Альфы Эвелина

Тяжёлое небо наконец разродилось, обрушилось на землю шумными потоками. Лужи мгновенно обернулись бурлящими водоворотами, побежали пенными ручьями. Поздний вечер в одно мгновение сменился полуночным мраком, и Эвелин обрадовался темноте. Он не побежал к воротам, ведь на дорожке его могли заметить из коттеджа. Оставив позади заброшенный сад со старыми искривлёнными деревьями, он перемахнул через осыпающуюся стену высотой по грудь. Белая вспышка молнии на мгновение осветила заболоченную равнину с каменными островками посреди разлившейся воды. Эвелин плотнее завернулся в шерстяной плащ, украденный из часовни, и благоразумно решил обойти опасное болото. Он вспомнил, что путь их пролегал через лес, где проще всего было укрыться от преследователей. На сколько он обогнал их, на десять минут? На четверть часа? Если за это время он успеет добраться до леса, то может спастись. А там — найти людей, послать весть Роберту. Как именно он это сделает, лучше не думать. Сейчас нужно бежать. Побежал вдоль стены, потом вдоль дороги, оставив позади ржавые ворота. Потоки ливня били в лицо, нарядные туфли мгновенно промокли, но Эвелином овладело странное взвинченное состояние, похожее на восторг, близкое к истерике. Он плакал и смеялся, кричал, пугаясь раскатов грома, падал, проваливаясь по колени в холодную воду, но продолжал свой безумный бег, хватая ртом дождевую воду, вдыхая полной грудью воздух грозы. Лес встал впереди зубчатой стеной, чёрной на чёрном. Эвелин рискнул, выбрался на дорогу из промытой водой канавы, побежал быстрее. Первые деревья уже встали по обе стороны дороги, когда он услышал звук погони, различил в шуме дождя стук копыт. Он спрыгнул с дороги, снова упал на четвереньки, пополз, продираясь сквозь колючие придорожные кусты. Острые шипы полоснули по лбу, как когти дикого зверя. Эвелин сдержал крик. Стук копыт приближался, он услышал чей-то голос, отдавший команду, но слов не различил. Его руки наткнулись на шершавый ствол огромного упавшего дерева, и Эвелин замер, прижавшись к коре мёртвого исполина, с головой накрывшись плащом. Ему хотелось слиться с этим деревом, с этим дождём и этой ночью, стать невидимкой, раствориться в тёмном лесу, как умеют звери, птицы, травы и листья, тихие, бесшумные, призраки в ночи… Лошади промчались мимо, совсем близко, и было их много, удивительно много. Или это только показалось Эвелину, чей восторг испарился, остался только страх. Нужно было решать — продолжать путь по лесу, вдоль дороги, туда, где можно найти людей, или остаться здесь, спрятавшись за стволом упавшего дерева, в этом ненадёжном укрытии, слишком близко от дороги, слишком близко от разрушенного замка. Разум подсказывал продолжать путь, быть может найти место, где можно спрятаться получше. Но тело отказывалось повиноваться, будто и вправду приросло к дереву, пустило корни, сплелось с ветвями. Внезапно Эвелин почувствовал себя смертельно усталым и до костей продрогшим. Может быть, он умрёт в этом чёрном лесу. Может быть, уже умер. Гроза проходила, гремела где-то в стороне, и молнии утратили свой белый огонь, пронизывая небо нитями бледного серебра. Понемногу стихал и дождь, уже не ревел, а влажно всхлипывал, шуршал в кронах деревьев, шептался с травой. Стало светлее, Эвелин различал тёмно-серое небо в путанице чёрных ветвей. Пожалуй, теперь уже поздно было бежать, оставалось только надеяться на то, что его не заметят. И вправду — вдалеке вновь послышался стук копыт. Погоня возвращалась. Теперь лошади шли шагом. Вскоре Эвелин увидел тёплый отсвет на ветвях деревьев. Очевидно, преследователи зажгли фонари и теперь ищут следы. Эвелин беззвучно всхлипнул. Боже мой, на что он рассчитывал? Ему повезло с грозой, но теперь его уже ничто не спасёт. Разве он, сопливый