День мифологии

— Адам, — Делара Озен остановила его в коридоре ОГ29. Вид у нее был встревоженный и напряжённый, что уняло желание Адама уйти в защиту и ощетиниться язвительностью. — Какая-то проблема, Делара? — спросил он. — Не то чтобы проблема, но мне нужна твоя помощь, — быстро заговорила она. — Слушаю. — Дело в том, что сегодня в Прагу приезжает мой отец, а у меня нет возможности его встретить. Ты не мог бы… — Хорошо, — он не дал ей продолжить, потому что и так все было ясно. — Скинь мне информацию. Я встречу твоего отца и привезу, куда надо. Во сколько он приезжает? Делара закусила нижнюю губу и смущённо ответила: — Прямо сейчас. Думаю, его самолёт как раз идёт на посадку. Я рассчитывала успеть, но… Адам терпеливо улыбнулся. — Понял. Постараюсь добраться как можно быстрее. Он уже собрался уходить, когда Делара вновь заговорила: — Он хорошо знает Прагу, но понимаешь… — она запнулась, будто подбирая верное слово: — У него весьма радикальные взгляды, поэтому я каждый раз боюсь, что с ним что-то случится. — Радикальные взгляды? У твоего отца? Мне кажется, что ты преувеличиваешь. — Если бы… — вздохнула она. — Поторопись, пожалуйста. Я вышлю все на твой инфолинк. Адам кивнул, решая, как быстрее добраться до аэропорта Вацлава Гавела. Он был уверен, что насчёт радикальных взглядов отца Делара, конечно, сгустила краски. * Пожилой мужчина в лёгкой куртке и старомодной шляпе привлек внимание ещё издалека. Говорил он очень громко, и вокруг уже собиралась толпа. Старик стоял перед охранником на выходе из здания аэропорта и, тыкая пальцем в картинку с обозначением аугов, что-то доказывал. Рука у него была обычная, человеческая, но когда Адам присмотрелся, то увидел на виске крепления нейрочипа. Он покачал головой. Отец Делары Озен неожиданно оказался аугом. Он пытался пройти через вход для «чистых». — Посмотрите на этот знак, — услышал Адам, пытаясь аккуратно пробраться сквозь толпу. — Красная рука и нога. Что это значит? Это значит, что у меня должны быть протезы вместо конечностей, чтобы я обязан был там идти. Посмотрите на меня. — Старик покрутил перед закрытой шлемом головой охранника руками, а потом подцепил штаны на бедрах и дёрнул вверх, оголив тощие с розовато-белой кожей голени. — Руки и ноги мои собственные, доставшиеся родителей. — Дед, не выделывайся, а? — раздался голос охранника: даже лёгкие электрические помехи не скрывали раздражения. — Этот знак говорит о любых протезах. Неважно, руки у тебя железные или уши с электронной начинкой — ты должен проходить там, — он махнул в сторону второго входа, где охраны было больше. — Как я об этом должен узнать? — не сдавался старик. — Как я должен догадаться, что красные рука и нога обозначают, что и с моими глазами, подаренными дочерью, я должен идти там? — Из какой глуши ты вылез, если не знаешь правил? — видимо, этот разговор продолжался достаточно долго, чтобы на место раздражению в голосе охранника пришла злость. — Все ауги проходят через вход для железяк. — Железяк? — переспросил старик. — Да в моих ретинальных протезах железа не больше, чем в игрушечном роботе! Всяких полимеров и пластика — да, полно. С другой стороны, это «полно» исчисляется в граммах и миллиграммах. — Да мне плевать! — рявкнул охранник, уже откровенно переходя на грубость. — Для аугов отдельный вход! — А для людей здесь? — невозмутимо продолжил старик. — Для людей, — кивнул охранник. — Для «чистых»! — Знаете, это уже оскорбление, — не поддавался старик. — То, что я в возрасте, не обозначает, что я не ухаживаю за собой. Душ я принимаю каждый день, поэтому… — Просто заткнись и топай туда, железяка! — огрызнулся охранник, снимая с пояса электрическую дубинку. Наконец добравшийся до входа Адам счёл нужным вмешаться: — Пропустите его, это наш сотрудник, — сказал он и прежде, чем у охраны появились вопросы, вытащил удостоверение Интерпола. Охранник нехотя вернул дубинку на пояс и проверил документы Дженсена, потом пренебрежительно отдал. — Валите отсюда, — скомандовал он. — Оба. — А когда Адам проходил мимо, добавил: — Если этот дед ваш, научите его правилам поведения, а то в следующий раз не посмотрю