Мальчик-спаситель и девочка-проклятье

      Последняя капля действительно последняя на сегодня. Таких капель было не много — Экко нечасто пьет. У него нет времени распивать в барах Зауна, подворовывать в ресторанах Пилтовера. Его время отдается горожанам, планам, мыслям о прекрасном будущем родного города. Не только отдается, но и подпитывается взамен.       В последние дни прежние мысли утратили влияние — Экко теперь думает только о Паудер. О Джинкс.       Экко отпивает горючего месива. У Вандера получилось бы вкуснее, чем у оборотня с рынка. Жидкость обжигающе-холодно пытается улучшить его состояние, поднять, поставить на ноги, но не может удержать.       Экко с силой закрывает глаза, но она все равно не исчезает. Паудер улыбается ему тепло, робко, женственно, с милыми гульками на голове. В секунду глаза становятся пустыми, безжизненными, мрачные круги-тени вдавливают глазницы в серое лицо, а темная, всегда злая ухмылка на разбитых губах опущена в смирении и бесконечном одиночестве. Ее волосы, непривычно короткие, отрезаны, сбриты, а на лице размазана краска.       Экко довелось поговорить с Джинкс, с его знакомой, разбитой Джинкс спустя годы, в попытках умереть, но не сумел помочь.       Экко довелось поговорить с Паудер, с его знакомой, безумной Паудер, на летучем корабле, но не сумел помочь.       Экко довелось поговорить с Паудер, с незнакомой, скорбящей Паудер, в другом мире, но он не сумел ей помочь.       Он не спас ее. Он не спас ее ни в одном из миров.       Экко снова делает глоток и открывает глаза.       Ее больше нет. Джинкс мертва. Паудер мертва.       Взгляд ползёт по разрушенным стенам, трещинам, балкам. Старый бар полностью разрушен, только крысы и накаченные мерцанием дохляки становятся постояльцами.       Джинкс сюда не придёт. Паудер сюда не придёт.       Экко со всем злым отчаянием бросает опустевшую бутылку о стену и сжимает голову до боли. Сдавливает, выдавливает то, что заставляет его думать, чувствовать, быть виноватым, скучать, болеть, разваливаться, умирать.       Он должен быть рад, Заун будет процветать, общий совет городов собран, и никакая девочка-проклятье не переубивает его соратников. Никогда не попереубивает. Никогда не возьмет в руки свой пистолет. Никогда не бросит гранату. Никогда не разукрасит бледные и грязные стены кислотными граффити.       Потому, что он не спас ее. К чему ему машина времени, если она не способна все исправить?!       Экко с новой силой давит череп, свирепо пинает кусок железа, но нога, не ноет, не отвлекает, не спасает, лишь погружает его на глубину, где мысли давят, давят и давят.       Джинкс… Паудер… Джинкс… Паудер… Джинкс…       От стен в глубине «Капли» отскакивает звук, и Экко с размаху выбрасывает посох в зажатой до побеления руке. Лицо все еще раскисшее, хмурое, в груди — горит, в голове — сдавливает, но Экко делает все, чтобы отвлечься, а драка — самое лучшее спасение.       Источник шума скрывается в тени, шуршит, теряется и исчезает. Экко не собирается сдаваться и рвётся вперёд, во тьму помещения.       — Полегче, у меня и так осталось девять пальцев.       Она перебирает пальцами в воздухе и криво усмехается как и всегда. Исподлобья, безумно, знакомо. Быстро смахивает подавленное состояние, как краску или пыль, в котором всегда пребывает в одиночестве. Но круги под глазами, перепачканное лицо и воспаленные глаза дают понять — жизнь все еще у нее неспокойная.       Но она у нее есть. Жизнь.       — Ты жива?       — Давно не виделись.       Экко больно: перед ним галлюцинация, больная игра больного разума для больного Экко, которому будто мало того, что с ним происходит. Он сходит с ума, и это его не спасает. Но Джинкс ведет плечами на его ступор, будто ей не нравится его взгляд, полный чего-то такого… тоскливого, грустного, будто она что-то сломала, будто она снова что-то разбила, снова все испортила. Она быстро приходит в себя, трясет головой, выбивает мысли из головы и раздраженно отводит острие его оружия. Рукоять выламывает кисть Экко, и мальчик опускает его.       