омега, мог перехитрить этих взрослых, матёрых альф? Будут ли его бить? Возможно — он заслужил. Свяжут по рукам и ногам и бросят в какой-нибудь погреб. И пусть… Вот они совсем рядом… Проехали мимо, господи, неужели? Нет, вернулись. Послышались голоса: — Смотри, кусты проломаны! Свежие ветки, видишь? А это что, нитки какие-то? Тёмные, не его это. Он же в голубом был, в зелёном. Всё одно надо проверить… Вот они, совсем близко. Эвелин зажал рот руками, чтобы случайно не закричать, чтобы ни один звук не вырвался наружу, ни один вздох… Но что это? Стук копыт вдалеке или это просто стучит его сердце, колотится от ужаса? Снова голос на дороге, в этот раз Эвелин почти уверен, что говорит тот самый альфа, что отвёл его в часовню: — Брайс, возьми двоих, посмотри, что за люди там едут. Скажи, чтоб сворачивали. Нечего тут. Значит, не послышалось. Но это не имеет значения. Его преследователи совсем рядом. Он различает каждое слово. — Следов не видно… — Какие следы, когда дождь такой? Что это, вернулась гроза? Гром прозвучал совсем рядом! Нет, это не гром, это выстрелы! Сейчас их всех убьют, а его — первым. — Джилс! Вы с Томми ищите, он здесь, близко! Остальные за мной! Снова стук копыт, стихающий вдали. Шаги, совсем рядом, потом чуть дальше. Голоса: — Не видно ничего. Посвети мне, Томми! Да где же ты, кретин! Сюда иди, тебе сказано! Детский голос Томми: — Стреляют. Не хочу. Домой хочу! Пойдём домой, Джош! — О, заткнись, идиота кусок. Снова раздались выстрелы, крики, звон клинков, стук копыт. Но это уже не имеет значения. Потому что жёлтый свет фонаря вспыхнул совсем рядом, и заслонивший свет силуэт показался огромным. Знакомым. — Омежка! Нельзя в лесу омежке. Ночью нельзя. Домой надо. Эвелин поднял голову. Великан Томми возвышался над ним. С улыбкой протянул руку. И вдруг вскрикнул, тонко и по-детски жалобно. И Эвелин увидел, как из груди Томми выходит окровавленное лезвие. Как великан со странным мяукающим стоном опускается на землю, а Давенкур наклоняется, чтобы вытащить шпагу из мёртвого тела. А потом грохнул выстрел, так близко, что Эвелин в ужасе отшатнулся, закрыв уши руками. И больше уже ничего не видел и не слышал, оцепенев в ужасе… …Пока сильные руки не подняли его на ноги. Пока тёплые ладони не обхватили его лицо. — Нет… — прошептал он, отказываясь верить. — Да, — ответил голос, не поверить которому невозможно. — Ты плачешь, — сказал он, увидев слёзы на щеках Роберта. — Это дождь, — ответил он. И солгал. Дождь уже прекратился, и ни одна капля не упала на лицо Джастина Давенкура, глядевшего в небо широко открытыми, будто удивлёнными, глазами. Из угла его приоткрытых губ стекала капля крови, на снежно-белом лице она казалась чёрной. Роберт встал на колени над телом друга и ладонью закрыл его глаза. Он плакал, теперь Эвелин знал отчего. Он тоже хотел заплакать, но почему-то не смог. Роберт усадил его в седло, повёл лошадь в поводу. Вокруг, впереди и позади, были всадники с гербом Нортумбрии на мундирах, и было их не менее дюжины. Эвелин подумал, что всё это было напрасно, ведь никакой засады у опального принца не получилось бы, эти закалённые в бою воины стёрли бы в прах горстку его похитителей. Эвелин не знал, чем закончился разговор Роберта с принцем. Его отвели в ту же самую комнату, которую он занимал до глупого своего побега, принесли ему сменную одежду, не по размеру большую, простую, но сухую, а также налили целый таз горячей воды. Роберт не пришёл к нему ночью, и Эвелин обрадовался этому. Он слишком устал и не хотел ни радости, ни боли, ни любви. Назавтра они отправились в обратный путь, под синим небом, умытым вчерашней грозой, в лучах утреннего солнца. Эвелин удивил Роберта, пожелав ехать в карете. — Я думал, там поедет принц, — проговорил