Plan ABC

Можно ли заводить роман пациенту и художнику, проводящему терапевтические уроки рисования в психиатрической лечебнице? В субботу, вернувшись под утро домой после одного из самых странных и эмоциональных свиданий, Николас попытался найти какую-то информацию об этом в интернете, но результата никакого не нашёл. Реддит подсказал, что у больницы на этот счёт могут быть свои правила на счёт сближения не медицинского персонала с пациентами, но больше никаких дельных ответов не дали. Ситуация усугублялась тем, что спросить напрямую у кого-то из персонала он не мог, потому что это могло бы навлечь подозрения на него и Ноа. Возможно, Ричард уже что-то подозревал, но Ник не хотел проверять. Другой проблемой было и то, что Ник не мог нормально связаться с Ноа, кроме как через стационарный телефон для пациентов. Так что во время короткого разговора по телефону субботним вечером Ноа согласился, что Нику не стоит приезжать в свободное время проведывать его, чтобы это не выглядело «как-то не так» (к тому же, это было проблематично из-за занятости). Об этом Николас пожалел, как только увидел, как привидение в белом вплывает в комнату для занятий, поскрипывая кроксами. За эти дни он научился безошибочно распознавать его улыбку «всё в порядке, честно» и настоящую, сейчас Ноа одарил его первым вариантом. С чувством боли Ник ответил ему тем же. Начиная занятие, всё внимание невольно сводилось к одному человеку. Иногда они встречались взглядами, и Ноа торопился отвести свой. Чтобы никто не догадался, наверное. Подпитанная сказками и романтическими фильмами наивность заставила Николаса поверить, что та встреча, поцелуй, близость — они исцелят Ноа. Так ведь должно быть. Он же принц, мать его, на белом коне. И они отправятся в тридевятое царство, смотреть на звёзды ночами напролёт… Обойдя всех пациентов, с трудом заставляя себя сфокусировать внимание на их работах и словах, что вылетали из его рта, он дошёл до Ноа и его пустого холста. Как и с другими, Николас наклонился к нему, говоря шёпотом. — Расскажешь, почему здесь ничего нет? Прежде чем ответить, Ноа ещё раз осмотрел чистоту своего холста. — Не хочу портить. Николас взял один из восковых карандашей, которыми они сегодня рисовали, и черкнул линию на половину холста. Затем вложил тот же карандаш в руку Ноа. — Всё, я его уже испортил. Хуже ты не сделаешь. Ноа усмехнулся, убрал волосы за уши и с ещё больше тоской осмотрел теперь не пустой холст. В его глазах бегали мысли, которые он не стал озвучивать, в то же время у Николаса чесалось под кожей от желания сейчас коснуться его более интимно — честнее, чем они могут позволить себе на глазах других. Он же такой… Мятный, циановый, лиловый и персиковый. В нём столько нежных цветов, которые закрашены чёрным. — Смысл не в том, чтобы нарисовать что-то красивое и ценное для искусства и снобов-критиков, — добавил Николас, как бы невзначай проведя пальцами по его плечу. — Просто рисуй, не думай ни о чём, кроме того, куда поведёшь эту линию. Сердце приятно сводило, когда появилась возможность без подозрений со стороны присутствующих остановить взгляд на его лице. Профиль с тонкими, острыми линиями на плавном и гармоничном фоне. Так легко оказалось попасть в плен его честности, открытости и красоты. Ник погладил его по спине, отходя к следующему пациенту. *** Алекс, забирающая последнего пациента из комнаты, даже не обратила внимания на всё ещё сидящего за мольбертом Ноа. Он ведь всегда задерживается после занятий, это в порядке нормы. Она только обменялась парой слов с Николасом и предложила заглянуть в комнату отдыха персонала, им починили кофемашину, в честь чего там появился пакетик нового бразильского кофе. Дверь за ними беззвучно закрылась, и ещё несколько секунд они делали вид, что между ними ничего не происходит. Спустя минуту тишины, Николас, оттащив в сторону несколько холстов, подвинул к Ноа свободный стул и сел, касаясь его своим коленом. Кровь закипела от возможности поговорить с ним. — Как ты? — Я подумал… — Ноа положил карандаш, всё это время греющийся в его тёплых пальцах, его рисунок не изменился с того момента, как Ник подходил к нему — зря мы это затеяли. Зачем я привязываю к себе ещё одного человека, которого потом накроет болью из-за моих решений? — Например? Что ты такого сделаешь? — Убью себя. — Ты говорил, что не уверен, правда ли этого хочешь. — В тот момент это был план С. — А теперь? — B. — Это не так плохо. Но ты стоишь того. Ещё мне кажется, что ты этого не сделаешь. — Ник, я ничего не хочу. Вчера меня навещал друг, и… Я