Идиллия

      Жизнь на окраине леса в абсолютной глуши и отсутствии каких-либо приключений никогда не казалась Агате идеалом. Она всегда считала, что это скучно — вести хозяйство вместо отчёта о новых жертвах, стирать одежду от пролитого сока, а не крови, засыпать уставшей от бесконечных домашних дел, а не от бесчисленных убийств, которыми когда-то были запятнаны её руки. Откровенно говоря, ей кажется, что это не является идеалом и сейчас, но не маловажную роль играет, скорее, не то, чем она занимается, а то, с кем делит этот небольшой деревянный домик.       Николас неожиданно стал для бесчестной ведьмы настоящим просветлением: всё же появившись в её жизни, Агата познала ту сторону своей личности, которую не то, чтобы отрицала — она и вовсе в неё не верила. Даже не сомневалась в том, что не умеет быть нежной, заботливой и трепетной, но этот парень уже на протяжении пяти лет убеждает её в обратном. С ним другой быть невозможной, и если здесь есть, что обвинять, то, наверное, безусловную любовь.       Этот ребёнок был рождён в запрете, отчего история кажется странной, неправильной и чуждой другим, но саму Агату это никогда не волновало. В её доме царило тепло, уют и то ощущение семьи, которого у ведьмы никогда не было, что означало её бескрайнее безразличие к чьему-либо бесполезному мнению. Она никогда не соответствовала людским стандартам и, более того, никогда не собиралась это делать: это кажется ей намного скучнее, чем запретное, но счастливое материнство. Именно такого ощущения, она уверена, нет и никогда не будет ни у кого более, потому что больше никому не позволено родить ребёнка от Смерти и позволить ей воспитывать его вместе с собой.       Харкнесс боялась, что совершает ошибку, действует неправильно, опасно и неестественно, но что может быть более натуральным, чем два кровных родителя у ребёнка и любовь, которую тот видит с самого рождения? Что может быть более верным, чем позволить оригинальной зелёной ведьме находиться рядом с её собственным чадом, даже не взирая на то, что она, по первоначальной сути своей, и Смерть, и, как оказалось, Жизнь? И вообще, если она…       — Агата, — Рио выбивает её из мыслей, — Никки просил на завтрак карбонару, — говорит она, потягиваясь ранним весенним утром в их общей кровати, — скажи честно, это от тебя у него любовь к изыскам?       Ведьма смеётся в подушку, укрываясь с головой. Часы перевалили за двенадцать дня, и она понятия не имела, чем их ребёнок занимался один всё это время. Их ночь была довольно… бурной, и легли они намного позже обычного, что повлекло за собой поздний подъём. Выглядывая из-под одеяла одним глазом, Харкнесс глядела на Видаль, что пыталась досмотреть один из своих снов.       — Про изыски не знаю, — зевает она, — но от тебя он унаследовал любовь к ранним подъёмам, и это — определённо худшая из черт, которую ты вложила в него.       — Я не специально! — защищается Рио, переходя в сидячее положение, — Никки!       Из коридора слышится топот ног по деревянным полам: Николас всегда бросает все дела и бежит на зов, и Агата, отпуская последний зевок, повторяет за своей женщиной, попутно приглаживая взъерошенные волосы.       — Хоть засос спрятала бы, — шепчет Видаль, закатывая глаза, — мать года.       — Ты издеваешься?! — ведьма трогает свою шею и чувствует знакомую боль, — Рио!       — Стыд и срам, — произносит она, пока Агата в спешке натягивает одеяло выше.       — Мамы! — в спальню вбегает ребёнок, чьё лицо моментально озаряется при виде родителей.       Николас запрыгивает на кровать, сотрясая комнату так, будто ему не пять, а все пятнадцать лет. Женщин это пробивает на смех, и Рио щекочет его всеми двумя руками, пока Агата незаметно для сына надевает вчерашнюю блузку с горлом, которая по счастливой случайности валялась на полу у постели. Она всё ещё негодует от халатности Видаль, но не может злиться, лишь показательно и в напускной обиде закатывая глаза. Мальчик вновь опускается на ноги, скрещивая руки в настоящей обиде на Рио: она защекотала его до слёз, после чего он отказывался лезть обратно.       — О, милый, мама обидела тебя? — Харкнесс тянет руки к ребёнку и он подходит к её стороне кровати, обнимая в ответ, — я скажу, чтобы она никогда больше так не делала.       — Никки, ну прости-и-и, — протягивает ведьма, ложась на живот, — в следующий раз я начну делать это в самый неожиданный для тебя момент.       Мальчик в ответ на угрозу смеётся, и Агата в который раз осознаёт, насколько неординарная у неё семья. Любой другой обиделся бы ещё больше, но точно не их сын, рождённый в союзе ведьмы и Смерти. Он вновь подходит к ней, разделяя объятия, а после запрыгивает на кровать, удобно устраиваясь между мамами. Повторяя позу Рио и ложась на живот, Никки из стороны в сторону качает ногами, подпирая голову обеими руками. Харкнесс гладит его по спине и совершенно влюблённо смотрит то на Видаль, то на Николаса, удивляясь тому, насколько они похожи.       — Иногда мне кажется, что он всё унаследовал только от тебя, — улыбается она, — глаза, губы, характер, магия — всё твоё.       — Это плохо? — подначивает её женщина, приглядываясь к сыну, — неправда, у него твой нос и цвет глаз.       — Это потрясающе, — отвечает Агата, целуя ребёнка в макушку.       Никки щупает свой нос и губы указательным пальцем, отчего-то хмурясь. Плавно переходя к глазам, а после к щекам, он обращает внимание на руку, вглядываясь в неё так, будто видит это первый раз. Дотрагиваясь до волос, парень заправляет выбившиеся пряди за ухо, чем вызывает у Агаты недовольное «тебя срочно нужно подстричь».       — Вообще-то у меня свой нос и свои глаза, — возмущается он, — и всё остальное тоже моё.       Его мамы громко хохочут над его умозаключением, и голова Рио падает, растворяя смех в одеяле. Харкнесс утирает выступившие в уголках глаз слёзы и пытается вернуть ровное дыхание, но снова вспоминает слова сына и начинает смеяться ещё больше.       — Что? — не понимает ребёнок, — у вас свои есть!       Агата падает на спину, закрывая лицо руками, а Видаль притягивает малыша к себе, неистово целуя его пухлые детские щёки. Если бы ей лет сто назад сказали, что она будет испытывать чувство любви к кому-либо, то она посмеялась бы в ответ и наслала кучу проклятий за клевету. Сейчас же, прижимая это небольшое тельце к своему осветлённому сердцу, вдыхая его запах и слыша его голос, она чувствует себя самой счастливой матерью на земле, чего ожидать могла в самую последнюю очередь.       Любить детей ей было несвойственно: Смерть раздражала идеология безгрешности, которую имели эти создания, посему она не могла относиться к ним ни хорошо, ни плохо: это просто есть, это живёт и имеет место на планете, но интересовать Видаль начинает только тогда, когда взрослеет. С Николасом по-другому было абсолютно всё, и сначала оно пугало, отталкивало и настораживало, а после привлекло и полюбилось. Рио второй раз в жизни познакомилась с безусловной любовью, из-за чего считала себя благословлённой Смертью. Откровенно говоря, сам факт наличия ребёнка у Рио поражает, обескураживает и заставляет, возможно, тревожиться, но только не этих двух мам. Они горды своей семьёй, своим сыном и самими собой, своей смелостью, отчаянностью, бесстрашием и любовью, в которой на свет появилось поистине удивительное создание.       — Что ты хочешь на завтрак? — спрашивает Агата, надеясь услышать в ответ что угодно, кроме карбонары.       — Скажи «карбонара», — Рио в тайне от своей женщины посылает ребёнку свои мысли, отчего тот ухмыляется и озорным взглядом буравит ведьм.       — Карбонару, — слушается он, вызывая у Харкнесс разочарованный стон.       — Никки, ну почему? — интересуется та, корча расстроенное лицо, — почему не сэндвич, не салат, не тост, а именно карбонару?       — Потому что мама сказала мне так сказать, — улыбается парень, хихикая себе в руку.       — Что? — удивляется та, поворачиваясь к Рио, — ты что, на его стороне?       — Дело в том, что я тоже хочу карбонару, — ухмыляется она, — сделанную твоими руками.       — Я сейчас вас обоих придушу, — злится Агата, отчего Никки с пронзительным визгом убегает из комнаты, — и в рот что-нибудь засуну, чтобы не кричали!       Видаль продолжает смеяться, с головой накрываясь лёгким одеялом. Утренняя мягкая кровать никак не могла отпустить ведьм из-под своего заточения, но Харкнесс всё же нашла в себе силы встать, но только для того, чтобы закрыть дверь на замок. Снимая с себя раздражающую блузку с горлом, она вновь оказывается в простой ночной майке, конечно же, фиолетового цвета, и в коротких шортах серого оттенка. Возвращаясь обратно к Рио, она седлает её сверху, показательно демонстрируя свою шею с багряным пятном прямо посередине.       — Как ты это объяснишь? М? — задорно спрашивает Агата, пока её распущенные волосы щекотят лицо зелёной ведьмы.       — Разве тебе стоит что-то объяснять? — играет Видаль, — ночью ты была достаточно взрослой девочкой для понимания таких вещей.       — Если это увидит Никки, я ему что должна сказать? «Сынок, мама по неосторожности ударилась шеей об… твою вторую маму»?       — Об её губы, — соблазнительно шепчет Смерть, на что Агата злобно выдыхает.       Рио снова смеётся, заставляя Харкнесс над собой смиловаться. Она сползает с женщины, удобно устраиваясь рядом и кладя голову на еле заметно вздымающуюся грудь. Рукой Агата гладит ту по плечу, пока переплетает их ноги между собой. Эта утренняя идиллия никогда не превращалась в ненавистную рутину, чему они уже не удивлялись. Сердце наполнялось теплом, а душа жизнью, пока под ухом слышалось спокойное дыхание и равномерно бьющийся пульс.       — Милая, — Видаль произносит это шепотом, и у Харкнесс по коже бегут горячие мурашки, — Никки хочет есть.       — Ты хочешь поскорее от меня избавиться? — Агата поднимает голову и возмущённо смотрит на Смерть.       — Господь, дай мне сил, — произносит она на выдохе, сразу после целуя лоб ведьмы.       Спустя ещё несколько тянущихся минут женщина всё же встаёт, одеваясь в повседневную одежду. Она натянула на ноги широкие штаны, а на верх выбрала чистую блузку, закрывающую шею. Причесавшись, направилась в уборную, после чего бегала туда-сюда по их спальне, собирая вещи для стирки. Рио наблюдала за этим с бесконечным благоговением, лёжа в постели: спина Агаты напрягалась, когда та собирала волосы в пучок и шептала себе под нос очередные планы на день, из её рук вываливалась та куча одежды, которую она таскала за собой, а бёдра продолжали качаться из стороны в сторону при каждом шаге. Любимое занятие Видаль утром — это молчаливое наблюдение за любовью всей своей жизни в том состоянии, в котором её больше никто не видел.       Сразу после подобного она всегда вспоминает её другую сторону, с которой знакомы все. Кадры мельтешат перед глазами, один сменяет другой, Рио может слышать хитрый голос своей женщины и крики тех людей, кто, в надежде спастись, убегает от неё прочь. В такие моменты Агата будто бы и не Агата вовсе, и Видаль удивляется этому невероятному противоречию, с которым сталкивается практически каждый день. И нет, она действительно привыкла к этому и всецело принимает свою женщину, но даже несмотря на это в её голове зачастую рождается вопрос, от ответа на который она больше не хочет уходить.       — Почему я? — внезапно интересуется она, когда Харкнесс практически выходит из комнаты.       — Что? — переспрашивает та, снова закрывая дверь и вставая у стены.       — Почему именно я — тот человек, которому позволено видеть тебя такой?       — Какой «такой»? — недоумевает Агата, присаживаясь на край не заправленной кровати.       — Домашней, — отвечает Рио, подпирая голову рукой, — все знают тебя другой и даже понятия не имеют, что ты можешь быть такой.       — Зачем им это знать?       — Я имею ввиду другое, — Смерть присаживается, играясь со своими пальцами, — почему я? Почему ты позволила именно мне быть рядом с тобой? Почему не испугалась этого также, как боишься с другими?       — Я не боюсь, — отрицала Агата, легко ухмыляясь.       — Боишься.       — Не боюсь.       — Боишься, — настаивает Рио, — я знаю. Со всеми боишься, но не со мной. Почему?              