Невинность

      Раньше на «Тулпаре» летала молодая медсестра Анечка: робкая, неуверенная в себе, постоянно прятала мокрые глаза. Но два месяца назад она ушла в декретный отпуск. Кажется, забеременела от уголовника, которого ждала целый год, и теперь вот…       Весь коллектив ей соболезновал, но обещал помочь, а Анечка почему-то обиделась.       — Он хороший! — говорила она, страдальчески заламывая руки. — Я его изменю!              Керли хотелось взять ее за грудки и кричать: «Очнись!» Но спорить с Анечкой напрасно, а жалко.       За неделю до вылета молодая мамочка, вся в присыпке и с расплывающимся на футболке пятном грудного молока, с счастливой улыбкой показывала фотографии со свадьбы.       — Это вот этот вот? — неуверенно спрашивала Дженни. — У него рожа вся пропитая!       — Он не алкоголик, — плаксиво не соглашалась Анечка. — Там у всех так было!       — И он даже на вашу свадьбу не соизволил побриться? — засмеялась Дженни. — Еще и стоит так, будто в штаны насрал…       — Дженни, хватит, — Керли сжала ей плечо.       — На правду не обижаются!       А вот Анечка обиделась, обозвав их змеиным клубком. Но быстро не выдержала и простила.       К «Тулпару» же прикрепили нового медика. Им оказался молодой несобранный парень, к длинным и влажным волосам которого так и хотелось прицепить пышный бант. Даже имя у медбрата оказалось каким-то девчачьим — Анастасий. Специально что ли его такого к ним выбрали?       Ресницы у Саши отбрасывали длинные тени на глубоко несчастные глаза, когда он робким голосом шептал словно так, чтобы его никто не услышал:       — Девочки… Если у вас возникнут… проблемы по… ну… женской…части, то вы можете ко мне… обратиться.       Его предложение встретили молчанием и неловкими кивками:       — Да, разумеется да, конечно, обязательно, да, да, да…       Как специалист Саша оказался ничего — только руки у него тряслись, когда мерил давление Керли и случайно касался ее большой груди.       Теперь без лифчика нельзя было ходить по кораблю.       Еще к ним в самый последний момент подселили стажерку, и в первую же неделю полета Дженни осознала, что Дайске тупая, как пробка, и говорить ей можно что угодно.       — Она ко мне подходит, значится, — Дженни захлебывала смехом, — и спрашивает: «Тетенька, а где у вас здесь сортир?» Ну сортир, понимаешь? На корабле? Да? Я ей и говорю: «Тут у нас система хитрая. Все на метане работает. Если не там что-то сделаешь… Все взорвется! Так что ты аккуратненько бери пакет с кухни и делай свои дела. На землю прилетим — на вахту сдашь! Там учет». На метане, да? А она поверила!       — Это, конечно, хороший рассказ, но в протокол я так не запишу, — Керли улыбнулась, сбрасывая с плеча толстую косу.       — Тогда не знаю, — Дженни облизнула вмиг пересохшие губы. — Напиши, что…       Договорить ей не дала открывшаяся с шипением дверь и торопливо-сбивчивый голос:       — Я вам не помешаю? — в каюту заглянул Саша, и тут же отвернулся, покраснев.       — Стучатся надо, — миролюбиво заметила Керли. — Мы зайдем к тебе через десять минут, хорошо?       Он издалека пробормотал извинения, шаркая тапочками по ребристому полу.       — Помоги мне застегнуть, кажется, он сел при стирке, — Керли изогнула руку, дергая кружевной лифчик за крючок на лопатке.       Вот у Дженни таким проблем никогда не было — дай боже первый размер не позволял носить даже самые маленькие бюстгальтеры. Но она все равно подошла к подруге со спины.       — Наклонись.       Прижимаясь со спины к Керли у нее невольно появились мысль, что если бы только у нее только был член между ног, а не это уродливое недоразумение, то она бы сейчас непременно нагнула подругу. Еще сложнее было не думать об этом потому, что она сейчас буквально мяла грудь Керли, как обычно делают парни с девушками перед сексом. Да, роль парня сейчас ее определенно привлекала.       — По-моему ты чем-то не тем занята, — подметила Керли. — Серьезно, хватит уже мять, давай застегивай.       