И Экко не больно.       — Но как?       Экко ступает во тьму за ней. Джинкс берётся за один из старых автоматов и отрывает у него необходимую деталь.       — Как ты осталась жива? Я видел как взорвался тоннель. Тело Вандера и твое… разорвало в клочья… Но ты… здесь?       — Мне казалось ты спас меня от самоубийства не для того чтобы спрашивать, как я выжила.       — Мы тебя оплакивали. Я тебя оплакивал. Вай до сих пор не оправилась…       — Не говори ей, что я здесь была.       — Но Вай…       — Я все ломаю.       — Неправда, Пау…       — Ей будет лучше без меня!       Один единственный взгляд, розовая искра во мраке, пресекает попытки Экко переубедить ее. Будто молния-мерцание убьет его на месте, если он попробует поддержать ее, пожалеть, будто ее рука не дрогнет, чтобы заставить его замолчать, чтобы не ворошил прошлое, чтобы не душил, не погружал ее на глубину.       Экко застывает. Джинкс оборачивается обратно. Долго шуршит, выкручивает аппарат и собирает маленькое изобретение. Сует его в карман и встает с пыльного пола.       — Уходишь?       Джинкс не отвечает.       — Куда?       Она идет.       — Хочешь исчезнуть? Оставить Заун? И Вай?       Она не оборачивается.       — Джинкс!       Она не убьет его.       — Джинкс!       Она не успеет убить его.       — Останься!       Экко срывается вперед, бросается импульсом, в одну секунду оказывается рядом, рядом с ее хрупким, худым, искалеченным, исчезающим во тьме телом и обхватывает. Во вторую — сдавливает, сжимает, замирает, стоит и боится. В третью — удерживает и не может отпустить. В четвертую — плачет и дышит неровно.       Ее острые лопатки вонзаются ему в грудь, и он прижимает их, хочет, чтобы они вошли глубже, врезались до основания, чтобы не вышли, остались. Ее выбритый висок колет ему щеку и Экко хотел бы наклониться к ней, коснуться собственной скулой ее впалой щеки, — возможно, губами, — ладонями скользнуть по плечам, заглянуть в покрасневшие глаза и уговорить остаться.       Но Экко не может. Не может пошевелиться. Только слезы не поддаются оцепенению. Экко больно.       Джинкс замирает вместе с ним. Также не может дышать и боится. Экко чувствует, что ее тело в смятении, а глаза неспокойны.       — Джи…       Он отмирает.       И она в момент отмирает тоже. Его голос пробуждает ее, обязывает прийти в себя, вынырнуть на поверхность, оттолкнуть его и отскочить в сторону. Она со скоростью мерцания вырывается из его рук, когда Экко понимает это. Пытается удержать, но не может, отпускает.       Она оказывается в нескольких метрах от него. Смотрит напугано, дико, измотано, дышит неровно. Как маленький зверь, которого едва не задушили, не утопили. Будто они только что едва не утонули вместе. Она трясет головой снова, встряхивает мысли, моргает и глушит голову, но глаза выдают ее. На глазах мерцают прозрачные капли. Из глаз сочится тоска и невозможность действовать так, как хочет Экко.       Он не может ее удержать. Она не может остаться.       Глаза Экко просят ее. До боли умоляют не оставлять его. Глаза Джинкс смиряются с ее участью и просят Экко сделать то же самое.       — Мальчик-спаситель. Меня уже не спасти.       Она усмехается вымученно, свыкается, соглашается и пожимает плечом, чтобы точно быть уверенной, чтобы не колебаться. Ее рука выхватывает пушку, пуля пролетает мимо Экко и несет за собой шлейф голубого пахучего газа, врезается в стену со звуком.       Экко не может ее удержать.       Джинкс не может остаться.       Она скрывается в дыму, шуршит, теряется и исчезает. А на острие так и остаётся краска и порох.       И от этого больно.