Ведьма постепенно теряет улыбку на своём лице, погружаясь в раздумья. Слева от неё висит большое зеркало, в котором она видит своё отражение: собранные взъерошенные волосы, широкая одежда, отсутствие макияжа и некоторая утренняя отёчность встречают её впереди, отчего-то вызывая тихий, спрятанный смешок. Это действительно непохоже на ту Агату, которую привыкли видеть люди: у той всегда шикарный макияж, зачастую чёрные пальцы, уложенные волосы и грозное одеяние, от которого мурашки бегут по коже и зрачки в страхе увеличиваются. Она мечется в небе и высматривает жертву, пока эта Харкнесс в спешке бегает по комнате и думает, как настроиться на готовку.       Женщина переводит взгляд на Видаль и видит практически то же самое: взлохмаченные волосы, шёлковая ночнушка чёрного цвета, еле заметные круги под глазами и отпечаток подушки на щеке, возвращающий улыбку Агаты на место. Никто бы и в жизни не подумал, что перед ней сидит настоящая Смерть, одним пальцем способная забрать чью-то душу на веки вечные. И ведь обычно она тоже выглядит по-другому: вся в тёмном, с устрашающим смехом и черепом вместо лица, готовая плоть разорвать длинными ногтями с кровью на кончиках. Сейчас всё настолько отличается от когда-то привычного, что слёзы на глаза наворачиваются, но не от горя. Агата знает ответ на заданный ей вопрос, но перед тем, как поведать его, присаживается ближе к недавно проснувшейся женщине.       — Потому что ты тоже другая, — напоминает ей ведьма, — потому что за маской красивого лица скрываются кости и оголённые зубы. Потому что по природе своей ты есть Смерть, вселяющая страх и ужас в сердца людей. Потому что ты пугаешь всех, кроме меня, точно также как я пугаю всех, кроме тебя. Разве возможно было нам выбрать кого-то иного?       — Это был не выбор, — Рио улыбается, поглаживая ногу Харкнесс.       — Вот именно, — Агата притягивает ту для быстрого поцелуя, — не люблю эту фразу, но мы типа созданы друг для друга.       Видаль кивает, подставляя свой нос к губам ведьмы. Она, возможно, и самостоятельно понимала это, но отчаянно хотела услышать из уст любимой женщины. Ещё на пару удручающих минут оставаясь в постели, Рио наблюдает за тем, как Харкнесс всё же отправилась на кухню. Когда комната опустела, Смерть нашла в себе силы, наконец, встать и начать приводить себя в порядок. Без ведьмы под боком ей было скучно, отчего залёживаться ещё дольше не было никакого смысла. Заправив кровать и придав немного уюта комнате, она слышала, как из кухни доносится звук бесконечного лепетания Никки и смазанных ответов Агаты, что непроизвольно вызывало у той улыбку. Она может представить, что сын спрашивает у матери нечто, похожее на «почему не бывает вампиров?», а в ответ слышит «ещё как бывают» и улыбается.       Закончив с утренними процедурами, которые можно было назвать дневными, Рио последовала примеру Харкнесс и отправилась на кухню. Та стояла у плиты, пока мальчик раскладывал приборы на стол и пропевал какую-то песню, содержание которой не дошло до ушей ведьм. Видаль обняла Агату со спины, носом утыкаясь в шею той, а голубоглазая тихо ворчала, изображая недовольный вид.       — Я успела соскучиться, — Рио копошилась в волнистых волосах и вдыхала их запах, перемешавшийся с ароматом жарящегося бекона.       — Никки, займи чем-то свою мать, — попросила Харкнесс, — иначе вы оба не получите никакой карбонары.       — Мама, не мешай маме готовить! — Николас тотчас подбежал к родителям и ухватился за ногу Видаль, — мама!       — Хорошо-хорошо, — та подняла руки в сдающемся жесте, проходя с сыном в гостиную, — она ещё долго будет там копошиться, чем займёмся?       — Я хочу, чтобы ты научила меня выращивать цветы, — просил парень, присаживаясь на колени и видя, что Рио повторяет за ним, — у меня пока что получаются только сорняки, но я не хочу дарить их маме. Давай вырастим азалии? Она любит их!       