Молчание на двоих

Тишина — это состояние спокойствия звука, также называется безмолвием. Некоторые ошибочно считают, что тишина и вовсе — полное отсутствие звука. Но услышать это для здорового человека не представляется возможным, во всяком случае, он будет слышать биение своего сердца и течение крови по кровеносным сосудам. Укё со своим сверхчувствительным слухом никак не мог позволить себе «тишину». Разве что получалось иногда дистанцироваться и насладиться своим возможным минимумом. И этим он мог побаловать себя по ночам, за деревней. Смыть с тела дневную какофонию звуков. Расслабиться. Он давно приметил себе укромное место на берегу недалеко от деревни. Весьма непопулярное у местных жителей — чтобы добраться туда, надо пройти куда дальше, да и заметить за огромными поваленными соснами клочок песка было не просто. Отличное место, чтобы ненадолго спрятаться от мира. Укё глубоко вздохнул и снял свою кепку. Аккуратным движением он положил головной убор на песок, туда же со всей мягкостью последовали колчан и лук, а затем сумка-мешок и одежда. Было приятно снять с себя оружие, пусть с ним он чувствовал себя увереннее. Словно вместе с луком он снимал с себя образ воина, обязанности одного из пяти генералов. А после погружения под воду станет еще легче — он станет собой. Станет никем и всем одновременно. Весь мир с его разнообразием звука ненадолго притихнет. Замрёт. Он избавился от белья, осторожно сложив его на песке и пошел к воде. Ноги почувствовали приятное тепло, за день вода достаточно прогрелась и теперь была куда более комфортная, чем ночной воздух. На самом деле, ему было бы неплохо и в холодной воде, военная подготовка обязывала быть приспособленным к любым условиям. Но понежиться в приятном тепле... Легкое нетерпение подтолкнуло вперед. Сделав пару заплывов он почувствовал, что становится все менее напряженным. В деревне сейчас было особенно неспокойно, все переживали от грядущего полета в космос. Он выдохнул. А теперь пора приступить к лучшей части вечера: сделать медленный вдох и погрузиться под воду. Было приятно перестать слышать что-либо кроме звуков собственных движений и мерного биения сердца. Сосредоточиться не на работе, а на себе. Признаться, ради этой крохи удовольствия он и приходил сюда каждый день. Его с детства учили заботиться об окружающих: быть хорошим старшим братом, быть послушным и любящим сыном, быть ответственным гражданином и хранителем порядка. Слушать и слышать всех вокруг. И…он устал. До окаменения мир был слишком громким, гулким и пронзительным. Даже оставаясь в одиночестве Укё слышал, как гудит напряжение где-то на подкорке. Оно было с ним всегда и с каждым годом становилось громче, отчетливее. Пока однажды оно не замерло. В тот день он повел младших сестер на шоу в дельфинарий. Девочки были в восторге и очень просили спуститься к «артистам», чтобы сфотографироваться. Укё слишком сосредоточенный на безопасности сестер, не заметил, как кто-то столкнул его в воду. Наверное, правильно было испугаться и плыть на поверхность. Но он замер. Потому что гул прекратился. Конечно, он потом выплыл. Его тут же окружили люди, все были так обеспокоены, но это меньше всего волновало его. Мерзкий звук прошёл. Это было такое странное и новое ощущение. Ему понравилось. Но через пару дней гул вернулся и от контраста с той чудесной легкостью тишины это показалось невыносимым. Взгляд упал на дверь ванной комнаты. Он дернул ручку и открутил кран. Через несколько дней это повторилось. И еще раз. И снова. Пока это не стало ритуалом. Привычкой. Зависимостью. Краем сознания он понимал, что происходит что-то не то. Но это заглушал чертов гул, который с каждым новым погружением пропадал на меньшее количество времени. А потом мир окаменел. Затих на 3700 лет. И после пробуждения Укё почувствовал себя хорошо, словно кто-то значительно убавил громкости у надоедливой песни. Не было больших городов с их непрерывным ритмом жизни, не было людей, не было их ожиданий и требований. И ему не хотелось под воду. Пока потихоньку этот новый дивный мир не начало наполнять знакомое вибрирующее гудение. Он вынырнул. Помимо звуков своего дыхания, стал различаться мир вокруг: шелест деревьев, крики пролетающей вдалеке чайки, стрекотание сверчков. По его телу мерно стекали струйки воды и легкий ветер доводил до мурашек. Укё нагнулся к своим вещам, достал из сумки-мешка от Юдзурихи полотенце и замер. Что-то в шелесте было не так. Здесь кто-то есть. Расслабленное тело напряглось, он быстро обкрутил полотенце вокруг бедер и осмотрелся в поисках чужаков или диких зверей. В пару движений он схватил лук и направил стрелу в сторону леса, готовый защищаться. — Это я, расслабься, — послышалась издалека знакомая английская речь. Человеку пришлось преодолеть еще метров десять, чтобы показаться в зоне видимости. Несмотря на слова говорящего, расслабляться совсем не хотелось. Укё выпрямился и посмотрел с вызовом в янтарные, почти