на возраст. Дженсен хотел бы ответить соответственно, но сцена, устроенная Бернаром Озеном, и так привлекла ненужное внимание, поэтому он просто кивнул. * — Спасибо, Адам, — сказал Бернар Озен, когда они отошли на достаточное расстояние от охранников. — Мне Делара передала, что вы меня встретите. Но не нужно было вмешиваться, я бы и сам справился. Дженсен окинул его взглядом. — Вы давно не были в Праге, мистер Озен? — спросил он. — Почему же? — старик широко улыбнулся. — Я очень долго здесь прожил со второй женой, мачехой Делары. Видел, как все менялось и как появились эти… — Он поджал губы, будто съел что-то кислое. — Входы для аугментированных, отдельные вагоны в метро. Хотя сейчас везде так. В Марселе меня перестали пускать в кафе у дома, куда я ходил ещё со своими родителями… Он вздохнул и махнул рукой. Дженсен видел, как заблестели морщинки у уголков глаз. — Тогда зачем нарываться, если знаете, как охрана реагирует? — На самом деле они никогда не используют на мне дубинки, — ответил старик. — Угрожают — да, но не бьют. Один попытался как-то раз замахнуться, так его что ауги, что «чистые» осудили. Его коллега с другого входа отобрал дубинку и, мне показалось, сам хотел ему съездить. — А мог бы и не остановиться, — пожал плечами Адам. — В Праге сейчас напряжённая обстановка. Никогда не знаешь, чем все закончится, если охрана начинает хвататься за оружие. Его собеседник улыбнулся и покачал головой: — Возраст — моя защита, Адам. Это вам с вашим количеством имплантов надо даже сейчас, без Акта, быть законопослушным, а я могу вести себя, как хочу. Адам усмехнулся: — Теперь я понимаю, почему Делара сказала о ваших радикальных взглядах. — У меня нормальные взгляды, Адам, — мистер Озен улыбнулся чуть снисходительно. — Делара просто многого не понимает. В нашем обществе есть проблема, которая либо замалчивается, либо подается весьма однобоко. Каждый должен сделать вклад в ее решение. Я буду вновь и вновь ходить через входы для «чистых» и ездить в их вагонах, потому что они должны видеть в аугах людей. Я спокоен, я доброжелателен, я стар, я такой же, как они, пусть у меня и есть нейрочип. Адам недоверчиво покачал головой: — После Инцидента сложно что-то изменить. — Сложно не значит невозможно. Надо ежедневно что-то менять по крупице, и однажды это может сработать. Даже после Инцидента. — Может быть, тогда стоит просто следовать установленным правилам? Я не езжу в вагонах для «чистых». — На самом деле нет никаких законов на этот счет, — торжественно заявил Озен. — Я проверял. Мы сами согласились с сегрегацией. — Если торопишься, а на входах и в вагонах для «чистых» тебя постоянно будет проверять полиция, подумаешь, что проще согласиться с правилами и не терять время. — Видите? Вы сами соглашаетесь. Впрочем, я понимаю, почему это происходит. От вас, мистер Дженсен, веет опасностью. Вы заходите в вагон и тут же окидываете всех взглядом из-за встроенных зеркальных очков. Оцениваете окружающих, ищете слабые точки, замечаете пути отхода. Для вас вагон для «чистых» — враждебная территория, где вы должны выжить. Давайте мы сейчас с вами зайдём в такой вагон и будем болтать и смеяться. Люди, которые будут на нас смотреть, станут видеть в нас людей. Не аугов. Людей, которые просто общаются. Адам тяжело вздохнул, подумав, что это будет долгая дорога. Удостоверение Интерпола, видимо, не стоит убирать далеко. * Они действительно зашли в вагон для «чистых». Адам попытался настоять, что им надо побыстрее добраться до штаба, но Бернар Озен отказался. Не хватать же старика за воротник и не втаскивать в вагон для аугов насильно? — Улыбнитесь, Адам, — шепнул ему Озен перед входом. — Мы люди, как и они. Мы не собираемся с боем прорываться сквозь вагон, уберите это грозное выражение. Постарайтесь вести себя как турист, например. Сам мистер Озен светился такой доброжелательностью, что Адам подумал, что у него был давно свело лицевые мышцы и страж здоровья не смог бы помочь, если бы пришлось так широко и так долго улыбаться. В полупустом вагоне (Адам подозревал, что многие постарались сесть в другие, заметив, в какой они заходят) они заняли