Тени в сердце

Я не знала, что встречи с кумирами способны так разочаровывать. Мы встретились в кафе "Линкольн" на Мейд-Стрит, Робби выглядел… отсутствующим. Его взгляд был направлен в пол, спина сгорблена, а руки покоились на коленях. Он сидел за столом один, официант, молодой парень с коротко стриженной бородой, несколько раз подходил к нему: сначала узнать будет ли он заказывать что-то, а потом — поинтересоваться его самочувствием и предложить стакан воды. В обоих случаях рот Робби приоткрылся, и губы лениво подернулись, видимо, произнося "нет". Время спустя я собрала волю в кулак, чтобы к нему подойти, и пока приближалась, неотрывно смотрела на его отстраненный профиль с потупленным взглядом. На мою выросшую перед ним фигуру он отреагировал более оживленно — поднял глаза. Зеленые, пустые. Я сглотнула, спросила что-то. "Что-то" он переварил, его взгляд на мне помутился, и глаза его зашастали по моей фигуре, окидывая меня с головы до ног. Он долго смотрел на них, но я надеялась, что в пол. Мои летние нежно розовые шлепанцы с отслоившимся с ногтей местами лаком. Когда его опущенная голова стала невыносима, я отступила на шаг назад. Робби откашлялся, выпрямился, насколько ему позволяла эта бездушная пустота, и вновь уставился в мои глаза. Обычные люди так не смотрят. Тем более кумиры при встречи с фанатами. Они смотрят с радостью, даже если усталость будет застревать на каемке радужки; с надеждой, вдруг у них попросят их автограф; с удивлением, что их вообще признали достойными до "фотографии с известностью"; или с возмущением, когда годы спустя, пройденные и встреченные толпы спустя, фанаты начинают надоедать, они огрызаются, бросают что-то едкое, чтобы отвадить от себя. Но никогда не встречают с абсолютной пустотой. В ее основе должно лежать хоть что-то. Хоть обида, хоть ненависть, хоть горе, хоть разочарование, хоть ярость. Хотя бы что-нибудь. И глядя в эти зеленые, некогда полюбившиеся мной глаза, мне стало неистово грустно. А еще больно. Больно, что я не могла его ни понять, ни пожалеть. Все, что я тогда сделала — это села в его красный Мустанг, и мы куда-то двинулись по Лос-Анджелесу, но ему не нужен был Лос-Анджелес, ему не нужна была я. Мы были незнакомцами. Он подцепил какую-то незнакомку. Я позволила себя подцепить. И мы колесили до его съемной студии, в которой он, по-видимому, остановился на время путешествий по миру. Мне сразу вспомнились те многочисленные фотографии в его инстаграме. Интересно, сколько он уже успел понаделать их здесь? Но и этот вопрос я не задала, позволив себе лечь в постель с кумиром. Он отошел к столику, налил вино, которое там стояло. Сказал, что купил его день назад. Я не спросила для чего. Мне завязало рот кнутами. И я словно его личная марионетка сидела и ждала. Он приблизился к двухместной кровати, протянул мне бокал, сверху-вниз глядя на меня. Теперь его отсутствующий взгляд из-под полуприкрытых ресниц с такого ракурса пробуждал во мне странное ощущение. Я сделала глоток. Кислое. Поморщилась. Он уже не стоял надо мной, а смотрел вдаль в окно. На многоэтажки с горящими окнами. Там, снаружи, стремительно темнело. Мы не проронили ни слова, ни когда он вновь приблизился к кровати, ни когда потянулся ко мне, упирая руки по обе стороны от моего тела. Его голова была слегка наклонена в бок, когда он оглядывал меня с ног до головы. Пустота в его зеленых глазах потупилась, сменяясь возбуждением. Внутри все охватило жаром. Я облизнула губы — прежде чем его рука проворно залезла мне под поднявшуюся юбку — и прикусила нижнюю. За весь секс он ни разу меня не поцеловал. После первого он отошел к столу, наполнил наши бокалы вновь, мы выпили. После второго он остался лежать в стороне от меня, накрыв глаза рукой. Его рот был приоткрыт, он быстро дышал. Между вторым и третьим казалось бы прошла целая вечность, прежде чем это снова повторилось. Он извинился, не посмотрев мне в глаза, завалился на свою половину на бок, натянув одеяло по плечи, и отвернулся лицом к панорамному окну. Мне было… обидно. Я не знаю "почему". Я не должна была на него обижаться, потому что мы не строили никаких планов, ни договаривались ни о каких встречах. Мы были даже не знакомы никогда. Но мне все равно было обидно. Я лежала с поднятым подолом платья, держа в руке свои тоненькие трусики черного цвета. Свет с улицы доставал до стены, на которую я глядела. Потребовалась еще одна целая вечность, чтобы подняться, забрать кинутые на пол использованных три презерватива, дойти до ванной, смыть с себя остатки шлюшества, которые не покидали мою голову, подойти к столу, наполнить наполовину бокал вина, залпом выпить его и вернуться на кровать, пялясь на его взлохмаченный, кудрявый затылок, где волосы взвивались особенно сильно. Я заметила, что с годами он становился все более кучерявым, а волосы теряли объем, вместе с этим менялись и черты лица, линия подбородка становилась мягче, подростковая угловатость терялась за появившимися щеками, под глазами пролегали темные круги, не скрываемые гримом — их я запомнила еще в ресторане. В целом он походил на вполне себе типичного европейского мужчину. Взрослый, добившийся успеха, нашедший себя, свое истинное хобби. Тогда почему же сегодня он выглядел столь отсутствующим? Мне не хотелось брать это в голову, я понимала, что это не мое дело, но ничего поделать с этим не могла. Мысли роем вырвались наружу, пробивая платину, и я вновь блуждала в их потемках. Во сне Робби перевернулся на спину. Он выглядел умиротворенным, как и весь прошедший вечер. Рот его был приоткрыт, вырывая тихие вздохи, но не храп. За свои двадцать я повидала немало мужчин храпящих во сне. Это раздражало, когда мешало уснуть, но я не жаловалась, понимая, что с этим все равно ничего нельзя сделать. Я перевернулась на бок лицом к нему и положила руку ему на живот поверх одеяла, ощущая, как он вздымается в такт его вздохам. Мои губы коснулась улыбка. Слабая, вероятно, отчаянная. И слеза скатилась с уголка глаза, прежде чем меня накрыла немая истерика.