желтые глаза вышедшего к нему человека, лук он не отпустил. Вот и дикий зверь. Стэнли Снайдер. Укё знал о нем немного. Только то, что Стэнли отличный военный, имеет прекрасное зрение и слух, очень метко стреляет. И присоединился он к их научному царству не так давно и не так охотно. Опасный тип. Укё не сомневался, что проиграл бы Снайдеру в стрельбе. Но сейчас преимущество у него, Стенли поднял руки, чтобы показать – он безоружен, только пачка сигарет и коробок спичек в руках. Укё хмуро посмотрел на пришедшего и неохотно опустил лук. Стэнли устало выдохнул и сел на поваленную сосну рядом с берегом, зажигая спичку и закуривая, — Искал, где можно спокойно покурить, — продолжал он на чистом английском, — В деревне не особо жалуют табак. Захотелось едко рассмеяться. Укё поднял бровь, пристально смотря на незваного гостя. С чего тот решил, что здесь его дыму будут рады? Американец же проигнорировал этот взгляд, осмотрел место, затем полуобнажённого парня и одобрительно ухмыльнулся. Укё выдохнул, принимая факт нового «соседства» и чувствуя легкую волну смущения. Полотенце едва прикрывало его наготу. Он отвернулся и продолжил одеваться. Это не заняло много времени. Оделся он быстро и сердито, по волосам все еще стекала вода за ворот и это немного бросало в дрожь. Обычно это ощущение ему нравилось, но не сейчас. Не хотелось, чтобы незваный гость заметил и принял на свой счет. Укё его не боялся. По отношению к Стэнли парень не испытывал ни неприязни, ни страха, ни злобы. Скорее смесь настороженности и любопытства. Было в Снайдере кое-что, из-за чего хотелось и сбежать, и остаться. Он выбрал остаться. Уйти хотелось сильно, но желание насладиться тишиной чуть дольше, столько, сколько он привык победило. Да и Стэнли был не шумным. А еще ему показалось, что если он сейчас уйдет, то не сможет уже сюда вернуться. Что придется отдать территорию захватчику. Проиграть. Глупые мысли, детские, и Стэнли, словно уловив их, коротко улыбнулся и протянул пачку сигарет, ожидая услышать привычный отказ. Укё выдохнул и сел рядом, взяв сигарету. В деревне не курил никто кроме этого дурачка Йо, но и тот закашлялся, когда пытался красоваться. Стенли тихо зажег спичку и поднес ее к сигарете соседа не без удивления в глазах. Довольно неожиданное действие от одного из пяти генералов. Одного из пяти тех, на кого равняются. Одного из хороших мальчиков. Укё глубоко затянулся и с наслаждением выдохнул табачный дым. Волна ностальгии и пьяного удовольствия прошибла голову. Он и забыл, что во время обучения время от времени сбегал с парнями в курилку — «освежиться». — Курил, когда ходил в военную академию, — на выдохе ответил он на вопрос, что залег в янтарных глазах напротив. Стэнли кивнул и уголок его губ немного поднялся. Может это было что-то вроде глухой радости, когда встречаешь еще одного курильщика среди чертовых любителей здорового образа жизни. А может он вспомнил, что сидит с ровесником. Все же Укё выглядел очень молодо и постоянное общение с юными генералами совсем размывало правду о его возрасте. Хотя, последние четыре года он провел в камне, может теперь Сайонджи и вовсе старше. Зелень и янтарь. Они никогда не разговаривали, но видели друг друга в толпе. Видели эту осанку, движения, взгляд, что не перепутать ни с чем. Они оба были военными. Стрелками. Охотниками. Оба были наблюдателями. Слишком похожи, чтобы просто игнорировать это. И слишком разные. Было в Стэнли кое-что, что заставляло парня невольно холодеть. Укё не смог бы выстрелить в живого человека без крайней необходимости. Стэнли мог. Стэнли стрелял. Что было в голове этого человека, чтобы сотворить это? Безоговорочная верность приказам? Сделка с совестью или ее отсутствие? А может наоборот, полная свобода, разрешение себе не заботиться об окружающих, только о себе… Укё не хотел знать. Его перебирало от того, что он мог бы услышать. Но еще больше его пугало, что он мог бы понять его. Не принять. Нет, никогда. Но понять… А может, в глубине души, в самых темных ее закоулках он уже понял его. Но вытаскивать это на свет не хотелось. В этом вся прелесть сладкого неведения — никакой грязной правды. И потому не вступал в диалог с этим иностранцем без крайней необходимости. Благо, случая не находилось. До этого момента. И вот теперь они тут. Курят и разговаривают. Если редкое перекидывание фразами можно назвать диалогом. — Военная академия, — выдохнул Стэнли взглядом окунаясь в воспоминания, — Что-то не похож ты на пехотинца. Флот? — Связист, — тихо произнес Укё, — Авиация? Глупый вопрос, ведь он и так знал это. Стэнли кивнул, и они продолжили молчать. Странно, но это не было похоже на неловкую тишину. Ровно столько же и не было похоже на тишину, какая бывает между близкими людьми. Скорее их молчание и было "разговором". Странным, своеобразным. Слова были излишни. Наконец, докурив свою сигарету, Стэнли встал и пошел прочь. Укё так и остался сидеть наедине с берегом и дотлевающим окурком.

