зеркала всегда врут

Гор видел дядю редко, в моменты, когда он с женой присоединялся к общим празднованиям, которые устраивала Ра. Дядя улыбался, на его лице, в мягкой, пухлой улыбке, жило спокойствие, давно утерянное и внезапно обретенное. Он крепко сжимал миниатюрную ручку Нефтиды, что-то шептал ей на ухо, заставляя сдержанно смеяться, целовал пальцы украдкой, надеясь, что никто не заметит, но Гор замечал и хмуро отводил взгляд, обычно на безмятежную мать, сидящую по правую сторону. Та смотрела из-под густо накрашенных ресниц поверх голов присутствующих, пила вино мелкими глотками и время от времени вздыхала – наверняка вспоминала отца. На брата с сестрой обычно не обращала внимания до тех пор, пока они сами не подходили поздороваться – так или иначе, дядя любил его матушку едва ли не сильнее, чем жену. Обнимал её крепко, будто между ними не было десятков лет обид и недопониманий, злости и обоюдной ненависти: Гор знал, что в глубине души мать никогда не сможет простить ему того, что отец выбрал не её, что он, Гор, сам выбрал не её, хотя должен был поступить именно так, как она хотела. Но мать тянулась к крепким дядиным рукам, обнимала в ответ, а затем трепала по волосам, вызывая недовольное ворчание. Нефтида тихо смеялась, придерживая дядю за локоть, пока не наступала её очередь приветствовать мать. В то время как они шептались, хватая друг друга за ладони в попытке рассказать как можно больше, Гор смотрел на дядю, и в его душе разливалась болезненная нежность: он не менялся с течением годов, становясь лишь крепче и счастливее, спокойнее; они оба не менялись если уж на то пошло, но Гор смотрел со скрытой жадностью, которую научился искусно прятать, и ждал, когда дядя посмотрит в ответ. Дядя смотрел, смотрел так же, как и всегда: со сдержанным интересом и тихой, неразличимой благодарностью на дне прекрасных алых глаз. Дядя умел благодарить так, как не умел никто: он прощал, и его, Гора, простил, наверное, самым первым. Гор сначала не понимал, за что – он не сделал ничего, за что его можно было прощать, а потом увидел, как дядя улыбается жене, которую ненавидел так давно, что это стало привычкой, и понял: простил его за горячечную, безнадёжную любовь, за хаотичные поцелуи, за глупую искренность в словах и признаниях. Гор знал, что дядя не любит его так, как любил он – дядя его не любил вовсе, ну, по крайней мере, первое время точно, а потом – полюбил, но совсем не так, как Гору было нужно. Он видел в нем ребёнка своей сестры, который от недостатка любви захотел его ласки и кинулся на первый порыв нежности, проявленной по незнанию, как слепой котёнок, ищущий тепла. Он видел в нём сына, совсем недолго, правда, а когда Анубис вернулся, то и это отпало за ненадобностью. Гор мог гордиться лишь тем, что дядя ненавидел не его самого, а лишь придуманный образ, завязанный на факте родства: что матушка, что отец причинили ему столько ненужной боли, что быть непредвзятым не получалось. Когда они стали проводить время вместе, бок о бок, сражаясь ли, разговаривая, когда дядя доверился ему настолько, что переставал следить за языком, не боясь сболтнуть лишнего, эта ненависть испарилась, как будто её не существовало вовсе – Гор верил, что не существовало, и от этого лишь больше лелеял надежду, что дяде с ним хорошо. Не как с племянником, над которым забавно подтрунить, а как с человеком, которому можно доверить самое главное – сердце и душу. Дядя доверил, ну, так казалось, особенно в моменты, когда ночи выдавались чересчур холодными, и дядя, наплевав на гордость, приходил к нему. Гор любил эти ночи: было в них что-то, что нельзя было выразить словами, лишь касаниями и полувзглядами. Дяде не нравилось, когда его трогают без причины, и сам он брезговал касаться чужих, но Гор чужим не был, поэтому ему позволялось немногим больше, чем остальным. Тогда думалось, что их бесконечное путешествие по безлюдным пескам никогда не закончится, а потом Гор вошёл в зеркало, и все оборвалось в мгновение ока. Дядя смотрел на него снизу вверх и спрашивал о чепухе: о том, как дела в государстве, не устаёт ли он за бумагами, не нужна ли помощь, а Гор пропускал всё мимо ушей, потому что не мог насмотреться. Дядя не изменился, это правда, но Гор знал, что того человека, в которого он