Что дальше?

Не стоило приводить её сюда. Точно не стоило... Маленькие и большие желтоватые окошки чужих домов сияют в темноте так красиво, будто отражают звёзды. Жестоко напоминают, что дома уже давно нет ни у Джинкс, ни у Экко. Приятная ночная прохлада гоняет мурашки по коже, обостряет все чувства до невыносимого предела. Воспоминания предательски пробуждает тоже. О том танце с другой Паудер, о том как сидели, прижавшись друг к другу сильно-сильно, как целовались и дышали общим кислородом в первый и последний раз... Где-то далеко-далеко слышатся разговоры, чей-то задорный смех, лязг металла и шум мотора. Экко жалеет, что поддался странному желанию и привёл сюда Джинкс. Зачем? Просто чтобы посидеть вместе? Сделать вид, что они снова друзья?... Может быть, надеялся поговорить с ней? Хотел хоть чем-то перекрыть болезненные воспоминания о том, как она раз за разом пыталась убить себя прямо перед ним? Не помогло бы. Какой толк во всём, если увиденное из памяти не вычеркнуть? Сам, наивный, говорил: не важно, что было в прошлом. Да только выкинуть из головы не получается, как её поникшая фигура, легко пошатнувшись, закрывает глаза, прижимает к себе обезьянку и падает в пропасть. Лучше бы он ослеп тогда. Путешествие в другой мир заставило что-то давно забытое снова вспыхнуть внутри, как если бы кто-то пошевелил в печи только прогоревшие угольки. Мечтать снова подобраться ближе, прикоснуться к желанным губам — больно. Очень больно, потому что Джинкс, кажется, об этом не думает вообще. Ей плевать. Всегда было. Только он, как идиот последний, годами мучился от любви и страдал. Только он всякий раз, ощущая её рядом хоть сантиметром кожи, хочет скулить, как побитая псина и умолять остаться хотя бы ненадолго. Джинкс сидит непривычно тихо, безжалостно облокотившись Экко на плечо, и слушает городской шум. Такая спокойная теперь, печальная, мёртвая почти и пустая, будто не осталось внутри ни частички той Паудер, в которую Экко всегда был до безумия влюблён. Но это не удивляло, нет. Не злило уже, не расстраивай. Пугало другое. Джинкс исчезла тоже. Притаилась, наверное, где-то глубоко внутри, заперлась на тысячу замков и заснула беспробудным сном. Такой он нашёл её, когда вернулся в свою вселенную. Это была не Джинкс. Не безумная, не яркая, не дерзкая, не опасная, не пугающая, не Джинкс. Кто же сидит с ним теперь? Смотрит куда-то вдаль так задумчиво... В ярких и абсолютно пустых глазах отражаются звёзды. Почему послушала его? Зачем отказалась от смерти и согласилась побороться ещё? Её нет, больше нет. Некому жить. Пустая оболочка. Но Экко сидит и преданно слушает её медленное дыхание, потому что это единственное, что ему доступно. Потому что не может иначе. Потому что кем бы она ни была, она здесь, рядом, сидит с ним так глупо и любуется ночным городом, когда внутри догорает истерзанная душа. Так хочется поговорить, услышать хоть слово, хоть едкий смешок, хоть оскорбление, сказать что-нибудь в ответ, но слова всё не лезут в горло. Страшно разрушить то, что разрушено уже тысячу раз. Страшно, что разрушать нечего. Страшно, что между ними нет ничего. Не осталось. Страшно шелохнуться. Страшно закрыть глаза, а в следующий миг открыть их и понять, что рядом больше не сидит никто. Так и молчат. Сидят. Думают. Сопят почти, потому что в сон обоих клонит, но засыпать не хотят — боятся. А потом Джинкс вдруг начинает напевать песенку, которую часто напевала Паудер. Прижимается сильнее, наверное, прячась от холода, и мычит. Экко молчит. Он борется со своими чувствами, которые пылают ярким огнём внутри, с каждым мгновением близости разгораются все сильнее. Пожар полыхает в его груди и в животе, обжигает руки, даже до ног доходит, сметая всё на