Роберт, нахмурившись. — Нет, — просто сказал Эвелин. И Роберт лишь молча кивнул в ответ. Он снова показался Эвелину чужим. Пришлось напомнить себе, что супруг только что потерял близкого друга. Только что вернулся с войны. Совсем недавно развязал эту войну, преследуя личные цели. В карету к Эвелину положили подушку и корзинку с чем-то съедобным. А ещё на противоположном диване разместили раненого — немолодого альфу, которого он прежде никогда не видел. Тронулись в путь. Эвелин пожалел, что не поехал верхом. Раненый стонал. Каждый его выдох заканчивался хриплым протяжным звуком, одновременно пугающим и жалобным. Эвелин не мог оторвать глаз от седоватой щетины на впалых щеках альфы, от его приоткрытых губ, покрытых сухой коркой, от тёмной руки, судорожно прижатой к животу. Раненый был страшен. От него дурно пахло: немытым телом, кровью, страданием, смертью. Эвелин почувствовал тошноту. Он прижал пальцы к губам и на минуту закрыл глаза, призывая всё своё мужество. Он взрослый омега, не мальчик из пансиона, впадающий в панику по пустякам. Этот раненый — его человек, нортумбриец, солдат. Он пострадал из-за Эвелина, спасая его, сражаясь за него! Эвелин протянул руку и коснулся локтя раненого. Голос его дрогнул, прозвучал совсем по-детски: — Уважаемый… Слышите меня? Чем я могу помочь вам? Раненый услышал его, повернул к нему перекошенное мукой лицо. Выдохнул едва слышно: — Попить бы… добрый господин… Эвелин достал из корзинки плетёную бутыль, выдернул пробку, сделал глоток. Ягодный эль. Пришлось встать, удерживая равновесие в шаткой карете. Одной рукой приподнял голову раненого, другой поднес бутыль к приоткрытым губам. Альфа сделал несколько жадных глотков, мучительно закашлялся, с хрипом, с кровавыми пузырями на губах. Эвелин отшатнулся, упал на сиденье. Он знал, что не сделает из этой бутыли ни глотка, даже если будет умирать от жажды. Казалось, его ладонь всё ещё ощущает прикосновение немытых волос, липких от пота. Незаметно он вытер ладонь о бархат сиденья. Не помогло. Прикосновение к раненому казалось ожогом. Эвелин закрыл лицо ладонями, завыл беззвучно, глотая злые слёзы. Как можно чувствовать всё это сразу: отвращение, жалость, обиду и стыд? Да, стыд — прежде всего! Как он, глупый, слабый, ни на что не годный мальчишка, смеет брезговать этим альфой, пострадавшим из-за него? Но не было сил открыть глаза, оторвать от лица дрожащие ладони. А карета раскачивалась, дорога продолжалась, и казалось Эвелину, что он один на свете и супругу он в тягость, ведь от него одни проблемы… Незаметно он задремал. А проснулся оттого, что карета остановилась. В окно пробивались солнечные лучи, в них плясали золотистые пылинки, а лицо раненого приобрело скульптурную неподвижность. Не раненого, поправил себя Эвелин. Мёртвого. Они остановились на обед в большой красивой таверне на окраине города, названия которого Эвелин не знал. Эвелин отказался от еды, сидел, обхватив ладонями чашку, с тупым интересом рассматривая порхающие чаинки. Роберт был рядом, молчаливая тень, то ли обличающая, то ли и вовсе безразличная. Это устраивало Эвелина, но в то же время оставляло горькое послевкусие. Неужели их любовь оказалась такой короткой? Неужели она не выдержала разлуки, испытаний опалой и пленом, войной и смертью друга? Думать об этом не хотелось. Путь продолжился. Теперь Эвелин был в карете один, отчего испытывал одновременно облегчение и стыд. Покойный нортумбриец, недавний его попутчик, ехал теперь в телеге, рядом с ещё одним погибшим и, конечно, с Джастином Давенкуром. Эвелин вспоминал его по-омежьи тонкие черты лица, его отвагу и рыцарскую учтивость, и как они прыгали с поезда, и как легко и верно Джастин принял ответственность за их жизни, даже не зная, для чего едут они в Лондон. Он просто служил Перси. Верность