Формула любви

Полночь в Флернае была тихой. Тишина не такая как в лабораториях, не стерильная и гулкая, а живая — с редкими потрескиваниями деревьев, шелестом листвы и отдалённым стрекотом насекомых. Ветер легко касался кожи, будто напоминал: «Ты ещё жив». Они сидели на ступеньках у дома Чарльза. Неверлайм — в своём неизменном белом халате, очки слегка сползли на нос, сигарета в углу губ — дым поднимался вверх, мешался с прохладным воздухом. Рядом — фермер, в чёрной футболке с черепом, босиком, вытянув ноги, смотрел в небо. Там висела луна, такая круглая, будто следила за ними. — Ты вообще спишь? — нарушил тишину Чарльз, не отводя взгляда от неба. Неверлайм дёрнул плечом. — Иногда. Когда валюсь с ног. А что? — Просто подумал. Ты как призрак — появляешься и исчезаешь. Вечно у тебя то формулы, то яды, то опыты. Учёный усмехнулся, прикурил новую сигарету от старой. — И все они приносят больше толку, чем бесконечные разговоры с тобой. — Он повернулся к Чарльзу, но без злобы, скорее привычно, автоматически. — Хотя признаю, ты кормить умеешь. У тебя хлеб лучше, чем у половины кулинаров ГВАФа. — А ты язвить умеешь лучше, чем половина актёров в театре. — Чарльз улыбнулся. Тишина снова упала между ними. Но это была их тишина — не неловкая, а почти домашняя. — Ты правда любишь химию? — вдруг спросил фермер. — Нет. — почти сразу ответил Неверлайм. — Я люблю контроль. Формулы. Предсказуемость. Я люблю, когда реакция подчиняется мне, а не наоборот. Химия — одна из немногих вещей, которые не предают. — Жестоко звучит, — Чарльз зевнул. — А любовь? Её можно посчитать? Неверлайм застыл. Медленно повернул голову. Его глаза за спиральными линзами не двигались. Он смотрел прямо. — Что ты сказал? — Ну… — фермер пожал плечами. — Ты же химик, ну должен быть какой-то набор элементов, вещества, что вызывают любовь. Ну, формула какая-нибудь? — Ты идиот. — Неверлайм выдохнул дым, скривившись. — Безнадёжный, приторно наивный, флернайский идиот. Формула любви… Он замолчал. Потом встал, походил по крыльцу, вернулся и сел обратно. Сигарета упала на землю. Он её не подобрал. — Знаешь, есть одна формула, — тихо сказал он, почти шепотом. — Не знаю, работает ли она на всех. Но точно работает на мне. Чарльз повернулся к нему. Слушал внимательно, как всегда. — Это смесь идиотской доброты, невыносимой заботы, глупых зелёных глаз и чёртового хлеба с вишнёвым вареньем. — Голос у Неверлайма стал странно глухим. — Она не имеет химических символов. Она просто… есть. Ты не создаёшь её, она случается. — А звучит как… ты влюблён. — Чарльз хмыкнул. — Ну, бывает. Симптомы-то совпадают. Неверлайм фыркнул. — Ты правда не понимаешь, да? — А что понимать? — Чарльз потянулся. — Ты снова метафорой говоришь, как всегда. И про хлеб ты явно утрировал. Неверлайм резко встал. Руки сжались в кулаки. — Да чтоб тебя… — Он повернулся к нему, хотел сказать, закричать, сорваться. «Это ты. Ты, идиот. Ты — моя формула, ты причина, по которой я всё ещё не убился! Ты, Чарльз Фарсид!» Но губы дрогнули. Он промолчал. — Я домой, — коротко сказал он, — у меня эксперимент на рассвете. — Подвезти? — Чарльз поднялся. — Нет. — Ладно… — Фермер снова посмотрел в небо. — Слушай, Невер, а у тебя… друзья есть? Тот замер. «Ты. Ты — и есть.» Но только выдохнул: — Нет. И не надо. Люди — временные. — А я? Учёный отвернулся. — Особенно ты. Он ушёл. Не оглянулся. Не вернулся той ночью. --- В лаборатории он включил свет, скинул халат, уронил сигареты в раковину и только тогда позволил себе сесть. Он смотрел в одну точку. В голове звучал голос: «А я?» — Ты... — прошептал он в пустоту, — ...идиот, но ты моя химия. На доске, среди формул, он мелом приписал: 137-С: F + H + T + D = L Формула, которую никто не поймёт. F — Фермер. H — Хлеб. T — Тепло. D — Доброта. L — Любовь. Стер её через десять минут.