***

Признаться, Укё надеялся, что это была одноразовая акция по развитию рака легких в их рядах. Превращать его тайное место в курилку не особо хотелось. Да и видеться со Снайдером лишний раз тоже. А потому, когда он пришел на свое место, его порадовало отсутствие там второго стрелка. На самом деле, он понял это еще минуты две назад, не услышав по пути какого-либо характерного шевеления. Но стоило убедиться, Стэнли умел быть почти бесшумным, несмотря на свои тяжелые берцы. Радость Укё была сдержанной и... недолгой. Когда он вынырнул, то носа коснулся легкий табачный дым. Стэнли сидел там же и смотрел на небо, затягиваясь. Зря Сайонджи понадеялся, что приглянувшееся ему место не оценит другой любитель тишины. Зеленые глаза встретились с янтарными. Укё послал ему недовольный прищур и отвернувшись вновь занырнул под воду. Он не выходил из воды еще минут десять и, когда наконец собрался на берег, то к своему неудовольствию заметил, что Снайдер еще тут. Даже не пошевелился. — Я думал, ты тут, чтобы курить, а не пялиться, — не стал церемониться Сайонджи, заворачиваясь в полотенце. В академии он привык не стесняться своего тела, они с парнями переодевались в одной тесной раздевалке, что уж говорить о душевых, но после раскаменения это казалось ему каким-то неправильным. Укё всегда уважал личные границы и не смел нарушать чужие, предполагая, что так же вежливо отнесутся и к нему. Но, видимо, американцам была чужда японская вежливость. По крайне мере, одному конкретному американцу не было дел до манер, но было дело до чужих голых задниц. Это раздражало. — Присматривал, чтобы ты не утонул, — достал новую сигарету Снайдер. — Я уже не под водой, можешь прекращать "присматривать", — бросил парень, натягивая штаны. Стэнли лишь хмыкнул и протянул пачку, предлагая перемирие. Укё кинул на него сложный взгляд. Черт знает, что у этого человека в голове. Он нахмурился, но сел рядом, взяв в зубы сигарету. С огнем ему помогли быстро. Когда он шел сюда, то думал, что откажется, если Снайдер снова будет тут и снова предложит закурить. Все же не хотелось давать вредной привычке пускать корни. Тем более в своих легких. Но... Всегда есть это дурацкое "но". Укё любил тишину. И вчерашний их молчаливый вечер, приправленный редким перебросом фраз был... не так плох? По крайней мере, ему не хотелось уходить. Он скучал по простому молчанию с кем-то. Большинство деревенских обожали поговорить. Кохаку, Хром, Никки... Нет, в их деревне были и тихие люди. Например, Хомура или Хьега, с теми можно помолчать, но это нельзя было назвать комфортным. Особенно, если остаться с ними вдвоем. Появлялось четкое ощущение "третьего лишнего". Кинро был немногословен, но стоило подождать пару минут, так он бы немного смущаясь стал бы спрашивать о том, каково этого быть военным во времена до окаменения. Тут же стекались заинтересованные Гинро, Кохаку, Моз и Кирисаме. Пожалуй, тишина в компании Франсуа была самой приятной, но недолгой. Через пару минут около нее обязательно материализовывался кто-то голодный и шумный. Или Рюсуй. Антоним слову "тишина". Молчать с Сенку было возможно, но не очень комфортно. Было слышно, как у того работают шестеренки на полной мощности. И как хоть Ген способен проводить рядом столько времени? Ген... пожалуй, один из самых болтливых людей их деревни. Но молчать с ним было наиболее комфортно и даже казалось, что такой Асагири — настоящий. Тихий и спокойный. Такие моменты Укё сохранял в памяти. Они были редкими, от того и ценными. И сейчас он молчит вместе со Стэнли. Это было странно, но вполне комфортно. Еще ни с кем тишина не казалась такой естественной. И ни с кем она не имела запаха. А их тишина пропиталась табачным дымом.

