Альфы Эвелина

К утру на окнах спальни старших воспитанников появились ледяные узоры. Эвелину они казались похожими на еловые лапки, сделанные из хрусталя. Их хрупкая холодная красота напомнила о том, что осень уже на исходе, а он так и не успел посадить луковицы жёлтых тюльпанов, привезённые из самого Антверпена, а ещё садовый сарайчик теперь запрут на замок до самой весны, а тёплая накидка, отороченная беличьим мехом, этой зимой будет ему коротка… Звон колокольчика прогнал уютную утреннюю дрёму, и не было на всём свете звука несноснее. Каменный пол показался ледяным, вода в комнате для умывания — едва тёплой. Долговязый Марион, рыжий грубиян из Нортумбрии, пролил воду себе на рубашку и прошипел сквозь зубы проклятие, совершенно неподобающее воспитаннику пансиона для благородных омег. Эвелин засмеялся, чуть коснувшись губ кончиками пальцев. Марион ответил кривой улыбкой. Они были приятелями, эти двое. Завтрак подавали в большом холле, где всегда пахло мастикой для натирания полов, яблочным сидром и влажными скатертями. Эвелин занял своё место и привычно оглядел ряды воспитанников: серые домашние кафтаны, застёгнутые на все пуговицы, белые воротнички, аккуратно заплетённые косы, одинаковое выражение лиц, одновременно отстранённое и выжидательное. Он бросил голодный взгляд на завтрак, уже сервированный для старшего класса, — тарелку овсянки с весёлым солнечным зайчиком растаявшего масла, яйцо и грено́к с маленькой горкой повидла. Он знал, что яйцо сварено всмятку, а повидло абрикосовое. Значит, сегодня пятница. Всего три урока, гимнастика и работа в саду, потом недолгая церковная служба, а там уже можно разыскать месье Лорана, такого милого и славного, способного смущаться так трогательного и вспыхивать таким очаровательным румянцем… Звук шагов прервал его размышления и показался слишком громким. Это подозрение подтвердил и Марион не слишком тихим «топают, как першероны на параде…» Эвелин одобрительно фыркнул, с улыбкой глядя на директора пансиона мастера Клэра Саммерса, за которым, будто утки за селезнем, спешили наставники. Директор остановился во главе стола и сжал руки жестом нервным, даже отчаянным. Его тёмные волосы были так свирепо стянуты на затылке, что уголки беспокойных глаз поднялись к вискам, сделав лицо похожим на маску. Маску паники, подумалось Эвелину. — Господа воспитанники, — заговорил директор и сделал паузу, будто собираясь с духом. — Мы обязаны вам сообщить, что сегодня ожидаем необычного гостя. Я не могу назвать его имени, но это один из самых блестящих вельмож империи. Омега, ставший его избранником, составит блестящую партию. Этим омегой может стать один из вас. — Слишком много блеска, — прошептал Марион, но в этот раз Эвелин не развеселился. Такой визит мог означать лишь одно: церемонию Избрания. Директор вторил его мыслям: — Церемония Избрания состоится завтра в девять утра. Участвовать будут лишь ученики старшего класса, таково желание нашего Соискателя. По залу пробежал ропот, в котором можно было различить и вздохи разочарования, и возгласы нетерпения. Эвелин поморщился. Каким нужно быть порочным, бессмысленным созданием, чтобы предвкушать этот унизительный, поистине мерзкий ритуал? Он оглядел омег, стоящих над его столом. Одиннадцать учеников старшего класса, одиннадцать потенциальных женихов важного, даже блестящего господина. Наверное, он вдов, немолод, обременён детьми и солидным чревом. Вероятно, у него седые бакенбарды и усы, пропахшие трубочным табаком. Эвелин вздрогнул от приступа внезапного физически ощутимого отвращения. О нет, он не вручит свою судьбу этому неведомому любителю юных омег. Если случится ему быть избранным, он бежит. Бежит с Лораном, и что может быть прекраснее! Директор между тем продолжал: — Напоминаю воспитанникам старшего класса, что обед будет состоять из лёгких овощных блюд. Ужин и завтрак