уже несколько месяцев являюсь источником гнили в нашей компании. Я сгнил сам и теперь заражаю разложением их. Его слова не были лишены смысла, глупо было бы отрицать их — да, тем, кто его любит, им плохо. Но это не означало, что все опустят руки и перестанут бороться за него, даже вместо него. И эта мысль — бороться вместо него с его же демонами — дала резкий прилив сил, адреналин: он сможет возложить это на себя. Николас взял его за руки, бросив быстрый взгляд на дверь, и прижался губами к свежим, пахнущим стерильностью бинтам на пальцах. — Если ты думаешь, что мне не страшно, то знай — мне страшно. Я тоже боюсь боли, как и ты. Но мы уже здесь. Мы уже не отмотаем всё назад, чтобы я просто улыбнулся тебе после нашего первого занятия и не стал развивать тот диалог. Всё, Ноа… Назад пути нет. В его глазах не было прошлых пустоты и отчаяния. И теперь они начали сводить с ума. Идеальная гладкая темнота, как плавленный горький шоколад. Это случается с каждым, кто влюбляется, и Николас понял, что «назад пути нет» не просто попытка заставить Ноа не сдаваться. За его спиной обрыв, он уже никогда не забудет этого парня. Видел ли Ноа то же самое в его глазах, или в его голове звучали всё те же мысли с просьбой чувствовать что-то тёплое, но именно он провёл своими забинтованными пальцами по щеке. Потянулся навстречу, наклонил голову набок, оставляя пару сантиметров между губами. Ноа спрашивал разрешения, но у самого себя. Можно поверить? Можно попробовать? Можно перестать загонять себя в темноту? Можно немножко света? Я заслужил? Николас буквально слышал эти мысли. Сердце с силой билось о рёбра, Ник наклонился ближе, сильнее вжимаясь в его губы. В ответ Ноа громко выдохнул, заводя пальцы назад, придерживая его за затылок. До чего же приятны его тепло и мягкость. Осторожно и медленно языки сплетались снова и снова, губы ласкали друг друга, и если не думать о том, что они в запачканной красками комнате в психиатрической больнице, то это это будет чем-то абсолютно нормальным. — Скажи, если я могу что-то сделать, чтобы помочь, — прошептал Ник, отстраняясь лишь для того, чтобы прижаться к его лбу своим. — Если ты хочешь ещё звёзд, прогулок, какую-нибудь запрещёнку, что скажешь… — Я не хочу здесь быть… — Пожалуйста, ещё немного, просто будь таким же честным с врачом, какой ты честный со мной, — слова бежали так же быстро, как сердце. — Я хочу увидеть тебя вне этих стен. — Мне настолько легче, когда ты рядом, и настолько хуёво, стоит тебе уйти. — Здесь хорошие врачи, хороший персонал, я вижу, что тебе уже лучше, чем в нашу первую встречу, ты совсем по-другому стал говорить, и это не из-за меня. Ты же тоже это понимаешь, правда? — Ты не представляешь, как мне херовит из-за таблеток, — Ноа усмехнулся, опуская голову на плечо Нику. — Меня тошнит от еды уже неделю. Я с трудом засыпаю, с трудом просыпаюсь. Иногда кружится голова настолько, что комната переворачивается. — Всё пройдёт. Ник осторожно подхватил его, крепко прижимая к себе. — Когда будет совсем тяжело, вспоминай, что я жду тебя. Шаги за дверью прозвучали громче обычного — так показалось находящемуся на стрёме сознанию. Ник резко выпрямился, выпуская Ноа, тот отодвинулся на полметра, скрипя стулом по полу. — Вынуждена вас прервать, — Ричард быстро улыбнулся им, он обмахивала лицо стопкой листов. — Ноа, у тебя через десять минут собрание, помнишь? — А, — Ноа несколько раз моргнул, переключаясь на больничную реальность. — Да, я… я забыл. — Не опаздывай. Боже мой, когда эта жара закончится, я так сварюсь… Он тяжело вздохнул и вышел. — Меня направили на групповую терапию, — объяснил Ноа. — Надеюсь, она поможет тебе. — Только вот эти собрания по вторникам, как видишь, почти сразу после твоих. И по пятницам. Так что нормально пообщаться мы сможем только раз в неделю. Ник первый поднялся, после чего неуверенно встал и Ноа, оглядываясь на дверь. — Позвони вечером, перед отбоем, — Ник коснулся его шеи, проводя пальцами по татуировке. — А послезавтра мы с тобой уже снова увидимся. — Пока, — Ноа осторожно поцеловал его и попятился назад. — Будь осторожен на дороге. *** Не всегда летний дождь отдаёт приятной свежестью, блеском кристаллов на зелёных листьях и желанием улыбаться. — Иногда это выглядит так, как будто из природы всё счастья высосали, — прокомментировал Ноа, прижавшись к окну. — Или как будто она что-то оплакивает, — не думая, бросил Николас, держа в руках рисунок Вик. На хосте живого места не было, просто какое-то безумие грязных цветов. Её рисунок встал в стороне ото всех, нужно