***

Стэнли приходил каждый день. Были дни, когда они перекидывались парой слов на английском, были, когда оставалось только молчание. Были дни, когда Сайонджи отказывался от сигареты и просто занимал свое место на упавшей сосне, принимая роль пассивного курильщика. Пару раз Стэнли раздевался и шел сам искупаться, как только Укё выходил на берег. Он не погружался под воду, просто делал несколько кругов до середины реки и обратно. А Укё сидел на бревне и смотрел. И оба всегда ждали друг друга, чтобы потом помолчать. Было что-то в этой странной эстафете. В этом ритуале. В их тишине. Это превращалось в привычку. Вредную. Даже дурную. Но отчаянно нужную. В конце концов, деревня сейчас активно готовилась к полету на Луну и все были на нервах. По прогнозам Ксено — они запустят ракету где-то через месяц с небольшим. Уже скоро. И это пугало. Отправить их людей в космос, к тому, кто подверг человечество этой жуткой каменной спячке. Хотелось избавиться от стресса, и сигареты — отличный, хоть и деструктивный способ. Ничего, через месяц с небольшим он бросит. Его "поставщик" никотина свалит в космос, а потом они сделают вид, что и не было никаких ночных перекуров. Это не должно быть сложно. В этот раз Стэнли пришел раньше. Когда парень только начал раздеваться. Просто сел и начал курить, не отрывая своих янтарных глаз. Прекрасно, за эти пару недель Сайонджи превратился в стриптизера-любителя. И плату, видимо, брал сигаретами. Копил на рак легких. Не оборачиваясь, он пошел в воду. Глубина манила своим спокойствием. То, что так нужно. Он погрузился и стал считать. Это успокаивало. Кажется, Сенку считал все эти годы в камне. Смог бы Укё также? Наверное, это стоило бы проверить тогда. Но как только на мир подействовал зеленый луч — Сайонджи уснул. У него тогда был хронический недосып и апокалипсис стал единственной возможностью выспаться. Укё ухмыльнулся этой мысли. Сенку и Ксено сейчас заставляли их батрачить как проклятых. Может им бы и не помешал еще один небольшой конец света. Просто поспать. Парень потряс головой, отгоняя глупые мысли. Стресс уже добрался до мозга и начал подкидывать всякий бред в голову. Все, еще пару секунд и ему пора всплывать. Только он оттолкнулся от дна, то почувствовал сильную боль в ноге. Свело. Черт. Надо успокоиться. Он помнил, как их учили: крепко взять стопу и пригибать носок к себе, как можно сильнее, невзирая на боль. Ничего, он задерживался под водой и на более длительное время. Важно лишь растянуть мышц- Черт! Как же больно! Вода попала в рот. Контролировать себя стало еще тяжелее. Больно, темно, страшно. Укё пытался тянуть на себя ногу, несмотря ни на что. Воздуха оставалось крайне мало. Плохо. Очень плохо. Он услышал, как в воду что-то погрузилось и через мгновение почувствовал сильные руки на своей спине. Стэнли схватил его под руку и поплыл наверх. Наконец-то получилось вдохнуть. Воздух был прекрасен. Укё глотал его жадно и громко. Благодаря Стэнли, он смог доковылять до берега и избавиться от судороги. Курить не хотелось. Прийти в себя до конца не получалось. Все казалось каким-то ненастоящим. Будто он во сне. Долго себя не мучая, он присел на песок и прислонил голову к сосне. Ну хоть глаза старался держать открытыми. Мимо пролетела сигаретная дымка. Снайдер зажигал вторую. — Мой старший брат начал брать меня с собой на побережье, когда мне было девять, а ему семнадцать, — выдохнул дым Стэнли, сверху вниз заглядывая на красивое и утомленное лицо другого, — Он отлично нырял и плавал с аквалангом. Любил рассматривать этих противных рыб. Никогда не понимал его. Но ему нравилось, очень. Говорил, хочет стать океанологом. Ему было девятнадцать, когда он утонул. И вновь между ними повисло молчание. Впервые от него веяло напряженностью. Вот они и вышли на тропу разговоров, словно это было минное поле — один неверный шаг и все. Вежливость требовала выразить соболезнования. Взгляд Стэнли требовал иного. Откровенности. — Он утонул из-за судороги? — Укё «шагнул». — Отец так сказал, — новая затяжка, — Но я не уверен. У брата была депрессия и одна неудачная попытка, — он не договорил, но оно и не требовалось. Теперь все его внимание было направлено на Укё. В янтарных глазах смешались боль, злость, страх, сочувствие и что-то еще. Что-то, из-за чего он каждый раз ждал, пока Сайонджи выплывет и выйдет на берег. Что-то, из-за чего он приходил каждый день в то же время, что и Укё. Что-то, из-за чего все полетело к чертям. Сгорело с угольках сигарет. — У меня нет депрессии, если ты об этом. И мне очень жаль твоего брата. Судя по взгляду, ему не поверили. — Это была судорога и ничего кроме нее. — Тогда зачем ты ныряешь? Так интересно рассматривать дно? — в вечно спокойном голосе Снайдера Укё уловил нотки горечи, злости и еще чего-то. Ему не хотелось этого замечать, его злило одно лишь подозрение в... Он задумался. А почему это его злило? Зачем он погружался каждый раз? Нет, Укё был уверен, что ему не кружило голову чувство опасности и в его погружениях не было никаких заигрываний со смертью. Просто ему нравилось, что окружающий мир растворяется. И тот