взрывы

ей теперь нечего скрывать, совсем нечего. поэтому любимый чёрный топ остаётся там же, где она его бросила перед битвой, сменив на бинты. и как-то сам по себе делается вывод, что она может снять и бинты, ни на что их не меняя; перед одним человеком это делать особенно хочется. хочется – чертовски правильное слово. хоть что-то правильное в её проклятой жизни. впервые что-то настолько приятное в её новой, светлой жизни, где заместо тюрем, ссор и взрывов будут объятия, чистые комнаты и...взрывы. они ей всегда будут нравиться. и экко всегда будет ей нравится. а она ему – уже лет с десяти. сейчас ей восемнадцать, ему столько же, и они оба убийцы, революционеры, герои войны, гении и конченые девственники. кто бы увидел их вдвоём сейчас – заржал бы, даже рискуя схватить пулю. вай бы точно заржала, по-сестрински злорадственно. когда они, наконец, получают то, чего оба хотели – джинкс всё кажется таким прекрасным и правильным, что собственное имя на его губах вдруг режет по ушам. – паудер. называй меня так. и она уже не слышит, что он отвечает, потому что стонет его имя, прогибаясь под сильными руками, пытается свести ноги, но раз за разом только шире разводит их. горячо на коже, словно в пламени печи. горячо внутри, как от крепкого алкоголя. экко припадает к её шее, меж короткими голубыми прядями, и джинкс кончает, обессиленно падая на подушку. кто говорил ей, что это должно быть больно? джинкс кажется, что секс приятнее всего на этом её новом свете. разве что чуть хуже взрывов. но это не точно.