влюбился, казалось, в другой вселенной, давно уже не стало. На место ему пришёл влюблённый, а оттого обретший опору мужчина, жена которого не оставляла его ни на минуту. Его занимало то, что Гора интересовало только в совместной перспективе: семья, ребёнок, трон – и то с оговоркой на то, что беспокойство было направлено в первую очередь на Египет и мирное население – лишь бы им хорошо жилось, лишь бы все было спокойно. Гору не казалось это странным – даже бог войны и пустыни мог устать от постоянных сражений, а дядя сражался всю свою жизнь: сначала за семью, потом за себя, потом за него, Гора, и за страну, которую поклялся оберегать. С тех пор, как Гор стал правителем, дядя перестал переживать – и этим высказал ему своё полное доверие и лояльность. Было приятно, но больно так, как будто ему пробили грудную клетку и вырвали сердце. Наверное, так оно и было на самом деле, хотя утешало одно: дядя обрёл покой и был счастлив. Его счастье составляло счастье Гора, пусть болезненное и неполное – этого хватало для того, чтобы не умереть от безысходности. Когда мать и Нефтида заканчивали секретничать, вдоволь пообщавшись, а у Гора начинали слезиться глаза, скрытые соколиной маской, дядя улыбался ему и прощался, ссылаясь на то, что им ещё нужно подойти к другим – они с женой жили далеко и редко появлялись на публике. Гор кивал, и дядя гладил его по плечу – не гладил даже, а проводил кончиками пальцев незаметным касанием – дядя всё помнил и всё знал, поэтому не мог позволить себе большего. Гор пытался перехватить его пальцы, задержать прикосновение на несколько мгновений дольше, но дядя ускользал от него с той неуловимой ловкостью, которая давалась лишь от природы. Они уходили с Нефтидой не оборачиваясь, исчезали среди немногочисленных богов, и Гор до последнего высматривал рыжие пряди и шакальи уши, если дядя надевал маску. Мать устало садилась на свое место и пила вино до тех пор, пока её щеки не наливались пьяным румянцем – тогда Гор отводил её в покои, уже зная, что тоже не вернётся на праздник, ведь дядя давно ушёл – а больше его ничего не держало. Такими вечерами, сидя на постели и вспоминая, как однажды он делил её с человеком, которого поклялся любить и оберегать до своего конца, Гор думал: что было бы, не расскажи он о зеркале? Нефтида бы так и осталась в нем, а дядя, возможно, полюбил бы его всерьёз и не захотел возвращаться к жене. Но Гор чувствовал: умолчи он об этом, дядя – Сет,– узнав правду, не простил бы ему. Не простил бы потому, что доверился и раскрылся только ему – и он бы навеки лишился того, кого желал большего всего на свете. Гор рассказал. Сет выслушал, молча кивнул – и с этого дня между ними изменилось всё. Разрушилось то, что Гор выстраивал с кропотливым отчаянием, – и никогда больше не было прежним, сколько бы Гор ни пытался, сколько бы ни пытался позже дядя. Да дядя и не пытался, только делал вид – на самом деле его устраивало то, что установилось между ними, а потом вернулась Нефтида, вернулся Анубис, исчез Осирис, и стало не до Гора вовсе. Гор дядю не винил – лишь однажды, когда он выцепил его в коридоре и позвал по имени, дядя покачал головой и сказал: ты никогда меня так не звал, вот и не начинай. Нечего учиться дурному. Это он так заботился, Гор понимал, но, в отличие от дяди, он не мог отпустить так просто. Не хотел. Но счастье дяди было его собственным счастьем, и мать с впавшими от недосыпа и истощения глазами умоляла его забыть хотя бы на мгновение, и пришлось отступить. Как думалось, временно, а оказалось – навсегда. Так что единственное, о чем Гор сожалел этими отвратительными душными ночами, которые уже никогда не были холодными, так это о зеркале, которое, наверное, стоило разбить и осколки преподнести дяде как прощальный подарок, как напоминание о жене, которой больше не было, но которую дядя всегда желал. Однако Гор не разбил, вместо этого разбившись сам, – только вот его осколки никому не были нужны. Вероятно, это было самой большой ошибкой, которую он когда-либо совершал, – но пока он мог видеть Сета хотя бы так, мельком, он мог жить. И, наверное, этого действительно было достаточно – по крайней мере, Гор хотел верить, что так оно и есть, хотя чутье говорило: нет. Этого не было достаточно. Никогда не будет. И Гор знал: оно не ошибается.