Аглая

      Как и было условлено, Келус явился в «Пандору» в восьмом часу вечера, занимая забронированный на вечер столик. Чёрный фрак, белые перчатки. Поясницу холодил металл. Он хорошо подготовился, но чувствовал себя неуверенно, и нервно, как человек, которому предстоит совершить важное дело.              Небо занялось нежным пурпуром, и сгущающиеся сумерки медленно подбирались к возвышающейся на холме террасе. Внизу простирались плодородные равнины, густо засаженные виноградниками. Никаких проводов, ни одного электрического столба. Здесь, на планете Эллада, природа хранила девственную красоту, лишенную всякой технологической мысли, как красивая женщина, презревшая косметику, и всё вокруг, дышало таинственной притягательностью, всё проходило через фантасмагорическую призму волшебства, являя праздному наблюдателю неожиданные обличья. Фантазия рисовала древние симпосии лесных нимф, резвящихся с шаловливыми фавнами. Миловидные личики привлекательных сирен под водой, исполняющих для искушённого слушателя сонату блаженства. Тайные гроты, хранящие в глубоких недрах, карликов золотодобытчиков. И одиноких одноглазых отшельников. Кровавые мистерии в зелёных чащах, и золотой блеск Олимпа — не позолоченные башенки курорта, а настоящий город в небесах, воспетый древними пиитами.       За неделю отдыха в отеле, Келус ощутил пульс природы, проникся атмосферой девственной лесной чистоты, и сам воздух отныне, наполнял его грудь пьянящей эйфорией. Очарованный красотами, он потерялся в веренице праздных дней, лишенных всяческих забот.       Услужливый официант уже подносил поднос с заказом, когда на террасу, поддерживая элегантным движением пальчиков полный подол, взошла Химеко. Двигалась она, вопреки обыкновению, с некоторой долей скованности, то ли из-за слишком вульгарного декольте белоснежного платья, то ли из-за заинтересованности сидящих в ресторане мужчин. В свете зажженных фонарей, её волосы, пущенные каскадами по бледным обнаженным плечам, казались алыми. Келус тоже был заинтересован, но не женой, а той, что двигалась за ней следом, плыла в обманчивых сумерках, как бы наслаиваясь на плоть Химеко, и повторяя мимику лица.       Эта иллюзия, этот призрак преследовал Келуса с первых дней медового месяца. Началось всё неплохо. Они с Химеко оставили Астральный экспресс на проводницу Пом-пом, и недолго думая, оформили поездку на Элладу, чудесную планету с розовыми небесами, и чистым воздухом. Их заселили в номер на двоих с большой кроватью, и маленьким мини-баром — большего для молодых обручённых не нужно. Экскурсии, фотографии, секс в душе, снова фотографии. Обычный медовый месяц, ничем ни примечательной, заурядной пары.       Так происходило, пока не появилась она, пока ткань реальности не раздвинулась от тонкой ручки, и чудесная улыбка не ослепила Келуса. Это казалось наваждением, больной иррациональной фантазией происходящей наяву. Химеко уже не виделась собой, а будто стала кем-то иным, и только входила в резонанс с нарушительницей его покоя, нисколько того не осознавая.       Каждый раз, когда это происходило, Келус не мог скрыть душевного волнения. Перед ним появлялось нечто невообразимо прекрасное, и сразу пропадало, стоило сфокусировать на ней внимание. Оставалась Химеко. Иногда обнаженная, ничуть не уступающая Афродите в красоте, лежащая ли на кровати, сидящая ли в гамаке, всегда прекрасная с любого ракурса и вида, но красота её отныне казалась плотской, бездушной, будто безукоризненно выполненная скульптура, вышедшая из-под резца гения. Холодная как летняя ночь, и безликая.       Келус возненавидел эту красоту, презрел ещё недавно горячо любимую жену, и стал всё больше думать о той, другой, приходящей во снах. Она всегда улыбалась, грустно и тоскливо, словно понимала, что им никогда не встретиться, ни в одном из возможных миров. Намного реже звонко смеялась, вся сияющая небесным ослепляющим светом, какой скрывается в пушистых крыльях амуров. И тогда Келус ощущал эфемерные прикосновения, ощущал наяву, а не во сне, и просил, и умолял, стать ближе.       «Аглая — слетело однажды с его уст».       Имя обдало теплом, прикоснулось к самому естеству, и растворилось там. Сперва это был бальзам, теперь — острый кровоточащий осколок. Не вырвать, лишь смирится. Можно касаться, но каждое прикосновение мучительно, каждое прикосновение, вызывает прилив жгучей ненависти к своему существу, к желанию обладать непорочной чистотой, запретной для людей.       И к Химеко.       В последнее время, они с Химеко не ладили. Холодные объятья в горячем душе. Раздражительные ласки. Никогда прежде, Келус не укладывался спать один. Всегда дожидался свою Хими. Она приходила, развязывая на ходу тонкий поясок, и небрежным движением сбрасывала лёгкий халатик, являя прелести наготы, достойные кисти смелых художников.       Вчерашней ночью, Келус не оценил этих прелестей. Аглая не явила лик из-за алых каскадов, и он, отвернулся, давая понять, что не желает любовных утех. Утро дышало холодом, Химеко — обидой. Женщины всегда обижаются, когда их красоту не замечают, но куда обиднее женщинам красивым, наделенным природой той неуловимой грацией движения, той искоркой во взгляде, которая в ушедшие эпохи возбуждала в сердцах героев сильные чувства, когда их прелестность не получает должного одобрения.       