ненавистный гул тоже. Со звуками пропадали и окружающие, их взгляды, голоса, их ожидания. Или это пропадал он? — Думаешь, я мог подсознательно хотеть этого? — он говорил тихо, почти беззвучно, словно, если эти слова станут громче, то у них появится вес. То они станут правдой. И ответ может ему не понравиться. Легче было не говорить. Замолчать. Убежать. Он всегда так делал. Привык так делать. С другими. С собой. Но... Всегда есть это "но". И его «но» сидело рядом. Один раз Стэнли поймал его и теперь убегать уже не хотелось. — Не знаю, может этот ваш Менталист подскажет, — отвернулся, выдыхая дым в сторону. Все это время, пока Укё молчал, Стэнли всматривался в его напряженное лицо и не заметил, как сильно сжал челюсть. Сайонджи не знал, что сказать. Минное поле их разговора превратилось в выжженный кратер. Казалось, что уже не важно, что говорить, если тема вообще найдется. Но если найдется, то ответом будет обугленная, голая правда. Почему тебе не все равно, утону я или нет? Что между нами происходит? Как ты можешь стрелять в людей? Поче- — Почему ты куришь? — Потому что привык. В четырнадцать попал в компанию старшеклассников и началось, да и помогает немного переключиться, снимает стресс, — Стэнли фыркнул, — Прости, если ты ждал какую-нибудь драматичную историю. — А пытался бросить? — Пытался. — Почему не- — Ксено. В памяти всплыл образ ученого, который чуть ли не каждый раз морщился, отдавая другу новую пачку, и не забывал упомянуть про вред курения. Он был из тех людей, что не стали и пробовать, понимая, как это может обернуться для здоровья. А Ксено планировал пережить всех вокруг и быть самым бодрым стариком. И если ему и понадобится палка, то лишь для того, что бить ей нерадивых студентов. Укё все понял, но хотелось убедиться. На губах Снайдера появилась усмешка, а в глазах плескалась пряная горечь. Такую пьют со льдом, в желании утопить в ней хоть частицу своего одиночества. Зачем он все понял? И почему это понимание резало его изнутри? — До сих пор любишь? — вопрос прозвучал тихо, но метко. Их разговор уже было не спасти, он наступил на мину, взорвался к чертям, пал подстреленной добычей. Оставалось только добить, снять шкуру и вывалить душу. Вот, любуйся. Скорее всего, этот разговор будет их последним. — Я привык его любить, — затянулся Стэнли, — Как только понял, то уже не мог перестать, сколько бы не пытался. Пытался. Опять пытался. Укё ничего не сказал. Его ситуация была противоположная. Он не пытался что-либо сделать с раздирающим изнутри одиночеством. Любовь, да? Он думал об этом. В детстве мать часто говорила, что в будущем у него появится любимый человек, его невеста, которую он должен будет оберегать как зеницу ока. Лелеять, любить, заботиться. Мама много всего говорила. Рассказывала каким чудесным человеком вырастет ее сын. Укё был хорошим мальчиком, он послушно кивал и мечтал поскорее вырасти. Когда он повзрослел, то мать при каждой встрече спрашивала, когда ее сын приведет в дом девушку. А потом упоминала в разговоре детей ее знакомых. Какие они прекрасные молодые люди, как вовремя завели семью, какие молодцы, что помогают родителям. Потом она, конечно, упоминала как благодарна сыну за всю его помощь. Укё неловко улыбался и успокаивал ее, что обязательно найдет пару, просто сейчас не время. Он просто не мог сказать о том, что девушки его совсем не привлекают. А потом и вовсе пытался сократить время, проведенное вместе с семьей. Сгорал от чувства вины и пытался откупиться посылаемыми подарками и деньгами. Заберите все, только ничего не говорите. Не заставляйте слушать. А что потом? После пробуждения из каменного сна мир требовал от него активного участия в войнах, экспедициях, проектах. В выживании. Он присматривался к другим, но не видел никого. Ген так очевидно любил другого человека, Хьега был неприступным, а Рюсуй... Рюсуй оказывал Укё знаки внимания, но также он интересовался и Цукасой, Минами, Кохаку, Сенку. Он хотел всех и каждого. Это не подходило парню и он решил отказаться даже от мысли о поиске партнера. Может, потом. Бегство от боли всегда казалось самым верным решением. Голова гудела от этих воспоминаний. Он прикрыл глаза. Мир немного расплывался. — А как ты пытался бросить курить? Стэнли окинул его сложным взглядом, но парень этого не видел. Все потихоньку растворялось в дремоте. — Ну знаешь, есть же разные способы: пластыри там, спорт, работа, игры, собака, — продолжал Сайонджи с прикрытыми глазами. — Собака? — озадаченно улыбнулся Снайдер. — Ага. Смотрела бы на тебя своими большими добрыми глазами и тяжело было бы закурить при ней, — Укё говорил тихо, в полудреме, переключаясь временами на японский, — Не хочется дышать дымом на собаку. — Ладно, а какие нужны игры, чтобы бросить курить? — улыбался тот. — Не знаю, может, шахматы… — Шахматы? — он рассмеялся приятно и бархатно. — Шахматы… Он уснул. Укё не помнил, что в тот вечер Стэнли тихо посмеивался и не отрывал взгляда от него, пока тот засыпал. И тем более не помнил, как он оказался в своей кровати. Не давало покоя только неуловимое, почти фантомное ощущение чужих теплых рук.