А вот если бы они обе были парнями? Было бы определенно проще. Дженни могла бы взять Керли силой, а Керли бы ей все простила, потому что они лучшие подруги. А потом они бы пошли на свидание. И Дженни даже не знала, какая из частей ей нравилась больше.       А она-то думала, что не будет в ее голове более странных мыслей, чем стать парнем.        — Я застегнула на последнюю клипсу, — помедлив произнесла Дженни, справившись с проклятой застежкой. — Но тут все правда на честном слове держится.       — Знаю, но что поделать.       — Подожди, давай я тебе грудь уложу в лифчике.       — Не надо, щекотно! — воскликнула она, срываясь на визг. — Ты слишком увлекалась!       Поиграть в недотрогу, сделать так, чтобы у Дженни дымилось то, чего нет — это все излюбленное занятие Керли. Но прелесть совместной изоляции в том, что Керли всегда соглашалась.       Дженни повалила подругу на постель, ласкаясь к румяной щеке лбом, словно кошка. Между ног сразу стало жарко, липко и тягуче. Рука невольно легла на ширинку, и сразу стало легче. Пальцы сами знали что делать, массируя напряженную промежность. Дженни закрыла глаза и только слышала страстный шепот: «Девочка моя… Ты такая красивенькая, хорошая…»       И зачем боги наградили тебя такой пышной грудью, Керли? Насколько же она, наверное, сама выглядела жалкой и возбужденной по сравнению с подругой.       Мысли рассыпались, словно хоровод лебедей, и эта избранная красавица теперь лежала на спине, а возбужденная Дженни лежала сверху, вдыхая ее запах и заводясь все сильнее. Подруга запрокинула голову, закатила глаза, одновременно стараясь и прижать Дженни ближе, и отстраниться от сенсорной перегрузки.       У Керли глаза синие-синие, похожие на горечавку.       — Почему горечавка? — расстроено протянула Керли, когда Дженни сказала ей это. Не понравилось Керли это слово. — Горечавка, горе. За что так цветочек обозвали?       Но Керли с улыбкой обнаруживала в этой прямолинейности, порой скользящей в откровенное хамство, некое странное очарование.       — Это прекрасно, но нам правда пора идти, — прохрипела она, пропуская через трясущиеся от напряжения пальцы сальные волосы Дженни. — Я знаю, что мы так долго можем.       Порой Дженни подпирала шваброй дверь в комнате с раковиной — язык не поворачивался назвать ее ванной, — спускала комбинезон до колен и смотрела на себя. Ей не нравилось как в противном мерцание потолочных ламп искривлялись глубокие растяжки на и без того уродливое теле. Покрытые жесткой щетиной половые губы не вызывали ничего, кроме ассоциации с уродством. Она ненавидела свою нихрена не аристократичную бледность, короткие, слипшиеся от пота волосы. Острые черты лица, будто их вырубали топором, над верхней губой росли короткие волоски. Оттягивая пальцем щеку Дженни с неудовольствием смотрела на щель между зубами и цыкала.       Дженни умела грубостью ответить на грубость, не позволяя ей затронуть её душу и сразу забывая о том, что могло бы её огорчить. Она не испытывала страха причинить боль тем, кто сам того заслуживал, и, если кто-то переходил границы, могла без колебаний поднять кулак в ответ…       …но перед самой собой она оказывалась бессильна.       Однажды Дженни разбила зеркало, и не смогла толком объяснить почему.       — Аккуратней надо быть, — говорил Саша, доставая осколки, похожие на куски подтаявшего сахара. — Поскользнулись?       — Не, в поворот не вписалась, — мрачно произнесла Дженни.       — Тогда я сейчас, спиртиком. Подуть?       — Я что, девочка?!       — Да? — с волнением переспросил медбрат, ерзая под похолодевшим взглядом. — Ну, я про… биологический… пол.       — На себя посмотри.       — А что… я?       — Баба, — с презрением выплюнула Дженни.       — Это мне женщина говорит? — спросил он едва слышно.       — Дай сюда, — женщина отобрала у него бутылку со спиртом. — Сама сделаю!       — Но я просто… хотел, чтобы вам не было… больно.       