вам, разумеется, придётся пропустить. Сегодняшний завтрак по расписанию. Преподобный Тарт. Капеллан приютской церкви, рыхлый флегматичный бета, вышел вперёд и монотонно проговорил слова обычного утреннего благословения. Он-то уж точно не был впечатлён визитом высокого гостя. Хорошо быть бетой, подумал Эвелин, впрочем, без особой убеждённости. Аппетит внезапно пропал. Он съел гренок и выпил чай, не заметив вкуса. Марион толкнул его локтем и указал глазами на яйцо: «Будешь?» Эвелин лишь качнул головой: «Бери». Не по-омежьи худой северянин обладал необычайно здоровым аппетитом, а также манерами младшей горничной в купеческом доме средней руки. Уроки в тот нелепый день могли бы и вовсе отменить. Не мог сосредоточиться и Эвелин, поневоле прислушиваясь к нервным перешёптываниям: «Быть может, это ярл Хастингс… Он недавно овдовел…» — «Ах, а есть ли холостяки в королевском доме?..» — «Ведь это не может быть герцог В…» Спёртый воздух классной комнаты пах старой пылью давно позабытых книг, будто перед грозой сгущался волнением, нервным предвкушением, страхом не быть избранным ни завтра, ни в следующий раз — никогда. Эвелин закрыл глаза и прижал пальцы к вискам, справляясь с приступом тупой головной боли. С ним происходило что-то странное. Будь он менее рассудительным, он назвал бы это предчувствием. С презрительной усмешкой подумал, что именно так и пишут в скверных омежьих романах: «Предчувствие стальной ладонью сжало его нежное сердце…» На свежем воздухе стало легче. Для садовых работ они переоделись в удобные и тёплые костюмы из тёмной шерсти, длинные камзолы сменили короткие стёганки, едва доходящие до середины бедра, в которых омеги выглядели немного непристойно и варварски щеголевато, будто амазонки из старых преданий. Эвелин глубоко вдохнул холодный воздух, остро пахнущий влажной землёй и мёртвой листвой. Этот запах показался приятно грустным, и грустными были садовые работы поздней осенью, когда земля готовилась к смерти длиной в три месяца. Улизнуть незамеченным было нетрудно. Скрытый живой изгородью, Эвелин обогнул унылые пустые огороды и легко пробежал по садовой дорожке — влажный гравий вкусно похрустывал под ногами. Миновал крытую арену для верховой езды, обошёл длинную конюшню и остановился у задних ворот, всегда запертых изнутри. Сломал несколько сухих веточек крапивы, по привычке уложив их в изящный букетик, просунул в щель между створками. Лоран увидит условный знак, не может не увидеть, в такой день он не оставит своего Эвелина наедине с его страхами! Мысли о Лоране успокоили и согрели. Эвелин сгребал опавшие листья и думал о том, что их с Лораном могли бы принять за братьев: оба светловолосые и светлоглазые, высокие и тонкие. Но на этом сходство кончалось. Ведь у Лорана волосы прямые, и такие длинные ресницы, и пухлые губы, такие нежные, и маленькая родинка на подбородке, совершенно прелестная. Когда-нибудь он коснётся ее губами. Может быть, сегодня. Но Лоран так почтителен, так старательно держит дистанцию. За полгода робких взглядов, осторожных намёков, едва заметных, почти случайных прикосновений, почтительных комплиментов и, наконец, пылких признаний пределом их близости были сплетённые руки. А если Лорану не хватало решительности, значит, Эвелину нужно сделать первый шаг. И он его сделает, прямо сегодня. Он обнимет своего робкого возлюбленного и поцелует. От этой мысли сделалось сладко, будто беззвучный стон родился в груди и тёплой волной разлился под кожей. Эвелин в свои взрослые семнадцать уже знал, что́ это значит, и это знание наполнило его тихой гордостью. Нет, всё же хорошо, что ему выпало родиться омегой. После обеда, когда воспитанникам давалось два часа на приятное чтение, письма родным и благочестивые беседы, Эвелин снова наведался в конюшню и убедился в том, что букетик крапивы исчез. Значит, его условный знак был замечен и принят. Значит, вечером