Рио с упоением слушала ребёнка, но не знала, что ему ответить. Николас унаследовал силы своей смертоносной матери, но как таковой смертью, слава богам, не являлся: он был, скорее, зелёным магом, и с каждым годом его возможности увеличивались, неожиданно радуя Агату. Она не хотела, чтобы её сын унаследовал способности, подобные ей самой, потому что знала, какую злую шутку это может в последствии сыграть. Когда ведьма замечала годовалого Никки, заинтересованно разглядывающего цветы и играющего с травами, её сердце возрадовалось от осознания того, что магия перешла к нему от Рио. Им обеим было интересно наблюдать за тем, как сорванные дары флоры в его руках внезапно расцветали, удивляя ещё несмышлёного ребёнка, но на большее он, пока что, способен не был.       — Ты хочешь заняться этим прямо сейчас или после завтрака, который перетёк в обед? — улыбаясь, уточняла та, пока проделывала очередной фокус с цветком из-за уха.       — Вау! — мальчик воодушевлённо воскликнул, будто бы видел подобное первый раз, и выхватил растение из рук матери, — я хочу уже сейчас!       Рио встаёт с колен, побуждая Николаса сделать то же самое. Они выходят во двор их дома, присаживаясь возле палисадника с любимыми цветами Харкнесс: Видаль и Никки ухаживали за ним вместе, но ребёнок никогда прежде не просил научить его чему-то подобному. Зелёная магия окутывает огороженную территорию, и мальчик с неподдельным восхищением наблюдает за проделками своей матери. Цветы начинают увеличиваться в размере и количестве, а один из них обретает длинный стебель, тянущийся прямо до ребёнка. Бутон раскрывается перед носом Николаса, побуждая понюхать свой аромат, и тот понимает, что это и есть азалия, выращенная для мамы.       — Это так здорово, — восторгается он, — я хочу уметь также!       — До такого тебе ещё учиться и учиться, — честно отвечает Видаль, — нужно начинать с чего-то небольшого.       Найдя свободное место в земле, Рио обращает на него внимание Никки. Разрыхлив почву и полив её водой, она смотрит на сына, призывая к действию.       — Сосредоточься на цветке, который хочешь получить, и на земле, в которой он должен вырасти. Думай об этом и посылай свою магию, помогай руками.       Парень внимает сказанным словам и прикрывает глаза, погружаясь в концентрацию. Его маленькие пальцы начинают излучать зелёный свет, но его не хватает для того, чтобы вырастить хотя бы что-то. Он удручённо вздыхает, открывая глаза и видя перед собой всё так же пустующее место.       — Думаешь, что у меня получалось с первого раза? — поддерживает его Рио, — попробуй ещё раз!       — Тебе даётся это легче, — утверждает Никки, — потому что ты самая сильная.       Брови Видаль вздымаются в удивлении: она никогда ему этого не говорила.       — С чего ты это взял?       — Мама сказала, — честно признался мальчик.       Они с Агатой договорились, что пока что не будут рассказывать Николасу о том, что одна из его мам является Смертью, но Харкнесс постепенно начинает осторожно намекать ему на это. Их сын не пугливый и не мнительный, отчего реакция на то, что Рио «самая сильная» довольно спокойна. Она ухмыляется, начиная трепать его по волосам, а тот мычит, стараясь выбраться.       — Мама! — игриво восклицает он, возвращаясь в прежнее положение и укладывая волосы поудобнее, — ладно, давай ещё раз.       В его руках снова появляется магия, пропадающая сразу, как он собирается её удвоить. Видаль смотрит на его попытки и отмечает невероятное стремление закончить начатое, заставляя невольно вспомнить Агату: Никки был настоящей смесью двух сильнейших существ, и его явление в этот мир поражало. Рио знает, что этот ребёнок во всех смыслах похож на них обеих, но Харкнесс упрямо видит в нём исключительно Видаль, не замечая очевидную схожесть с собой.       Николас продолжал сосредотачиваться на своих силах, усердно маневрируя руками и незаметно для себя высовывая язык. Эта картина вызывала у Рио широкую улыбку, и она уже собиралась ему помочь, как увидела, что из земли медленно, но верно проклёвывается росток. Она была готова поклясться в том, что не приложила к этому свою руку, отчего её тёмные брови поползли наверх, а радостный визг просился вырваться наружу. Её ребёнок стал наследником её магии, и это не могло не вызвать бесконечную гордость за него.       