Дженни цыкнула на него, но ругаться перестала, потому что заметила, что Керли стояла в дверном проеме, облокачиваясь плечом на косяк.       — Что за крики, Дженни? Кто тебя порезал? Кого мне убивать?       — Да зеркало уже не выстояло.       И вот так всегда.       Рядом с Керли вся злость отступала, уступая место едкому раздражению: за то, что не могла держать эмоции, за то, что разбила зеркало.       За то, что неидеальна, как Керли.       Почему ее не преследовали, не унижали? Почему она могла позволить себе в обыденной жизни носить платье и каблуки, и не испытывать смущения, будто ты проститутка? Почему носила розовые вещи и никто не сомневался в том, что она отличный пилот? Почему встречалась с мужчинами? Почему она могла позволить себе быть счастливой?       — «Вы листаете журнал и видите фотографию обнаженной женщины…», — начал зачитывать вопрос Саша.        — Это тест на лесбиянку или психическое здоровье? — Дженни выгнула не выщипанную бровь.       — Получается, что оба варианта, потому что они потом идут в национальную статистику… Вот, мне тоже очень неловко, поверьте. Так вот, «…вы смотрите на нее и думаете: «Это что, я?». Да или нет? Почему?»       — Нет.       — Почему?       — Очевидно, я бы не стала ни перед кем обнажаться, особенно на камеру, — и зачем-то добавила. — Я не потаскушка.       Саша прекратил записывать и взглянул на нее:       — Это вы к чему последнее?       — Записывай так, — мотнула головой Дженни.       — Это очень твердая гражданская позиция, — медбрат улыбнулся. — Возможно, вы бы хотели поговорить об этом?       — Нет.       — Я никогда не осужу. Просто знайте, что если вам будет страшно или одиноко, то вы знаете куда прийти…       Но Дженни и так знала куда ей идти: к Керли. Она ее никогда не осуждала, и, позволяя класть голову на колени, приглаживала сальные волосы. В такие моменты Дженни вдыхала запах женских бедер и думала, что многое бы отдала, чтобы трахнуть ее сейчас.       А платья Керли шли больше, чем штаны. По ночам Дженни вспоминала, как ветер поднимал ей юбку, обнажая стройные загорелые бедра, и как Керли пыталась удержать ее подол.              Помнится в двенадцатом классе Дженни принципиально решила пойти на выпускной в камуфляжке и свитере, но Керли ее всячески отговаривала:       — Зачем ты хочешь испортить фотографию?       — Мне похер на них.       — А на меня? Я ведь там тоже буду.       Дженни поджала губы: с козырей зашла значит? На такое аргументов у нее нет.       — У меня нет ничего красивого.       — Давай ты придешь ко мне часов в десять. Десять утра, разумеется. И мы с тобой соберемся. Я тебе что-нибудь дам из того что ты «не любишь», — она показала кавычки пальцами с розовыми ногтями.       Ну как отказать ей?       Керли отдала самое лучшее — красное платье в крупный горошек по колено.       — Затмишь меня. Иди голову намочи, я тебе бигуди сварю.       — Такое короткое?       — Оно до колен и без декольте вообще, не дури! Если тебе не нравятся короткие рукава, то найдем перчатки. И даже священник не придерется.       — Нет, Керли, это плохая идея. Надо мной будут смеяться. У меня руки широкие, — говорила она с грустью.       — Ну один раз в жизни можно? Чтобы запомнить.       Этот выпускной и правда запомнился надолго. Дженни показалось, что осмелившийся пригласить ее на медленный вальс парень косо смотрит волосатые ноги, скрытые гольфами, и она выбила ему челюсть. По большей части это хорошее воспоминание, потому что криков-то было!       Но больше платья Дженни никогда не надевала.       А знаете кто вопреки всем уставам ходил на корабле в юбке?       Дайске!       Девочка постоянно жаловалась на жару, на сохнущее от сухости горло, еще и завязывала рубашку на груди узлом. Узнав о наклонностях экипажа пыталась совратить Дженни что-ли? Поэтому сидя за общим обеденным столом, она смотрела куда угодно — на желтоватое пюре в тарелке, не напоминавшее своим видом ни одну из круп, известных человечеству, на выцветшие плакаты, — только не на вертящуюся юлой Дайске.       — Я не могу с ней! — жаловалась Свонси, — Я ей сказала принести бумагу А1, и знаете что?! — она потрясла в воздухе смятым блокнотным листом. — Что это за туалетка блять?!       — Но А1 — это же самая маленькая, — оправдывалась Дайске.       — Подтереться этим только можно! Как ты вообще живешь? — Свонси грузно откинулась на диване. — Что ты понимала: дома меня ждет пять паразитов. Четыре мои и один муж. Я в командировках чтобы отдыхать от готовки, стирки, уборки! А мне, получается, руководство ребенка с собой вручило?!       — Вообще-то я не бестолковая, честно, — Дайске заложила за ухо выбившуюся прядь. — Согласна, я тоже лететь не хотела. Меня заставила мама, а у меня сборы летом.       — Что за сборы? — спросила Керли.       — Я вообще-то тоже капитан, — без ложной скромности сказала Дайске. — Только чирлидеров. Мы вот так вот.       Она привстала на коленях и томно состроила раскосые глазки, соблазнительно провела рукой по загорелому бедру, имитируя раздевание, сжала руки, приподнимая грудь.       У Дженни екнуло сердце.       — Это точно не стриптиз? — холодно поинтересовалась она.       — Нет, я таким не занимаюсь, — ни на секунду не смутившись ответила Дайске. — А вот вам бы пошло.       Дженни резко встала.       — Повтори, — на лице заходили жеваки.       — Дженни, не надо, — Керли крепко ухватила ее за шершавую и напряженную, как лапа хищной птицы, ладонь.       — Девочка сглупила, — шипела на нее Свонси. — Тебе тридцать, а ей семнадцать, ты ей реально доказывать что-то будешь?        А Дженни ведь сама не могла объяснить, почему ее буквально трясло от кипящей злости. Дайске ведь часто могла сморозить глупость по типу: «Как вас правильно называть? Пилотессы или пилотки?» Но это задела как личное оскорбление.       — Я сказала, что у вас отличная физическая форма, я уверена, — Дайске сглотнула. — И красивая талия. Шест под вами не сломается.       — То есть мне дополнительные прокладки взять не разрешили из-за перевеса, а пятьдесят килограмм…       — …сорок пять!       — …бесполезного мяса подложили?       Она сжала кулаки, но не ударила, а просто ушла. Стало настолько тихо, что можно было услышать, как скрипит Саша ручкой о бумагу в медпункте.       — Почему она такая? — тихо спросила Дайске.       — Не бойся ее, она хорошая. Просто настроение бывает плохое. Спасибо за еду, я пойду поговорю с ней.       Керли нашла подругу на рабочем месте: Дженни откинулась на стуле и что-то бормотала себе под нос, как в горячечном бреду.       — Что происходит? — осторожно спросила Керли.       — Ничего.       — Дженни, ты можешь мне довериться…       А знаете, кто еще так говорил?       Саша, когда они ночью вместе с Керли разглядывали ночной дисплей!       Он тоже обещал поддержку. Керли же явно с ним флиртовала, иначе на что это похоже? Такая выходка подруги Дженни не смутила. А злобу в свою очередь — крайне распалила.       Раньше, когда Керли рассказывала, как весело провела выходные со своим «другом», Дженни вспоминала свои, когда она утопала в диване. Одна. А хотелось не одной. И когда очередной парень бросал Керли, Дженни с удовольствием подставляла плечо для слез и чтобы ее коснулись по-особенному.       — Но ты-то меня не бросишь?       — Нет, никогда.       И теперь Дженни следила. Скорее даже выслеживала медбрата в коридорах. Тогда она впервые ощутила в себе сталкерскую жилку. По итогу ей ужалось зажать паренька в его же каюте. Она приперла его к стенке так, что ткань несчастного комбинезона жалобно затрещала по швам.       — Куда пошел ночью? К Керли в каюту, да? — горячо прошептала она ему на ухо, приставив заточку из зубной щетки к горлу. — Ты знаешь, это даже не странно.       — Отпустите, — Саша попытался ее оттолкнуть, водя ногами в воздухе, и только чудом Дженни не распорола ему сонную артерию.              — Ну давай, оттолкни, ты же здесь парень, — рассмеялась Дженни.       — Это неправильно. Пожалуйста, давайте это забудем!       — Молчи, — она сдавила ему глотку до булькающих звуков, как журчание воды в сифоне. — Сейчас я тебя отпущу и ты не издашь не писка, иначе пол поцелуешь. Ты знаешь, я не обламаюсь.       Дженни отпустила, и Саша мешковато упал на пол. Продолжая угрожать заточкой, его затащили обратно. Дженни насела ему на бедра, буравя взглядом пах.       — Ну что, насильник, будешь насиловать?              — Нет, нет, не буду, — выговорил медбрат с пыткой, упираясь пятками в пол и пытаясь отползти подальше.       — Будешь.       «Самый идиотский, блять, секс который только можно придумать», — Дженни потянулась к пряжке ремня. Прохладный воздух лизнул бока и промежность.       Саша замер и посмотрел на нее, переводя дыхание. От ужаса, неверия и немного от обиты его потряхивало.       Ведь не могло быть так!       Но обнаженная по пояс Дженни стаскивала с медбрата штаны. Она трогала, сжимала, щупала везде и это ощущалось по меньшей степени погано. Он брыкался, но попытки были ничтожны. Кричать медбрат даже не думал: что он скажет? Она сама ко мне полезла, а я не смог ее отпихнуть?       Может, не так уж и не хотел ты этого?       — Что? Засмотрелся?       Дженни накрыла его своим телом. Короткие, но острые ногти с грязной каймой царапали грудь междуножье.       — Не-е-т.       — Не маши головой, иначе сделаю больно, — за этим последовал плевок и удар.       Дженни сделала рукой еще пару фрикций, плюнула на вялый член и попыталась принять его в себя. Она все еще крепко держала парня за пестреющую от синяков руку, хотя реальной необходимости не было — медбрат закрыл глаза и попытался абстрагироваться: пускай, наиграется и уйдет. Тело повисло в прострации, двигаемое за веревки, как марионетка. Дженни не чувствовала удовольствия, но наблюдая за душевной болью другого она злорадствовала. И так увлеклась, что пропустила момент:       — Дебил, — зашипела она.       Смесь спермы и выделений набилась под крайнюю плоть, размазалась по половым губам и неровно налипла к бедрам, точно вспененные сливки. Но по запаху — гораздо хуже.       — Что, еще раз подойдешь к ней?       — Так вы любовницы? — грустно заметил он. — Если бы я знал, если бы…       — Молчать.       — Я никому не скажу…       — Я, можно сказать, благо тебе сделала. Скажи спасибо, — она ожидающе уставилась на медбрата.       — Спасибо, — прошептал он.       — Видишь вон ту швабру? Еще раз подойдешь к Керли, и в жопе у тебя окажусь уже не я.       Дженни считала, что ничего такого не произошло: с этого тщедушного заморыша ничего не станется. Наоборот — это она жертва. Саша ее заставил это сделать свои крайне вызывающим поведением. Он должен был быть готовым к такому исходу, если собирался лететь с женщинами. Лучше бы и дальше не высовывался из своего медотсека.       И это помогло.       Медбрат действительно больше ни с кем не разговаривал, и казался еще более отстраненным. Она про себя смеялась: все-таки испугался швабры, педик.       — Знаешь, я беспокоюсь. Саша в последнее время даже на обед не выходит и ест один, ни с кем не разговаривает, — Керли задумчиво потерла лоб. — Ты что-нибудь ему говорила?       — Почему я?       — Давай не будем, я тебя уже давно знаю. Он от меня убегает, понимаешь? Это ненормально.       — Не хочет значит! Почему ты опять винишь меня?       — Я тебя не виню, просто знаю, что ты…       — Бываю грубой, да?       — Мягко сказано.       — А еще я отвратительная, мерзкая, что там еще обычно говорят?       — Нет, я совсем не это хотела сказать.       Вместо ответа Дженни крепко обняла ее, зыркая через плечо глазами на появившегося из-за углу медбрата, мол, ты еще тут.       Но теперь самочувствие с каждым днем становилось только хуже. Проклятые отеки сделали тело еще уродливее, а тошнота иногда мучила так, что Дженни не могла заступить на вахту, засыпая около туалета.       — Либо у тебя ротавирусное, во что я слабо верю, либо ты беременна, — Керли сложила руки на груди. — И выбор здесь не большой. Повторю вопрос: что у вас произошло?       