***

На следующий день Стэнли не пришел. Укё просидел полчаса просто глядя на воду и так ни разу и не окунувшись. Ему впервые стало некомфортно в тишине. Мысли отчаянно лезли в голову, не давая покоя. Он догадывался, что больше Снайдер сюда не вернется. Но не догадывался, как сильно не хотел, чтобы это оказалось правдой. Вода не прельщала, но отвлечься хотелось жутко. Оставалась только охота. Он вытащил лук и ушел в лес, напрягая свой острый слух.

***

Признаться, Укё подумывал отказаться от своих ночных заплывов. Больше это не приносило такой радости. Воспоминания о том, как он тонул были еще слишком яркими. Мысли о возможной нездоровой тяге к погружениям были еще ярче. Да и потеря "собеседника" давила тяжелым камнем грудную клетку. А может, это у него последствия сигарет. Не стоило ему приходить сюда. Но привычка... Он выдохнул и решил. Сегодняшний заплыв — его последний. Аккуратно снял кепку, положил на землю лук и колчан, и... услышал шуршание. Знакомое и неприкрытое. Он знал, кто так ходит. Знал, кто садится на сосну. Знал, что он смотрит. Он не должен был приходить. Не после того разговора. Но он здесь. Говорят, в животе летают бабочки. Только у Сайонджи нет там никаких насекомых, есть тепло, переливающееся волнами, доходящее до грудной клетки, волнующее и в то же время, успокаивающее. Губы дрогнули в еле уловимой улыбке. Укё продолжил раздеваться, не оборачиваясь. Туника упала на землю. За ней и штаны, белье, обувь... Он сделал шаг в воду. Холодная. Еще шаг. И еще. На самом деле температура воды не особо отличалась от той, что была день назад или месяц. Он разучился чувствовать ее еще полторы недели назад. Потому что все вокруг казалось холодным, почти ледяным в сравнении с тем обжигающим взглядом, что плавил его спину. Он всегда смотрел на него так. Без утайки. С интересом. Он доплыл до глубины, где любил нырять. Ничего не происходило. Мир словно остановился. Вновь окаменел. Оставалось только считать. После десяти он нырнет. Сбежит. Спрячется. Только, если не... Один. Два. Три. Только, если... Четыре. Он услышал звук, расстегиваемой молнии. Тихие шаги по песку. Всплеск воды. Он знал, что так будет. Они оба знали. Стэнли медленно подплыл сзади. Последнее условие оставалось за Сайонджи. Если он сейчас не обернется, то ничего не будет. Снайдер рассеется, растворится в воздухе, как дым. Если не обернется, то избежит боли. Он обернулся. И тут же врезался в чужой взгляд. Жгучий и манящий. Они замерли. Зелень и янтарь всматривались друг в друга, осторожно приближаясь, пока их губы не встретились. Это был такой же поцелуй, как и многие другие. Тело реагировало также. Вот только было в их поцелуе нечто другое. Новое. Это не было похоже на страстную бурю или неловкий вопрос между юными влюбленными. Он не целовал так своего первого парня, это не было похоже на поцелуи с случайными незнакомцами в баре, не было похоже и на то, как он целовал сослуживцев, когда они торопливо раздевались в маленькой каморке. Может, он просто забыл каково это? Никаких поцелуев за 3700 с лишним лет, неудивительно. А может, он и не знал каково это, целовать кого-то… такого. Кого-то столь похожего, но такого далекого. Кого-то, к кому чертовски тянет. Не знал каково это, целовать Стэнли Снайдера. Ощущалось невероятно. Все чувства сосредоточились только на них двоих. Это было похоже на ожесточенный бой, где вместо оружия — жаркая нежность. Похоже на погружение. На сигаретную затяжку. Пальцы зарылись в чужие волосы, глаза ловили опьяняющий вид подрагивания чужих ресниц, уши улавливали только их тяжелое дыхание и всплески воды. Губы... Губы сминались, плавились, раскрывались, впуская внутрь настойчивый язык, чтобы встретить им свой и поймать сладкий и такой пьянящий ритм. В ночной воде тепло чужого тела, такого же обнаженного, казалось обжигающим. Руки Стэнли голодно изучали его тело. Диким волком бродили по спине, зарывались в волосы, хватали тонкую шею, словно кость, жадно сминали сочные ягодицы. И каждое место, где они касались друг друга неистово обжигало. Сайонджи не удивился бы, если вода вдруг забурлила, закипела и это оказался бы котел в аду. Он был бы рад вариться в этих прикосновениях ближайшую вечность. В какой-то момент они погрузились под воду, не разрывая поцелуй. Укё не выдерживал той яркости ощущений и чувств, что бурлили под его кожей в этот момент. Это казалось чем-то за гранью. Они вынырнули, жадно глотая воздух, а потом вновь погрузились в поцелуй, не восстановив дыхания. Голову вело хлеще любой сигареты. Это продолжалось неоднократно и совсем