после ужина он увидит Лорана. Ужина, конечно, не было. Марион пробрался на кухню, стащил полкраюхи хлеба и предложил Эвелину разделить с ним добычу, но тот предусмотрительно отказался. Время тянулось невыносимо долго. На вечерней службе, как много раз прежде, Эвелин выбрал место на крайней скамье рядом с дверью в комнату для прислуги. Оттуда имелся второй выход, через который он и сбежал, едва дождавшись подходящего момента. Дверь в садовый сарайчик была приоткрыта. Лоран ждал его там, среди лопат и граблей. В почти полной темноте его лицо мерцало матовой белизной. Со вздохом Эвелин протянул руки, чтобы обнять своего избранника и склонить голову ему на плечо, прижаться к груди, но Лоран перехватил его ладони, покрыл их торопливыми поцелуями да так и не отпустил. Они застыли лицом друг к другу, разделённые крепко сжатыми руками. — Любовь моя, я рад нашей встрече безмерно, но что заставило вас так спешить, так рисковать? — проговорил Лоран со своим мягким акцентом. — Не случилось ли какой-либо беды? — Ещё нет, но может случится, — ответил Эвелин. — В пансионе гостит какой-то важный вельможа. На завтра назначена церемония Избрания. Меня могут выбрать. — Но могут и не выбрать, не так ли? Ведь это уже случалось с вами, душа моя? — В голосе Лорана послышалась улыбка. — Такая возможность существует, — не согласился Эвелин, немного уязвлённый. — Нам необходимо составить план на случай, если я всё же буду избран. Вопреки досадному пренебрежению предыдущих Соискателей. — Что же мы можем сделать?.. — начал Лоран, но Эвелин решительно перебил его. — Бежать! Мы можем бежать. Я тайком собрал свои вещи, самое необходимое. Вам следует поступить так же. Документы, деньги, тёплые вещи. Если я буду избран, Соискатель вряд ли заберёт меня в тот же день. Обычно вызываются родители омеги, мои сейчас живут в Лондоне и смогут приехать на следующий день. Значит, мы должны бежать ночью. — О, моя душа, это безумие… Эвелин почувствовал лёгкое раздражение. В конце концов, это он — беспомощный и хрупкий омега, которому грозит беда, отчего же его потенциальный спаситель проявляет так мало решимости? — Лоран, послушайте… Неужели вы можете отдать меня этому неизвестному, этому дерзкому альфе, который приехал к нам в пансион, как, вероятно, приезжает к заводчику, чтобы выбрать себе породистую лошадь? Ведь мы можем быть вместе, не об этом ли вы мечтали? Я помню ваши стихи, возможно ли, что это были лишь красивые слова, чтобы вскружить голову глупому омеге? — Эвелин, вы моя единственная любовь! — Голос Лорана дрожал, и Эвелин с удивлением заметил блестящие дорожки на его щеках. — Но я не смогу составить вам подходящую партию. Поймите, эта служба — моё единственное содержание. У меня нет дома, куда я мог бы вас привести, нет сбережений, которые позволили бы нам существовать. Я никогда не смогу обеспечить вам ту жизнь, к которой вы привыкли… Эвелину наконец удалось освободить руки, и он положил ладонь на заплаканную щёку избранника. Его сердце болезненно сжималось, и он уже не знал, чего было больше в этой муке — любви, жалости или разочарования. — Неужели вы так мало знаете меня, Лоран? Неужели вы принимаете меня за избалованную комнатную собачонку, за красивую безделушку в бархатном ларце? Стоит нам пожелать, и мы вместе построим нашу жизнь, быть может скромную, ограниченную в средствах, но — вместе! Лоран отступил, уходя от его прикосновения, исчезая из полосы тусклого света, растворяясь во мраке. Из темноты раздался его голос, слабый и уже немного чужой: — Прощайте, моя любовь! Вы ещё очень молоды, и я не могу воспользоваться вашей неопытностью и наивностью. Это было бы подлостью с моей стороны. Со временем вы поймёте и простите… Скрипнула, открываясь, дверь сарайчика. Эвелин остался один. Он вдруг ощутил холод, морозное дыхание осенней ночи. В странном оцепенении замерли деревья, протянув