и честь не были для него пустыми словами. Эвелин думал о Давенкуре, о том, что не случится больше никогда, о свадьбе Алисона, которой не будет. Думать об этом было больно, но это была правильная боль, справедливая, как заслуженное наказание. Когда за окном показались городские предместья, карета неожиданно остановилась. Роберт, наклонившись в седле, заглянул в окно. — Мне нужно во дворец. Возможно, я задержусь. Отправляйтесь в Дом Нортумбрии. Ждите меня там. Вот так, приказ отдан. Его согласия не требуется, его повиновение не подвергается сомнению. Он ярл-консорт. Это обязывает. У парадного подъезда Дома Нортумбрии зажигали газовые фонари. Вероятно, кто-то из людей Перси был послан вперёд, и теперь их встречали. Ливрейный лакей распахнул дверцу кареты, чопорный дворецкий поздравил Эвелина с возвращением. Марион, едва сдерживая поток вопросов, замечаний и новостей и наплевав на протокол, потащил Эвелина в дом. В холле его встретил Алисон, за холодной учтивостью которого явно проглядывало нетерпеливое предвкушение. И мраморный пол холла заскользил из-под ног Эвелина. Как по тонкому льду, сделал он неверный шаг к Алисону. Взял его руки в свои и увидел, как в прозрачных глазах омеги заметался огонёк паники. — Алисон… — проговорил Эвелин. И только через несколько долгих мгновений продолжил: — Джастин, он, знаешь… Погиб… Алисон заледенел. Его лицо приобрело оттенок старой слоновой кости. Эвелин вспомнил безымянного альфу, умершего в карете. Он вдруг испугался, что Алисон тоже мёртв. Но омега молча освободил руки и, не проронив ни слова, повернулся прочь. Его шаги не отразились эхом от стен. Они прошелестели едва слышно, как последние песчинки, покидающие колбу песочных часов. Давенкура похоронили на следующий день в склепе Перси на Хайгейтском кладбище. Присутствовало неожиданно много народа, в том числе и нынешний наследный принц с супругом. А на следующий день Алисон покинул Дом Нортумбрии. Глядя поверх головы Эвелина, он сказал на прощание: — Вы, вероятно, догадывались, что только Джастин держал меня в Алнике. Теперь же настала пора мне идти своей дорогой. Архиепископ нашёл мне место при своём дворе. Я решил принять его предложение. Я думал, мы друзья, хотел сказать Эвелин, я думал, у нас одна дорога. Но сказал другое: — Алник практически лежит в руинах. Ваша помощь очень понадобилась бы нам, Алисон. — Вы справитесь. — На тонких губах омеги промелькнуло подобие улыбки. — Вы показали себя на удивление способным и решительным молодым человеком. — Удачи вам, Алисон, — не стал спорить Эвелин. — И знайте, вам всегда найдется место рядом со мной, где бы я ни был. Тот лишь кивнул в ответ. Так и ушёл, взяв с собой лишь небольшой саквояж. Эвелин с тоской наблюдал за тем, как Алисон пересекал Трафальгарскую площадь. Голова его была так же высоко поднята, спина — так же безупречно пряма. Возвращались в Алник поездом. Тот же роскошный вагон, Марион и Митчел, только не было с ними ни Алисона, ни Давенкура. А когда Марион и Митчел вышли в Линкольне, чтобы купить на перроне дешёвых леденцов, Роберт вдруг сказал: — Я так соскучился по тебе, Эвелин. Я так по тебе истосковался. Но я страшно, смертельно виноват перед тобой. И теперь не знаю, как подойти к тебе. Как найти к тебе дорогу. Эвелин сел рядом с Робертом, молча взял его руку и положил себе на живот. Глаза альфы округлились. — Что? — выдохнул он. — Это самая короткая дорога, супруг, — ответил Эвелин. Он уже знал, что этой ночью они будут вместе и не будет между ними преград, ни войны, ни смерти, ни обмана. И он расскажет супругу о Лилли, о письмах, о короле и принцах, о прыжке с поезда и похищении. О любви, о ребёнке и о том, как музыка может течь по венам. А может быть, они и вовсе не будут говорить в эту ночь, кто знает…