два места рядом. Озен тут же слегка потянулся к его уху и прошептал: — Вы неисправимы, Адам. Не знаю, заметили ли, но вы уже осмотрелись и остановили свой взгляд на каждом пассажире. Полагаю, какой-нибудь из ваших имплантов оценил их степень опасности. — Издержки профессии, — буркнул Адам в ответ. Он не любил подобные разговоры. Может быть, с кем-то другим, например, с Шарифом, он еще мог бы поспорить в удовольствие, но не с отцом Делары. Нельзя было быть уверенным, что он не передаст все дочери. Но Озен, конечно, не остановился. — В двадцать шестом, — принялся рассказывать он, — дочка подарила мне операцию по установке протезов, потому что к тому времени я уже ослеп на один глаз, а другим видел еле-еле. Импланты вновь наполнили мою жизнь смыслом. Я с внуками играю, вижу, как они растут. Адам кивнул, он знал полно таких историй, но Инцидент никого не пощадил. И не щадит до сих пор. — Деление на «чистых» и аугов — это абсурд, — голос Озена стал чуть громче: ровно настолько, что его могли услышать стоявшие неподалеку. — И те, и другие — люди. По рождению люди. Никто из нас не родился с имплантами. Вот вы, Адам, помните, после какого приращения, вы вдруг перестали быть человеком? Адам нахмурился: — В каком смысле? — Ну после замененной руки, ноги или глаз? — принялся объяснять Озен. — Где та линия, после которой вы стали аугом. — Для меня все случилось внезапно, — ответил Адам, в отличие от старика он говорил на пределе слышимости. — Я был тяжело ранен, потерял сознание, а очнулся уже таким. Со всеми имплантами сразу. Озен удивленно присвистнул и сочувствующе взглянул на Адама: — Мда… Наверное, было тяжело это принять? — Скорее долго, — сказал Адам, ему не хотелось вдаваться в подробности. — Понадобилось некоторое время. — Могу представить, — согласился Озен. — Ваш случай, конечно, не уникален, но не настолько уж част. Большинство психологически готовились к этому переходу. С другой стороны, — он улыбнулся, — это делает мой следующий вопрос лишь более интересным. Кто вы в большей степени, Адам, лично для себя самого — человек или машина? Дженсен невесело засмеялся. — Человек. — Видите, вы даже задумались перед ответом. Для вас ничего не изменилось, несмотря на аугментирование скольких процентов тела? Пятидесяти? Больше? Адам проигнорировал этот вопрос и произнес: — Можно подумать, что на ваш вопрос есть много вариантов ответа. — Вы даже не представляете сколько. Некоторые «чистые» могут, как и вы, ответить, что они люди, а есть такие, которые сразу обозначат, что они «чистые», ещё и долго будут расписывать, как они гордятся тем, что когда-то отказались от возможности установить импланты. Среди аугов большинство не станет называть себя людьми, они назовут себя аугами. Нам так долго вбивали в голову, что, получив киберимпланты, мы перестали быть людьми, что многие поверили. Или, скорее не поверили, а пришли к выводу, что так проще. Как в случае с вагонами и входами. Я никогда не позволяю думать о себе как об ауге. — К сожалению, не все зависит от нашего собственного мнения о себе. — Зависит, Адам, ох как зависит, — Озен погрозил в воздухе пальцем. — Вы знаете парадокс о корабле Тесея? Переход был странным, но Адам вспомнил школьные годы в дискуссионном клубе, где мифы можно было использовать в качестве красочных аргументов: — Если все части корабля были заменены, останется ли это тот же самый корабль? — Вы интересный коп, Адам! — воскликнул Озен, привлекая к ним внимание — испуганное внимание, как понял Адам, поэтому постарался непринужденно улыбнуться. — Именно так. Не напоминает ли нынешнюю ситуацию с аугами? Замена одной части тела едва ли приводит к тому, что человек перестает быть человеком. — Корабль Тесея — на то и философский парадокс, чтобы у него было много взглядов, — ответил Адам. — К тому же большинство умственных игр разбивается при наложении на реальность. — Принцип Талоса, — рассмеялся Озен. — О таком герое греческих мифов слышали? — Чувствую себя на экзамене по древней истории, — поморщился Адам. — Кажется, это бронзовый великан, который не смог жить, когда вытекла вся кровь? — Точно! Вы меня приятно