своём пути. Джинкс не оставляет ему выбора. Беспощадная, всегда такой была. Разжигает то, что нельзя ощущать, притягивает то, чему нельзя случатся. Проклятие, словом. Его проклятие. — Джинкс, — зовёт зачем-то почти беззвучно, ища в равнодушном взгляде хоть каплю эмоций. Не находит. Только тупую боль в ней замечает снова, скользящую по размазанной тёмной туши, слившейся уже с синяками от бессонницы. Пытается вспомнить что-то хорошее, что-нибудь давнее, из детства, только бы свет пролить и развеять кромешную темень завтрашнего дня. Будет битва. Будут смерти. Будет больно. Уже больно. Не вынести человеку всех этих страданий одному. Нельзя. Экко сдаётся. Бормочет ей обо всём, что пережил там, в другом мире. Джинкс тихо сидит. Слушает. Экко тараторит про Бензо, про Вай, про Вандера, Майло и Клэггора, даже про Силко упоминает. Не забывает сказать и о том, как работали вместе, целовались долго, любили друг друга и всё там было иначе, неправильно по-другому. Потом замолкает снова, когда добирается до предела своих эмоций, и почти срываются с ресниц слёзы. Джинкс ломается тоже. С треском, резко так и страшно, как переломанный механизм, издавший вдруг неожиданный скрип. Она вспоминает про Ишу. Говорит, что упала та на неё, как снег на голову, привязалась, глупышка, таскалась следом везде, защищать пыталась, подражала, любила... Да так и погибла, с нежной этой улыбкой на милом лице. Как все погибла. Вместе с Джинкс. Не осталось уже никого, только темнота и воспоминания, раздирающие сердце. Экко всхлипывает, понимает. Знает, что ничего не исправить, и слов утешительных подобрать не может. Только лоб прислоняет к её макушке, потому что ничего больше сделать не сумеет. И сидят снова молча, тихо, спокойно. Руки только почему-то сплетают. Чтобы пальцы не мёрзли. Сидят долго. Очень. Пока печаль не становится тише. Безмолвно друг друга утешают. — Что дальше, Экко? — Затем на грани слышимости спрашивает Джинкс и жмётся к нему сильнее. Про Вай думает. Потерять боится последнее, что от семьи осталось. Хочет защитить. И в Экко будто вжаться пытается совсем, чтобы исчезнуть. Чтобы не болело. Он молчит. Что ответить не знает, даже не пытается. Только руку сжимает крепче, одними мыслями обнимая. А потом его Джинкс вдруг появляется. На короткий момент. Голову поднимает, смотрит на него так значительно, пристально, щурится даже немного. Хитро-хитро, как только она умеет. Приближается, носом тычется прямо в щёку. Жестоко. Беспощадно. Только взгляд её пустой до сих пор, не горит внутри ничего, не шевелится. Может, разжечь хочет? Самой себе соврать пытается? — Правду говорят, лучшие любви наркотика не найти? — Спрашивает вдруг так равнодушно, даже глазами своими не сверкнув, только губу прикусив зачем-то без предвкушения, наигранно, просто чтобы намёк понял. Экко боли этой не выдерживает. Бесчеловечную издёвку проглатывает и ведётся. — Правду, — говорит и бросается в омут, чтобы утонуть к чёрту. Наклоняется, целует, не спросив даже, не взглянув, вот так прямо и глупо. А потом теряется в собственных ощущениях, когда Джинкс действительно ему отвечает, старается. Когда к Экко на бёдра садится и его онемевшие руки кладёт на свою талию, спину над пропастью изогнув так рискованно и отчаянно, он в поцелуи безмолвно кричит почти, рыдать хочет, но не решается. Кусает холодные губы, специально издевается, силясь хоть искорку в ней найти — не находит. Только за ответные ласки цепляется, убеждая себя, что счастлив. Что ему всё нравится. Что поступает правильно. Зарывается в синие волосы, чтобы аромат пороха в лёгкие впечатать, чтобы шрамом он там остался, никогда не покидая. Хочет за длинные косы дёрнуть, ближе подтянуть, да только нет их больше. Тянуть не за