Дженни ничего не ответила, огрызаясь и стараясь уйти.       — Ладно, можешь не рассказывать, — вздохнула Керли. — Есть вопрос получше. Что ты делать собираешься?       — Рожать? — зло переспросила Дженни.       — Это понятно, лететь нам еще девять месяцев. Не вешалкой же аборт делать. Но я имею ввиду свадьбу, дальнейшую жизнь? Ты должна взять ответственность.       Вдруг Дженни всхлипнула и упала на нее, рыдая навзрыд. Челюсть тряслась так, что зуб не попадал на зуб. В голове царила такая пустота, что хотелось завыть.       — Подожди, — осеклась Керли. — Есть что-то, о чем я не знаю?       Тело в ее объятьях дернулось, исходясь на истошный вопль, словно птицу пронзило стрелой в сердце. «Да, твоя подруга оказалась круглой дурой, — Дженни крупной дрожью била истерика. — Прости, прости меня, я запорола нам жизнь».       — Он тебя изнасиловал? — с ужасом в глазах прошелестела Керли.       Еще никогда она не видела, чтобы Дженни так плакала. Когда она разбила       Дженни невольно кивнула, подтверждая странную догадку: да.       Ответственность ведь как шоколадка — поэтому ее лучше разделить на всех.       — Я с ним поговорю, — твердо заверила ее подруга.       Она еще никогда не выглядела настолько серьезной, собранной и разозленной, и Дженни испугалась.       — Не надо.              — Нет надо.       Вырвавшись из цепких объятий, Керли стремительно пошла к медотсеку. Дверь ей открыл заспанный Саша. Медленно моргая он уставился на нее.       — Я все знаю и про тебя и Дженни, — холодно отчеканила Керли.       Медбрат сразу сжался, отступая назад, печально понурился.       — Ну, раз вы все знаете… Вы же понимаете, что это не я, что она сама захотела, — пробормотал он.       — Это мерзко звучит, — Керли брезгливо поморщилась. — Значит ты подтверждаешь это?       — Да… думаю.       — Значит как только мы окажемся на земле, тебя заберет полиция.       — Что? — парень замер. — Нет, нет, тут ошибка! Вы все не правильно поняли. Я могу объяснить что произошло!       — Ну?       — Я не хочу чтобы это так звучало, но она пришла ко мне и…       — Сама пришла, да? Как это мерзко звучит. Послушай, я знаю Дженни уже пятнадцать лет, она не стала бы мне лгать. Ты видел как она убивается? Я верю ей, она меня никогда не обманывала.       Саша поджал губы: подкрепить слова ему было нечем. Все, что он скажет будет звучать как оправдание, причем достаточно глупое. Он даже пауков никогда не убивал, а тут такое обвинение. Мама всегда договорила, что мягкий характер — это неплохо, но теперь выходит, что не всегда и не везде. Как жаль, что рассказы про свою жизнь не являются серьезными доводами.       Как-то быстро все об этом узнали. В знак солидарности с Дженни теперь с медбратом никто даже разговаривать не хотел. Смотрели с осуждением, и Свонси никогда не оставляла Дайске одну.       Оставалась только надежда на то, что удастся договориться с Дженни, но каждый раз, когда он пытался к ней подойти, она убегала и запиралась на рабочем месте.       — Мы же оба знаем что произошло, — медбрат прижался к титановой пластине двери. — Давай не будем? Если хочешь я… заберу ребенка себе… Мы забудем обо всем… Я… Ты обо мне никогда не услышишь… Или тебе нужны извинения?       — Нет. Уходи или я закричу.       Ну не могла же Дженни быть настолько мелочной, что хотела сломать жизнь и себе, и Керли, и ему только потому, что ей что-то не то показалось? Хотелось в это верить.       Психическое состояние Дженни стремительно ухудшалось, и крыша у нее съехала чуть сильнее, чем она обычно привыкла. Мысли о грядущих последствиях не давали ей спокойно спать, существовать, дышать.       Иногда сидя за пультом управления и наблюдая, как мигали ей лампочки, она ощущала движение внутри живота. Что-то двигалось там к глотке, душило. Невольно Дженни думала: «Если я умру — никто не пожалеет. А если умрем все — никто ничего не узнает…»