Когда Никки открыл глаза, то не поверил увиденному: в почве действительно появился цветок, и это первый раз, когда он смог самостоятельно достичь этого результата. Ранее его магия была хаотична и не зависела от него, но постепенно учась управляться с ней самому, он знакомился с частым успехом, радуя себя и своих матерей. Мальчик потянулся к растению и дотронулся до него пальцем, убеждаясь в том, что оно реальное и живое. В нём не было уверенности в том, что это действительно азалия, но этот факт внезапно отошёл на второй план.       — Мама! — подпрыгнул он, — у меня получилось!       Рио радостно хлопала в ладоши, после чего подняла сына на руки, подбрасывая к небу, а после целуя. Она гордилась, искренне радовалась и поражалась его успехам, всматриваясь в родные глаза: оставляя лёгкий поцелуй на носу, ведьма возвращает его на землю, осторожно хлопая по плечу.       — Я восхищена, дорогой, — признавалась она, — вечером попробуем снова — глядишь, у тебя получится вырастить настоящий бутон. А сейчас нужно пополнить запас твоей магии свежеприготовленной карбонарой.       Николас активно закивал, замечая урчание в животе. Они устремились на кухню, в которой Агата раскладывала порции на заранее поставленные на стол тарелки. Готовка успешно завершилась, и она собиралась звать семью на обед, как заметила их, выходящих из сада. Улыбка появилась на её лице сразу после того, как до её глаз добрались испачканные в земле коленки обоих.       — Опять копошились с цветами? — спрашивает она, открывая окно.       — Мама! — Никки забегает на кухню, хлопая в ладоши, пока Рио медленно идёт за ним и опирается на стену, оставаясь наблюдать, — мама, я вырастил цветок! Я смог! Сам!       Агата слушает ребёнка, повторяя недавнюю мимику Видаль.       — Серьёзно? — удивлённо спрашивает она, видя кивки ведьмы у стены, — Никки, я тебя поздравляю! Как это получилось?       — Мама научила меня! Она сказала, что нужно делать, и у меня вышло!       — Я хочу на него посмотреть, — Агата отправляется в сад, но сталкивается с телом Рио.       — Рано ещё! — утверждает та, — нам нужно будет немного поработать над ним перед тем, как презентовать.       — Да, мы вечером снова к нему пойдём, — мальчик прыгал на одном месте, не зная, как выместить всю энергию, — мама сказала, что мне нужно заполнить магию карбонарой.       — Пополнить её запасы, — поправила сына Рио, — а так, да, он совершенно прав.       — Хорошо, — усмехалась Харкнесс, — прошу, поедим? Я пока готовила проголодалась ещё больше. Но сначала! — остановила она их, направляющихся к столу, — марш в ванну мыть колени.       До ушей ведьмы донёсся разочарованный стон сына, но Видаль смогла его подбодрить, начиная игру «кто быстрее». Они устремились в уборную, а Агата смеялась им в след, наблюдая за тем, как Рио явно уступает Николасу. Из ванны она слышала только плеск воды и заглушённые голоса, которые после превратились в рваное дыхание, бегущее обратно.       Семья прошла к столу, начиная, наконец, поглощать богоподобные спагетти. На кухне воцарилось молчание, которое нарушал лишь Николас, изредка чавкая и наслаждаясь блюдом. Видаль, по сути своей, вообще не нуждалась в еде, но от приготовленного самой Агатой никогда не могла отказаться: её существо не наделено способностью насыщаться от продуктов, но имело возможность чувствовать на языке вкусы, что практически всегда играло на руку. Харкнесс была довольна качеством блюда, отчего сдерживалась облизать тарелку за собой и за всеми остальными, в принципе, тоже.       — Кстати, забыла сказать, — начала она, дожёвывая последние кусочки, — я готовлю, ты моешь, — учредила та, смотря на Рио.       — Эй! — вскрикнула Видаль, — мы так не договаривались!       — Договаривались века так три назад, — Агата подняла глаза в раздумьях, — но ты каждый раз слышишь об этом, как в первый.       — Никки, мама обижает меня, — состроила несчастную мордочку ведьма, глядя на сына, — поможешь?       — Эй! Это запрещённый приём! Так мы точно не договаривались! — негодовала Харкнесс, пока Рио злобно улыбалась ей в ответ.       — Мамочка, — протянул ребёнок, — мама любит тебя, — он старался скорее дожевать пищу во рту, — а ещё очень любит твою карбонару… Позволь ей отдохнуть сегодня, мамочка…       — Она и так ничего не делала!       — Вообще-то, — Рио и Николас вступили одновременно, что заставило посмеяться каждого в этой комнате.       — Знаешь, когда тебе нужно было менять подгузники, она тоже халтурила, — язвила Агата, вставая из-за стола и собирая пустые тарелки, — но не потому, что ты этого просил, а потому, что я позволяла, — ведьма высовывает язык, отправляясь к раковине.       Парнишка благодарит маму за вкусный обед и убегает в свою комнату, оставляя женщин наедине. Видаль вновь подходит к Харкнесс со спины, обнимая за талию, но встречается с толчком бёдер, предупреждающим соблюдать социальную дистанцию. Смерть хихикает в ответ на действие, не отходя ни на шаг. Голубоглазая моет тарелки и чашки из-под чая, пока руки Рио смело гуляют по её телу. В помещении таится запах недавно приготовленной еды, который постепенно выветривается в открытое окно, и в нос Смерти ударяет аромат женщины напротив и дурацких моющих средств, которыми та пользуется.       — У тебя вышла восхитительная карбонара, — честно говорит ведьма, кладя голову на плечо Харкнесс.       — Задобрить меня пытаешься? — Агата не обращала внимания на комплимент, пока выключала воду и расставляла чистые тарелки по местам.       — Ты готовишь Никки к информации обо мне? — прямо спрашивает Рио, отходя на пару шагов.       — Он всё равно узнает, — отвечает ведьма, вытирая руки о полотенце, — и будет лучше, если от нас, а не от других людей, чьи намерения нам неизвестны.       — Я не говорила, что я против, — предупреждает, — боюсь, что слишком рано.       — А я думаю, что так лучше, — опровергает Агата, — чем раньше он это поймёт, тем спокойнее отнесётся. Если тебе это не нравится, то я могу прекратить.       — Нет, — мягко произнесла Видаль, — не нужно.       Смерть подходит к ведьме, заключая её в свои объятия. Каждая секунда, проведённая раздельно — словно мука, пытка и издевательство, напоминающее о том времени, когда они годами не виделись, громко ненавидя и тихо любя друг друга. Им было сложно, тяжко, буквально невыносимо, но глупая гордость и чувство собственного достоинства застилала глаза перед настоящим счастьем, стучавшимся в дверь. С появлением Николаса многое изменилось, и теперь такого отношения друг к другу в планах нет и никогда не будет: от этого осознания сон по ночам, наконец, стал спокойным.       Весь последующий день они провели в постели, лениво перебирая волосы друг друга и разговаривая о всякой ерунде. В голову Рио пришла идея пересмотреть альбомы, которыми они занимались в период младенчества Никки и никогда ему не показывали. В другом сборнике были запечатлены многие моменты совместной жизни и до появления ребёнка, но ему подобные фотографии пока что видеть не стоило. Теми карточками они займутся позже, а сейчас зовут сына к себе в комнату, доставая из нижней полки толстый, пыльный альбом.       — Да, мама? — прибегает парень, сразу замечая что-то, похожее на книгу, — ого, что это?       — Фотоальбом, — отвечает Агата, зазывая малыша на кровать, — садись, будем смотреть.       Никки прыгнул в постель, удобно устраиваясь между своими матерями. Рио положила вещь перед ними, открывая самую первую страницу: на ней располагалась фотография, где Харкнесс держит недавно рождённого ребёнка и улыбается, пока Видаль отражается в зеркале с фотоаппаратом в руках.       — Ого, это кто у тебя на руках? — вовлечённо спрашивает Николас, наклоняясь ближе к изображению.       — Ты, — отвечает за Агату Рио, — а я вот, видишь?       Следующий снимок был сделан Лилией на праздновании года Никки: парнишка уснул на руках Видаль, а другая ведьма забирала его, чтобы уложить в постель. Харкнесс любила эту фотографию особенно сильно, потому что в тот период они были такими измученными, вечно уставшими и противными, но эта небольшая вечеринка будто бы снова вдохнула в них жизнь, напомнив, что они имеют в своём маленьком уютном доме на окраине леса.       — Вау, я помню это! — воскликнула Рио, заметив следующий кадр, — смотри, тебе здесь около полутора лет, и мы впервые заметили твою магию. Мама сразу побежала за фотоаппаратом, видишь, даже на снимке видны зелёные разводы между твоих пальцев!       — Ничего себе… — удивлённо рассматривал фото мальчик, после чего обратил внимание на свою руку, — мам, смотри!       Также, как в альбоме, его ладонь наполнилась зелёными силами, которые он довольно долго смог удерживать. Агата с упоением наблюдала за этим, заметив, что Рио осторожно, чтобы сын не увидел, помогала ему поддерживать способности. Кареглазая посмотрела на свою женщину, свободной рукой указывая на губы в знак молчания, а после всё же отпустила магию, слыша восторженные возгласы Николаса.       На следующей странице фотокарточка была особенно атмосферна: Агата с сыном стояла во дворе их дома спинами к камере, поддерживая его двумя руками. Тогда он только научился ходить, и они вместе вышли провожать закат, пока Рио буквально бежала за фотоаппаратом, надеясь успеть запечатлеть столь красивый момент. Вокруг них расцветали растения, вьющимися лозами обволакивая забор, и Никки тянулся к ним своей маленькой ручкой, стараясь осторожно прикоснуться к листьям.       — Я здесь ещё такой маленький, — хихикает он, — а вы вообще не изменились.       Подходя к концу альбома, завершающей его фотографией был недавно сделанный снимок в лесу: Видаль в очередной раз обучала сына разнообразным заклинаниям, склоняясь над высохшим пнём. Их совместная работа дала плоды, и срубленное дерево возымело на себе растительность — именно момент её появления был снят на камеру и вложен в эту небольшую книгу о их счастливой жизни.       — О, я это помню! Это ведь было не так давно, как оно оказалось здесь? — в недоумении спрашивает Никки, на что Агата смеётся.       — Нужно уметь ловить момент, милый, — отвечает она ему, закрывая альбом, — мы фотографируем именно для этого.       — А давайте делать это каждый день? Это же получится настоящий фильм, маленький рассказ о всём, что происходит! — загорелся парень, умоляя родителей.       — Мы таким количеством памяти на фотоаппарате не запасёмся, — отвечает Рио, улыбаясь, — но у меня есть мысль, как можно начать воплощать твою идею в жизнь.       Видаль достаёт из тумбы тот самый фотоаппарат, настраивая его функции и очищая объектив, пока Агата вместе с Никки беспрестанно спрашивают у неё о том, что она делает. Молча продолжая заниматься прибором, она смотрит в камеру, корректируя чёткость изображения, и лишь когда становится довольна результатом, говорит им сесть на кровати так, чтобы за их спинами было зеркало, в которое Харкнесс смотрелась сегодня утром. Те выполняют её просьбу, располагаясь поудобнее, а Агата поправляет свою одежду и надоедливые волосы Николаса, вечно торчащие в разные стороны.       — Завтра я тебя точно подстригу, — говорит она, пока Рио встаёт напротив.       — Улыбнитесь, — произносит она перед тем, как сделать пару кадров.       Присаживаясь рядом с семьёй, она открывает раздел фотоплёнки, рассматривая получившиеся снимки. На переднем плане Агата и Никки, нежно обнимающие друг друга, а сзади в зеркале сама Рио, показывающая два пальца. На трёх разных фотографиях у неё отличные друг от друга позы и, выбрав самую удачную, они открывают челлендж под названием «жизнь в объективе».       — Это так круто! У нас будет много таких альбомов! — радуется мальчик, поочерёдно целуя сначала одну, а потом другую маму, — я так вас люблю!       — И мы любим тебя, Никки, — в унисон отвечают женщины, взаимно растворяясь в совместном поцелуе.       Это была их идиллия: жизнь ведьмы со Смертью и жизнь Смерти с ведьмой. Это была их сказка: рождение ребёнка и его совместное воспитание. Это была их любовь: три отличающихся от других человека, безвозмездно и безусловно любящих друг друга навсегда и вовек.