы. Пока Чонгук его обнимает, распуская по коже инеевые узоры — своей, Тэхёна — ничто не имеет значения. Только бесконечно белая, холодная, но прекрасная зима за окном. И Чонгук. Зима его личная. Покорившаяся.