голые ветви в чёрное небо, невидимая за тучами луна роняла на землю неверный свет, состоявший из острых теней и белёсого тумана, и каждый шаг в этой странной ночи казался опасным и важным, ведущим прочь из привычного мира в неизвестность, скрытую тенями. Задыхаясь от бега, от волнения и непонятного страха, Эвелин прокрался в церковь. Он успел как раз вовремя: служба закончилась и воспитанники расходились по опочивальням. Эвелин делил спальный покой с Марионом, и обычно омеги долго шептались, обмениваясь рискованными шутками, а иногда и довольно злыми замечаниями о классном наставнике, сухом, как старый веник, арифметике Кларке, о весёлом и часто нетрезвом ботанике Фрейзере с его неистребимым шотландским акцентом, о неудавшемся художнике Давеганне, имевшем утомительное пристрастие к натюрмортам с розовыми цветами, о гимнасте Нейли, которому лучше было бы родиться альфой, о преподавателе естествознания Майерсе, слишком маленьком и седеньком, чтобы служить достойной целью для ядовитых язычков. Больше всех доставалось директору Саммерсу, за его гладко зализанные волосы, не по возрасту слишком чёрные, за строгость манер и вечные придирки, за старомодные остроносые ботинки… Но в тот вечер юноши молчали, удручённые скорым испытанием, друг от друга питаясь насторожённым унынием. Лишь когда Марион погасил свечи и маленькая спальня погрузилась во тьму, Эвелин негромко спросил: — Ты не боишься, что тебя завтра выберут? Или, быть может, ты этого хочешь? — Не хочу и не боюсь, — фыркнул северянин. — У меня на заднице больше веснушек, чем в нашем пруду пиявок. Если этому лондонскому хлыщу такое понравится, значит, он ещё больший чудак, чем я, и мы отлично поладим. Эвелин тихо засмеялся, благодарный другу за его простую шутку. От сердца немного отлегло. Конечно, сегодня он просто поразил Лорана, ведь его предложение оказалось слишком неожиданным, даже шокирующим. Если и вправду Эвелин будет избран, Лоран его не оставит. Они бегут следующей ночью. Хорошо бы украсть лошадей, и это вполне осуществимо, но тогда они станут преступниками, ворами… Какой здесь ближайший город? Кажется, Веверли. Они окажутся там ещё затемно, найдут маленькую церковь в тени вековых вязов, где старый сонный священник обвенчает их за малую плату. В таверне на окраине города они снимут скромную комнату под самой соломенной крышей, где поутру в окно заглянет рассвет. И в розовом полусвете, на узкой койке с жёстким матрасом они станут супругами. Как это случится, думал Эвелин, наслаждаясь охватившей его тело сладкой истомой. Может быть, он, юный омега, сознающий собственную прелесть и неотразимую притягательность своего тела, встанет у окна и, не зная ни спешки, ни стеснения, избавится от одежды, сбросит с плеч батистовую рубашку и позволит тонким панталонам скользнуть с его узких бёдер? Он переступит через ненужную одежду, медленно вытянет шпильки из растрёпанной причёски, и его густые волнистые волосы упадут на плечи, а рассвет окрасит его кожу в цвет утренних облаков. Он не станет бояться, сам опустится на постель и глаз не отведёт. Он хочет видеть, как его избранник и супруг приблизится к нему, хочет видеть восторг и любовную муку на его лице, когда тот раздвинет его колени, и войдёт в него, и станет частью его, и станет с ним одним целым… Спал Марион или ещё нет, внезапно это перестало иметь значение. Всё напряжение этого бесконечного дня требовало выхода, неясное томление сменилось возбуждением почти болезненным, и Эвелин обхватил ладонью горячую плоть. За кратким мгновением ослепительного удовольствия наступило обычное сожаление, приступ детского стыда, смешанного с подозрением, что он, глупый почти взрослый омега, снова разменял сакральную тайну на горстку дешёвых ярмарочных трюков. Конечно, завтра слуга заметит испачканную простыню и непременно донесёт классному наставнику. И пусть! Пусть…