уточнить у Алекс, нужно ли об этом сказать её врачу. Затем взял холст Ноа и тихо засмеялся, убирая его к остальным. — У тебя новая стратегия, чтобы казаться нормальным? Рисовать розовых пони? — Ага. Ник посмотрел на него, прежде чем взять следующий холст, и отметил, что Ноа сегодня был таким же серым, как небо. Смотря в окно, он как будто пытался слиться с тоской снаружи. Как хамелион. Всё же иногда было видно его настоящего, не задетого болезнью: как будто протираешь запотевшее стекло. Правда, достаточно быстро оно снова покрывалось серой плёнкой. — Ты знал, что апатия — это одна из стадий во время… Во время лечения депрессии? Тёмные глаза почти со злостью посмотрели в ответ, но сразу смягчились. Ноа провёл забинтованными пальцами по лицу, как будто менял маску, но в последний момент замер и медленно убрал руку. — Эти знания никак не помогают мне изменить своё состояние. — Просто пытаюсь сказать, что всё идёт, как надо. И, если что, твоё раздражительное настроение сегодня — тоже часть прогресса. Отражённая атака попала в самое сердце, Ноа развернулся к нему полностью, одновременно сильнее вжимаясь спиной в окно. — Прости, пожалуйста. Но я об этом и говорил, что обязательно начну всё портить. То же самое было с остальными. Буду толкать тебя, пока не упадёшь с обрыва. — Ещё раз, меня не задевает твоё поведение. Всё хорошо, я ни на шаг к нашему метафорическому обрыву не приблизился. Оставив мольберты пустыми, Ник подошёл к окну и сел рядом, старый подоконник скрипнул от двойного веса, но обещал выдержать. — Мне кажется, я анализирую твоё поведение уже не хуже твоего врача, — усмехнулся Ник, прижимаясь к нему плечом. — И я готов потерпеть твою ворчаливость ещё пару месяцев. — Пару месяцев, — повторил эхом Ноа. — Или меньше, это же каждого это индивидуально. Может, хоть тут сила любви нам поможет. Уже пони рисуешь, видишь, чувство юмора проснулось. Ноа правда засмеялся. — Уродливые пони. — Да, но уродливые пони имеют право на жизнь, хотя бы на бумаге. — Я хочу уйти отсюда. — В палату? — Нет, из больницы. Я не хочу здесь находиться. Здесь очень хуёво, ты не видишь даже трети того кошмара, что вижу я. Какие здесь звуки. Этажом выше — отделение для «буйных», как они это называют. А звукоизоляция здесь не самая хорошая. Или ты когда-нибудь видел, как ни с того ни с сего человек, только что сидящий рядом с тобой, падает на пол и пытается разбить себе голову от отчаяния? Конечно, нет. Ничего такого Ник не видел. А слышал лишь изредка и отдалённо, проводя здесь всего пару часов в неделю. Не зная, что ответить, от только прижался ближе. — Но если я просто так сейчас свалю, я подведу тех, ради кого оказался здесь. — Так ты можешь уйти? — А ты думал, меня держат здесь насильно? Эта мысль правда рассмешила Ноа. — Ник, я не опасен для общества. И больше не пытался вскрыться сам. Держать меня здесь против воли можно только по решению суда, и у суда нет оснований запирать меня. — Просто я думал… Ладно, я не особо думал в этом ключе. — Но… — Ноа неуверенно коснулся его руки самым кончиком мизинца. — Я хочу на пару дней — на выходные — туда, наружу. В мир. — Если это возможно, то давай, — в отличие от Ноа, Ник уверенно сжал его руку, сразу ощущая медовое тепло на сердце от прикосновения. — Если это поможет. И мы могли бы куда-нибудь с тобой сходить, знаешь, как на нормальное свидание. — Есть одна загвоздка, и я думал попросить тебя об этом. Я не хочу ехать домой к соседям. Не хочу оставаться у кого-то из друзей. Не хочу вопросов, не хочу, чтобы вокруг меня ходили на цыпочках, меняли планы и так далее. Может… Я мог бы на одну ночь остаться у тебя? — О. — О? Ник машинально сжал его руку сильнее, пытаясь угомонить переполошившиеся чувства: от предвкушения к страху. Вместе на выходные, у него? Не на пару часов, а прямо надолго! А если Ноа после этого передумает, познав всю скуку повседневной жизни Николаса? Пока он силился сказать «да, это замечательная идея», Ноа занервничал. — Если обещаешь не убивать себя у меня дома, — вместо нормального ответа попытался отшутиться Николас. Сначала глаза Ноа округлились, но потом искра смеха пробила обоих. — Спасибо. Я сделаю всё, что в моих силах, — Ноа коснулся лбом его головы, с облегчением выдыхая. — Я договорюсь с Китоном, чтобы он меня забрал, вроде как я поеду к нему. — Точно, маскировка. — Да. Перспектива провести намного больше времени с Ноа наедине, да ещё и «за закрытыми дверями», пересилила страх и волнение. — Когда? — Послезавтра? Или у тебя уже есть планы на выходные? — Нет, конечно нет. Буду ждать.