что. Приходится руку одну приклеить к её спине, чтобы назад не упала. Вдруг захочет? Поцелуями Экко спускается вниз, шею зубами прикусывает, чтобы больно сделать, чтобы хоть что-то почувствовала, но Джинкс не дёргается даже, только гладит его в ответ по плечам и затылку. Холодно. Равнодушно. Только когда взгляд его разбитый замечает, снова щурится, языком по своим губам проводит и выгибается. Механически. Как поломанные часы. Уже не идут, но тикают. Будто бомба. Только никогда она уже не взорвётся. Так лежать и останется в заброшенном тёмном углу, пока на неё кто-нибудь не наступит. Потом окончательно на части развалится, и то без звука. Экко злится. Кусается снова, бёдрами слегка толкает, к краю пропасти придвигается ближе, чтобы напугать. Не пугается. Почти на весу застывает покорно и целует в губы снова, нежно, будто спасибо сказать пытается за то, что утешает и отвлекает от пустоты. Выходит даже как будто искренне. Немного. Потому что сквозь поцелуй улыбается. Одними уголками рта. Почему-то. Случайно. Даже глаза теплеют немного, как у другой Паудер тогда теплели. Экко за эту нить ещё крепче цепляется. Старается вперёд отклониться, чтобы Джинкс совсем на нём повисла и бока обхватила ногами, а она не обхватывает. Только на руке его спиной и держится, вообще не стараясь помочь. Распущенные волосы чуть на ветру колышатся и всё вниз тянут, будто тяжёлые. Взгляд куда-то на небо направлен, в звёзды. Экко пугается. Рывком её тянет обратно и разворачивается, под себя подминая. Потому что к чёрту риск, стать одной из звёзд на этом бесконечном небосводе он ей не позволит. Адреналин нравится? Так его по-другому разогнать можно. Джинкс его метод новый сначала не нравится, она хмурится недоумевающе, колени к себе притягивает, чтобы присесть, но не успевает. Экко целует её опять, одной рукой за талию к себе прижимает, а другой хрупкую шею сдавливает, ощущая как тонкие ремешки впиваются в кожу. И в точку попадает. Джинкс плавится вся, потому что мысли наконец совсем отключаются. Тазом об него трётся, глаза закатывает и на поцелуи старается отвечать между короткими вздохами. Сердечный ритм сбивается. Экко на себе это ощущает тоже, постепенно распаляется и хочет уже раздеться. Потому что жарко. До тошноты. Опьяненяет почти наркотически. — Слабо, — сквозь сип шепчет Джинкс, когда Экко срывает с себя верх и снова давит на её шею, — сильнее можешь? Чтобы не дышать... Совсем... — Таких пристрастий у меня нет, — безрадостно усмехается Экко, но просьбу выполнить всё равно пытается. Давит так сильно, как позволяют онемевшие от жалости мышцы. Джинкс отвечает моментально, тянется к его штанам и надавливает туда, где твердеет возбуждение. Манипуляторша. Экко не медлит, вторую руку использует, чтобы топ этот надоедливый расстегнуть и хотя бы от шнурков бедную шею избавить. Джинкс привстаёт, сильнее перекрывая себе дыхание, и позволяет лишний предмет гардероба снять. Приходится хват ослабить на мгновение. Она этим моментом пользуется, привстаёт и всем телом к его груди прижимается, целует долго, протяжно, почти мучительно, чтобы совсем контроль потерял и расслабился. Чтобы отвлёкся от боли тоже. Экко сходит с ума. Сверху наваливается, целует, прикусив, её мочку уха, постепенно к ключице перемещается и настойчиво спускается всё ниже, уже ухватив её ремень, чтобы расстегнуть. — Мало, — Джинкс почти хнычет, из стороны в сторону покачивается, стараясь способ сильнее себя взбудоражить. Прикосновений недостаточно. Ей нужен риск, нужен страх, нужна физическая боль, чтобы снова хоть что-то кроме страданий почувствовать. Чтобы хоть на мгновение забыть. Чтобы свою ноющую душу не ощущать совсем. Но Экко мягкий слишком. Болезненно. Неприятно болезненно. От