размыло границы мира. Остались только ощущения. Только нужда в чужих прикосновениях, губах и, возможно, в кислороде. Стэнли касался его жадно и жарко и Укё не отставал. Они прижимались друг к другу так, словно хотели срастись, сплавиться, смешаться. Стэнли принялся целовать и кусать тонкую шею, доводя парня до глухих стонов. Взаимное возбуждение опаляло. Укё чувствовал, как о его бедро нетерпеливо трется горячий, налитый член. Возможно, они все же были в адовом котле, ведь в глазах Сайонджи появился дьявольский огонек и в душе родилось желание довести Стэна. Стоило ему оторвать шею от чужих губ, немного увеличить расстояние между ними, как внимание янтарных глаз вернулось к нему. Они были мутными, пьяными. — Хочу тебя, — прошептал Укё, а затем добавил нежно и жарко, — Стэнли. Это было словно красной тряпкой для быка. Янтарные глаза опасно потемнели, сильные руки схватили его и Сайонджи не успел понять, как они оказались на берегу, поваленные на свою одежду. Укё не жалел, что обернулся. Пусть эта страсть была основана на невзаимных чувствах, старых травмах и сигаретах. Да хоть на обломках былого мира. Он не мог не обернуться. Привычка... Дурная. Осевшая смолой на легких. На сердце. Сейчас она жаркая, плавленая, растекшаяся. Но потом она застынет, больно окаменеет на его ребрах светло-коричневым, почти желтым янтарем. Он знал это. Они оба знали.

***

Еще неделю назад Укё обещал себе больше не приходить в это место, заваленное соснами. Но вот он здесь. Они оба. Снова встречаются по ночам, чтобы разделить тишину на двоих и утопить ее в сигаретном дыме. Это было странно. Они не были друзьями или возлюбленными. Не были незнакомцами. Больше нет. Да и любовниками их было тяжело назвать. Про таких, как они не пишут романы и стихи, не снимают фильмы, не поют песни. Может, и вовсе нет слова, которое опишет их связь. Зато есть молчание, куда точно поместятся все их взгляды, вздохи, жесты. Там найдется место и для них двоих, таких разных, но ужасно похожих. Там найдется время: столько, сколько имеется. А оставалось им чертовски мало. Укё не хотел думать о том, что ему будет не хватать Стенли. Он успел привыкнуть к их разговорам ни о чем, долгим взглядам друг на друга, набирающим темп поцелуям, жарким, сводящим с ума, касаниям. Даже его гул затихал рядом с этим человеком. Их связь была похожа на погружение в воду. И он привык к этому. Даже к этим чертовым сигаретам. Раньше Укё думал, что бросить будет нетрудно... Они лежали на песке, согреваясь в тепле их приятно уставших тел. Стенли смотрел на небо, там виднелись звезды. И вряд ли он думал о их красоте. Может, о их предстоящем полете, что за враг там ожидает, вернутся ли они… На последний вопрос Укё не хотел знать ответ. Он вычеркнул для себя плохую концовку этой истории, почувствовал себя теми тремя обезьянами из святилища Тосёгу: «Не вижу зла, не слышу зла и не говорю о зле». Для их связи эта история окончится в тот же день, когда ракету научного царства запустят в бескрайний космос. Потом ребята вернутся, иначе быть не может, и жители деревни будут праздновать и славить своих героев. Укё не скажет Стену ничего кроме дружеского: «Поздравляю» или «С возвращением». Он постарается не выдать, как сильно скучал и тосковал по их совместным ночам у реки. Он справится. Обязательно. Но пока что можно дать себе немного свободы. Можно спокойно рассматривать эти длинные ресницы и чувствовать мерное биение сердца под ладонью, вслушиваться в его дыхание, запоминать. Взгляд Стенли был направлен куда-то вдаль, на лес, а красивые брови задумчиво нахмурены. Он был глубоко погружен в мысли, что не сразу почувствовал, что за ним пристально наблюдают. Довольно опрометчиво для стрелка. Их глаза встретились. — Ты даже не куришь, как обычно, — слова вырвались сами, словно птица из клетки, — О чем задумался? Укё тут же пожалел, что спросил. О чем, а точнее о ком Стенли мог думать, если не о своем друге детства… — Ничего такого, — уголок рта Стенли мягко приподнялся, — О собаках. — Собаках? — И шахматах. Непонимание в зеленых глазах напротив лишь развеселило стрелка. И он весело рассмеялся, растормошив белые волосы лежащего на его груди Укё,— Не забивай голову. А потом прижал к себе. Это было невозможно. Голова Укё уже была заполнена мыслями. Радостными и печальными, колкими и тягучими, жаркими и опустошающими. Они звенели в нем, оглушали его. И самой громкой была та, в которой он больше не слышал этого бархатного смеха. «Не вижу зла, не слышу зла и не говорю о зле». Жаль там не было четвертой обезьяны: «Не думаю о зле».