удивляете, Адам, — закивал Бернар Озен. — Обычно Делара отправляет мне на охрану тупых качков, с которыми нечего обсуждать. Адам мысленно отметил для себя, что по-видимому Делара не опоздала на встречу с отцом, она вообще предпочитала его не встречать. — Талос был разумен, — продолжал Озен, — хоть и состоял из металла. Однако вытекшая кровь — вытекшая жизнь, по древнегреческому мнению — убила его, несмотря на всю его разумность. Наши мысли не смогут жить без тела. Аугментации его поддерживают, а значит, поддерживают и наши мысли, дают нам возможность продолжать существовать как людям, которыми родились и остаёмся. — Адепты сингулярной церкви Бога-машины с вами не согласятся, — хмыкнул Адам. — Они все ждут способа оставить тело позади. — Боже, Адам, я испытываю ненормальную радость от нашего с вами общения, — вновь повысил голос Озен. — Хотя у вас и весьма пессимистические взгляды. И всё-таки наши умы и тела — это полотно, на котором мы сами рисуем свое будущее! Произнесено это было таким торжественным и не терпящим возражений тоном, что Адам невольно поморщился: — Звучит наивно. Впервые за все время Бернар Озен вдруг понизил тон, будто решил поделиться тайной: — Вы слышали о Дэвиде Шарифе, Адам? Вопрос был настолько неожиданным и абсурдным, что Адам подумал о глюке имплантов, и машинально переспросил: — О ком? — Дэвид Шариф, — медленно, выделяя каждое слово проговорил Озен, — это человек, который действительно понимает в том, что дают нам биотехнологи. Он видит правильное будущее. Дженсен нахмурился. Он действительно собирался обсуждать Дэвида Шарифа? — Не очень-то это понимание ему помогло. «Шариф Индастриз» обанкротилась, — хмуро произнес он, вкладывая в тон все желание закончить разговор. Это замечание ничуть не смутило старика. — Конечно! — он чуть не подпрыгнул от возбуждения: — Его фирме не могли позволить выжить. Слыхали историю о том, что Сальери убил Моцарта? — Это легенда, — категорично ответил Дженсен. — Но она идеально иллюстрирует произошедшее. Знаете, почему Сальери убил Моцарта? — Из зависти? — предположил Дженсен. Ощущение, что экзамен не заканчивается, не проходило. — Вы исключительно интересны, мистер Дженсен, — Озен ткнул пальцем в грудь Адама. — А чему он завидовал? Привыкнув к манере Озена вести беседу, Адам собрался, как хороший студент, ответить, но тот сам принялся объяснять: — Сальери был прекрасным композитором. Он завидовал, лишь потому что был трудягой. Он писал музыку, потому что знал самые гармоничные сочетания нот, а Моцарт следовал наитию, вдохновению. То, что делал Моцарт-«Шариф Индастриз» — это шедевры, Сальери-«Тай Юн Медикал» никогда этого не достигнуть. Они просто штампуют свои протезы, все равно что распечатывать на домашнем принтере «Мону Лизу». Такое открытое восхищение Шарифом развеселило Адама. Он рассмеялся, краем глаза замечая, как на него косятся пассажиры. Кажется, вопреки мнению Бернара Озена, смех ауга не расслаблял «чистых». — Даже не знаю, хотел бы я видеть мир по Дэвиду Шарифу, — все ещё посмеиваясь, сказал он. — Почему? — удивился Озен. — Потому что это все равно был бы перегиб, только в другую сторону. — Слишком пессимистично, — цокнул языком языком Озен. — Я что-то не вижу в вас или во мне желание загнать «чистых» в гетто. — Вы забываете, что ауги сейчас в меньшинстве, — веселость Адама прошла. — Думаю, в мире Дэвида Шарифа мы бы могли перестать быть благородными и смирным. — И как вы себе это представляете? Насильное аугментирование? — он покачал головой: — Адам, я ошибся, у вас не пессимистические взгляды, у вас депрессивные взгляды. Будущее Дэвида Шарифа позволило бы показать всем, что эволюция за счёт аугментаций — лучший вариант. Не было бы несогласных. — Несогласные есть всегда, — буркнул Адам. - Таковы уж люди. Озен некоторое время молча рассматривал его, но потом, когда Адам уже понадеялся, что их разговор закончен, сказал: — Наверное, все дело в том, как вы получили аугментации. Это не был ваш выбор. Но скажите, будь у вас возможность сейчас вернуться к чистому телу без имплантов, вы бы согласились? — Нет. Ответ был прост. Над ним даже не нужно было