Искра

      Один Экко исчезает в синем свете.       Второй Экко просыпается, задаваясь вопросом: «что случилось?»       Паудер и сама хочет знать. День был обычным днём, секунда — и она узнаёт, что ночные видения её лучшего друга реальны. Безумие и гениальность в нём сплетаются в единый клубок уже по-настоящему, недостаток сна превращает его в невыносимого мечтателя, а потом оказывается, что он не мечтает.       Паудер ко всем поделкам своего Экко относится со скепсисом и снисхождением: магии не существует, пытается убедить она себя, а если и существует, то толку от неё никакого, один вред. Её Экко от этого бесится, изрисовывает очередной ежедневник от корки до корки и ворчит на всех, говоря, что занят созданием великих вещей, и строит десять тысяч теорий. Десять тысяч из них оказываются нерабочими. Экко приходит к ней, надеясь, что её идея будет отличаться.       Паудер спиной чувствует холодное электричество проклятых голубых шариков, которые охраняют покойную Вай.       Они работают не покладая рук, или, вернее сказать, мозгов, и устройство оживает на глазах. Механически. Душу в него вложить нельзя, и Экко бьётся над решением этого вопроса всю ночь.       Паудер его подкалывает на утро и за завтраком, следит за поведением, замечает их уход с Хеймердингером. Ведёт к Вай — смотри, Экко, забыл уже, что твой десять тысяч первый вариант может сделать?       А он спрашивает удивлённо так, будто забыл: «Вай что, мертва?»       И добавляет: «Как?»       И выдаёт: «Это была ты?»       Экко, которого она видит в тот момент, не её. Паудер на интуитивном уровне чувствует разницу: он не предполагает, а знает. Экко раньше не особо следил за словами и за их последствиями, сейчас же бьёт ими слишком точечно и попадает в цель. Кажется чуть придирчивее. Злее конкретно на неё.       Он говорит: «я видел сон».       Он рассказывает: «Вай была самой крутой во всём Зауне».       Поспешно возражает: «нет, не хочу, чтобы ты менялась».       Паудер видит нехарактерные для него жесты и укореняется в подозрении, что Экко из сна пролез в её реальность. Он двигается плавно, но твёрдо, будто от каждого движения зависит его жизнь. Держится на расстоянии вытянутой руки. Рассказывает то, что Паудер хочет слышать; доказывает своими рисунками: Вай жива. Не в этом мире. Во сне. В том сне, откуда пришёл не её Экко.       Они снова ломают головы в поисках ответа на не заданный вопрос. Паудер вопрос даже не волнует: главное — вместе, без ссор, зная конечную точку. С её Экко подобная уверенность в своих знаниях и результате — нечастая вещь. Слова о том, что её идеи могут менять мир — несуществующая.       Они собирают машину времени. Маленькую, чёрт возьми, машину времени, и магия перестаёт казаться страшной, бесполезной вещью — просто она работает в правильных руках.       Экко зажигает в ней искру. Хеймердингер показывает, как пользоваться изобретением. Паудер чувствует забытую тягу к созданию.       У неё есть идея, которая давно — с того самого дня — мельтешит в мыслях и вызывает тупое онемение. Теперь оно медленно сходит, заменяясь сиянием чистого разума. Машина даст ей возможность идею реализовать. Паудер фиксируется на изображении взрослой Вай и чувствует, как мозг зудит от возможности.       Она решает-таки наполнить свой стакан.       Паудер несёт остатки пока не рожденного хэкстека местному Виктору.       Через тысячу сто двадцать восемь дней, шесть часов и двадцать минут Джейс лицезрит ужас, который с миром сотворит нестабильный Аркейн.