***

Этот день они ждали с замиранием сердца. Сегодня. 14 число. Тренировки окончены и теперь они готовы к запуску. Сенку, Кохаку и Стенли отправятся в космос. В этот день Укё пришел на свое место у реки ранним утром, не ночью. Просто сел на поваленную сосну и перебирал в руках забытую Стеном пачку сигарет. Там было всего четыре штуки. Четыре… плохое число. Он нервно сжимал руки, заламывал пальцы. Время до взлета еще есть. Укё не мог себе признаться, что переживал и… ждал. Надеялся, что сейчас услышит до дрожи знакомый шелест и звук чужих шагов, что крепкие руки обнимут его и губы коснутся его собственных в последний раз. Такие прощания всегда мучительны. Но он жаждал этой пытки, этого уже родного тепла и электричества на кончиках пальцев. Жаркого янтаря и табачной горечи, бархатного смеха и уверенной ухмылки. Ждать этого было глупо, конечно. Однако, он не уходил с их места. Ни за час до взлета, ни за пятнадцать минут до него. Наверняка, все деревенские провожают их, желают удачи, верят в их научное царство и в тайне молятся, на всякий случай. В голове нарастал привычный гул и ужасно захотелось убежать от него, спрятаться, занырнуть под воду. Но он остался на месте и только смотрел на воду и считал. Десять. Девять. Восемь. Он взял одну сигарету из пачки и закурил. Ксено и Сенку говорили, что перед запуском весь экипаж окаменеет. Должно быть они уже… Семь. Шесть. Он перевел взгляд на сосну, на которой сидел. Что-то в ней было не так. Спилен один сук, за который он как-то зацепился. Маленькая царапина на ноге, ерунда. Но… Стенли спилил его? Когда? Пять. Четыре. Глаза предательски защипало. Взгляд упал на три несчастные сигареты в пачке. Сколько он выкурил за эти полтора месяца? Три. В груди болело и скребло. Может от них? И как ему теперь избавляться от этой дурной привычки? Два. В глазах задвоилось и помутнело. Слезы. Соленые и крупные. Укё тихо завыл как раненный зверь. Он оплакивал всё: что успело случиться между ними и что не произошло, да и уже не произойдет. В ход пошла вторая сигарета. В ее дыме растворялись все те поцелуи, касания, взгляды, которым уже не суждено сбыться. И слова, множество слов, что они похоронили в молчании. Тишина теперь казалась мучительно гнетущей. Одинокой. Две сигареты на дне пачки лежали мертвым грузом. Он их выкурил и ушел. Это было прощание. Больше он не вернется сюда. Хватит с него вредных привычек. Было уже темно. Укё почувствовал волну облегчения, когда не встретил никого по пути к своему дому. Не хотелось объясняться почему его не было на проводах или что с его глазами, хотя он надеялся, что в сумраке его красные глаза будут не так заметны. Дверь тихонько скрипнула, пуская хозяина в свой небольшой уголок. Свет зажигать не хотелось. Он на автомате прошел к столу и сел за стул. Голова болела от плача и, казалось, горела. Не нашлось мысли лучше, чем приложиться лбом о прохладную поверхность стола. Тело двигалось само, легло на стол, прижимаясь сначала лбом к деревянной столешнице, а затем щекой. Он немного двинулся и почувствовал кожей другую текстуру. Бумага. Опять Сенку оставил ему список работы? Ну, это даже к лучшему, будет чем занять мысли. Он нащупал листок и понял, что это конверт с… что это? Он впервые за вечер осознанно осмотрел стол. Глаза, привыкшие к темноте, уловили форму конверта со странной выпуклостью. Это не похоже на бумаги от Сенку. Он резко встал и включил свет. На столе лежало письмо, в уголке была небольшая надпись «Для тебя» на английском. Сердце пропустило удар. Это он. Укё никогда не видел его почерк, но не сомневался: письмо от Стенли. Он распечатал конверт и достал оттуда записку, совсем короткую: «Я решил, что хочу попробовать бросить курение еще раз. Думаю, что с тобой у меня получится. Давай сыграем, когда я вернусь?» А в конверте лежала вырезанная из дерева фигура. Ладья. Укё прижал ее к груди. По телу прошла волна мурашек. Стало до глупого тепло и радостно. Он будет ждать. Теперь у него достаточно времени, чтобы вырезать и другие шахматные фигуры, вспомнить правила игры, забыть о сигаретах и поговорить с Геном о своей тяге к погружениям. А потом Стенли вернется. И они поговорят. Столько, сколько нужно, пока слова не закончатся и останется только молчание. Нежное или пылкое, мрачное или уютное. Любое. Лишь бы оно было разделено на двоих.