задумываться. Понятно, что он не просил об аугментациях, и даже какое-то время злился на Шарифа, но что уж вышло, то вышло. Сейчас, когда ему приходится противостоять всесильным правителям мира, делать это удобнее, когда ты более приспособлен к проблемам, с которыми можешь столкнуться. Мог бы он узнать столько, сколько знает сейчас, если бы вовремя не задействовал КАСИ, когда разговаривал с людьми? Смог бы он пережить Панхею, если бы не «Страж здоровья»? Мог бы он пробираться в засекреченные и охраняемые места, если бы не становился невидимым? Успел бы он спасти всех в Лондоне и обезвредить Марченко, будь он чистым? Старик торжествующе взглянул на Адама. — Видите? — сказал он. — Даже если вы не принимаете сам факт аугментации, вы понимаете их полезность для себя. Дженсен устало вздохнул. Ему вспомнилась Панхея и несколько вариантов трансляции, которую он мог бы отослать. Среди них была и та, которая сумела бы привести к столь ожидаемому Озеном будущему Шарифа с аугментациями без границ. Он много думал об этом и почему-то не мог отделаться от мысли, что они все равно оказались бы в том же положении, что и сейчас. Кое-кто не позволил бы такого будущего. — Знаете, что сказал Хью Дэрроу в Панхее? — Озен вдруг ворвался в его размышления. «Не разговор, а прямо «Здравствуй, прошлое», — подумал Адам и промолчал. Он слишком хорошо помнил, что сказал Хью Дэрроу, что он сделал и как все объяснял — объяснял ему лично в той самой Панхее. — «Дэвид, прости меня» — вот что он сказал, — с печальным торжеством проговорил Озен, а Адам вспомнил коридоры, усеянные трупами. Обезумевших людей, которые бросались на него. Кровь, капающую с наноклинков. — Он не сказал: «Простите меня, ауги», — с восторженностью продолжал Озен. — Он не сказал: «Простите меня, люди». Он просил прощения лично у Дэвида Шарифа. Вы же согласны, что именно его имел в виду Дэрроу? Адам и не сомневался, но Дэрроу это не прощало. Он молча кивнул. — Хью Дэрроу — человек, создавший технологию имплантов, — Озен говорил медленно и напыщенно, будто читал ритуальные записи в каком-то древнем фолианте. — Он и Шариф должны были править новым миром безграничной эволюции людей… — Вот только собственная технология не приняла Дэрроу, — криво оскалился Адам. — Обиженный божок… Дженсен сжал челюсти, чтобы не наговорить лишнего и сдержать рвавшуюся из груди боль. Незачем говорить. Все это было и всего этого не изменить. — Да, — согласился Озен, будто бы не обратив внимания на слова Адама. — Хью Дэрроу лишил Дэвида Шарифа его мечты, разрушил вавилонскую башню «Шариф Индастриз», которая могла бы позволить нам достичь неба. Вы слышали, что Шариф собирался объявить о новой технологии, которая позволила бы нам жить без отторжений? Без нейропозина? Нет. Адам вспомнил погибших во время нападения на здание фирмы в Детройте, вспомнил девушек из проекта «Хирон», вспомнил Меган, работающую на Боба Пейджа, вспомнил Талоса Рукера, умирающего у него на глазах от Орхидеи, вспомнил Марченко в Апекс-центре, вспомнил еще так много живых и мертвых… Нет. — Нет, — солгал Адам, — если бы такая технология существовала, она давно бы всплыла, несмотря на банкротство «Шариф Индастриз». — А мне все-таки хочется верить, что она есть, — вздохнул Озен. — Хочется думать, что где-то сокрыт Грааль всех аугов. «Грааль, — горько усмехнулся Адам. — Скорее, проклятье». Четыре компьютера Панхеи вновь встали у него перед глазами, а в голове зазвучал голос Элизы Касан, предлагающий выбрать. Он встряхнул головой, прогоняя видение, и поднялся. — Слишком много мифологии для одного дня, — ответил он. — Нам пора выходить, мистер Озен. Думаю, нас уже ждет патруль. И, может быть, ради разнообразия обойдемся без ваших споров? Быстрее увидите вашу дочь? Озен тоже встал. Мечтательное выражение пропало с его лица, зато вернулось то боевое, которое Адам видел в аэропорту. — Мы редко видимся, Адам, — улыбнулся Озен, — так что Делара сможет подождать еще полчаса. Не спорить я не смогу. Один раз поддайся, прогнись под систему — и начнёшь постоянно это делать. Нельзя расслабляться. Под защитными стеклами Адам закатил глаза. Это будет долгий день.