его ласки сердце сильнее зудит, аж из груди вырвать хочется. Должно опьянять, как наркотик. Должно окрылять. Должно зависимость вызывать, а не желание разрыдаться от осознания, что кто-то кроме Вай её до сих пор по-настоящему любит. Может, плохая идея? Зря...? — Что мне сделать? — Послушно спрашивает Экко, потому что помочь хочет. Правда. Очень. Хоть немного. Хоть ей. Себе как-нибудь после. — Ударь меня? — Джинкс предлагает с надеждой, но ответ читает сразу в его глазах. Опять хмурится. Опять жалость. Опять жалеет. Её? Какой смысл? Жалеть уже некого. И некого тут любить. Наивный. — Слишком, — Экко почти назад отшатывается, потому что больно становится невыносимо. — Слабо ударь, не знаю, кусай сильнее, царапай... — Она ближе притягивает и в губы шепчет, умоляя. "Не могу" — уже что есть силы закричать хочется, чтобы поняла, да вот только помочь обязан. Мальчик-спаситель. Любит же. Болван несчастный. И он кусает, по всему телу оставляет красноватые следы, бёдра её до крови сжимает, ногтями в них впивается. Ниже ласкает торопливо, чтобы нежным не стать, даже входит грубо, потому что она глазами своими его почти вынуждает. Сияют они действительно будто только от боли. Джинкс тихо стонет, гнётся, кусает его в ответ, несильно, любя почти, только слабые вмятинки на плечах оставляя. А вот ногти её в спину втыкаются больновато, неприятно. Но Экко не возмущается, как повод это использует, чтобы быстрее двигаться, сильнее прижиматься. Хочет немыслимо глубоко быть, будто до самого сердца добраться пытается. Но вместо него натыкается только на пустоту. Зияющую. Страшную. Пустоту. И глаза-фонари разбитые. Жуткие. Так двое от боли и прячутся друг за другом. Получается будто даже, на душе легче становится... До того как первые слёзы её щёк касаются. Когда начинают стекать с ресниц розоватые капельки, Джинкс меняется, появляется, хватается за Экко, как за спасительную соломинку, обнимает, кричит, прижимается и просто рыдает. Как один уцелевший осколок впивается прямо ему в сердце, да грозится никогда оттуда не вылезти. И глаза Экко невольно влажнеют тоже. Он зарывается в спутанные синие волосы, прячется в аромате пороха, растворяется в ней, тонет, как какая-нибудь половинка обезболивающей таблетки в треснутом стакане с грязной водой. Любовь — лучший наркотик. Даже если скорее всего односторонняя, даже разбитая вдребезги, собранная из пыли и памяти. Любовь боль не гонит, но разделяет пополам. Любовь желаемое клеит из шелухи. Превращает попытку забыться в спасение. В долгожданное утешение. Только потом ещё больше в отчаяние вгоняет... Экстаз длится недолго. Чертовски мало для их уставших голов и тел. Но что-то тёплое остаётся под рёбрами. Маленькое-маленькое. Незаметное. Незначительное, возможно. Необходимое. Ослабшая Джинкс крепко обнимает его за плечи, обвивает ногами и целует в щёку. Не чтобы отвлечься. Просто хочется. Почему-то. Экко видит её усталые, полумёртвые, но немного поясневшие, полуживые глаза. Он хочет повторить всё снова. Исцелить до конца. Он хочет, чтобы Джинкс была с ним. Но она мягко отталкивает. Потому что запомнила его слова. Ей и правда нужно оставить что-то позади. Потому что не суждено. Потому что проклятие любить не может. Потому что всех уже потеряла, кроме Вай и глупышки-спасителя. И на его милом лице нежную предсмертную улыбку она видеть не хочет. Не допустит, как допустила с Ишей... Поэтому бесследно исчезает, упав в пропасть, и оставляет Экко лишь туманную надежду на возвращение. Когда-нибудь. В другой жизни. Не Джинкс, но Паудер. А что же с его Джинкс? Что делать, если он уже с концами проклят навечно, и даже отсутствие её рядом от бескрайней пропасти проклятой любви не спасёт? Что дальше, Джинкс?...