Продефилировав в прекрасном наряде, Химеко опустилась напротив Келуса, утратив всякое волнение, и возвращая себе привычное озорство.       — Ну-с, бэмбик, мы всё так же грустим?       — Нет причин грустить, Хими.       — Тогда, — закинула она ногу за ногу, — выпьем за нас.       — Да, — вымученно улыбнулся Келус, будто во рту застрял кусочек стекла, и каждое слово резало язык, — выпьем. За нас.       Сумерки воцарились над террасой. Первое блюдо сменилось вторым. Келус ел мало, пил — много, и чем больше хмелел, тем меньше холодило за пазухой. Химеко не отставала. Она могла выпить три литра амброзии, и несколько, как принято говорить, утратить дух, но не опьянеть.       Наблюдая за женой, Келус испытывал то же, что испытывали сидящие неподалёку мужчины, купившие женскую красоту, и довольные выбором. Впрочем, ему не следовало жаловаться. Химеко любила бэмбика, любила чистой искренней любовью, и поэтому холод, пробежавший между ними накануне, так её беспокоил.       А Келус полюбил Аглаю, пленительную незнакомку сокрытую в чертах лица Химеко, нарушительницу их идиллии, которая взяла в привычку, проявляется в самые неожиданные моменты. За обедом, во время прогулки или секса. И сейчас, когда свечение фонаря, накладывает тени на знакомое, но такое чужое, лицо.       Аглая — шептали губы, но никто ему не отвечал.              Мягкий ветер тронул волосы Келуса, как могла трогать его Аглая, едва ощутимо, скорее прикасаясь к нервам, нежели к голове. И снова осколок застрявший в ледяном сердце — таком же холодном как металл за пазухой, заныл по новой. Сегодня он решил избавиться от него. Сейчас или никогда.       Принесли десерт.       — Бэмбик, ты в последнее время, ведёшь себя довольно, — она закусила губу, подбирая слово, — необычно.       — Возможно.       — В последнее время, — продолжала Химеко, отставляя от Келуса бокал амброзии, — мы немного вздорим, не правда ли?       — Правда.       — Так в чём дело?       Она склонила голову на бок, будто пытаясь подчеркнуть свою озадаченность этим вопросом, и надула губки. В глазах отразилось беспокойство, и заботливое внимание. Химеко смотрела, как иногда смотрит Аглая. А может это Аглая смотрела так, как иногда смотрит Химеко. Келус уже ни в чём не мог оставаться уверенным. Он застыл возле личного рубикона, как древний герой, перед внушительным противником, и не решался сделать следующий шаг, и уже не чувствовал дискомфортного холода металла за пазухой.       Наблюдая за глазами любимой — пришедшей из страны мечтаний и настоящей, Келус терял себя, медленно и непостижимо. Их лики слились в единую превосходную маску, несколько затемненную, как солнце в час затмения. Возможно так сказывалась амброзия. Вероятно — нервы. В одночасье щёку тронули нежные пальцы, и бархатная ладонь, прошлась по макушке.       — Да у тебя жар, бэмбик.       Аглая? Химеко? Келус уже не разбирал. Сжимая холодную рукоять за пазухой, он склонил голову в напрасной попытке вернуть себя. Нужно сделать одно движение. Перешагнуть рубикон. Сейчас или никогда. Отрезать лживую маску плоти, скрывающую превосходство духа, и возвыситься с ней в чистом экстазе любви, лишённом порока.       Иди ко мне, приди за мной.       Голос Аглаи стёр последние сомнения. Страх обратился яростью, пьяной и неразборчивой. Нож выскользнул из кармана, и замер — Химеко перехватила лезвие, и волосы её, струящиеся по ладони, легли на плечо Келуса, будто очнувшегося от страшного кошмара.       — Иди ко мне, иди сюда.       Это уже не был голос Аглаи. Мягкий бархатный тон безошибочно принадлежал Химеко. С таким тоном, она завлекала его в постель, этим же тоном, ластилась под боком холодным ночами на Астральном экспрессе. Теперь тени не касались её лица, и весь облик, принял знакомый вид, лишенный чужих черт. Лик Аглаи унёс ветер, и где-то далеко за холмами, раздался яростный недовольный вопль.       Келус очнулся. Теперь по-настоящему. Наваждение развеялось и холодная рукоять сжатая в ладони, обожгла сердце раскаянием. Перед ним возвышалась, полуподнявшись со стула, любимая жена, всё такая же прекрасная, как в день их первой встречи, заботливо поправляя воротник его рубашки.       Химеко сделала вид, будто ничего не произошло, будто ладонь её не порезана острым лезвием, а платье запачкано амброзией, а не кровью. В слабом свете фонарей, она казалась добрым гением, снизошедшим, чтобы развеять колдовские чары, и каждое её прикосновение, распаляло внутри Келуса жар прежней любви.       Они заплатили, и быстро покинув террасу, отправились в номер отеля. В дороге Химеко оторвала кусок ткани от подола платья, и закончив перебинтовывать порезанную ладонь, зашагала исполняя осанку властности, а взгляд — решимости.       Когда дверь номер закрылась, Химеко обернулась к Келусу, и сильной пощёчиной сбила его с ног.       — Это за измену. — Пояснила она, переводя дух. — Не физическую измену, и на том спасибо.       Келус ничего не мог ответить. Он будто очнулся после сильной пьянки, и теперь пытался вернуть в норму бегающие мысли. Химеко. Аглая. Да, он видел в жене другую женщину, любил её всем сердцем, и едва не оборвал жизни обеих. Мозаика складывалась, да только пазл получался мрачным.       Когда Келус поднялся на ноги, Химеко заботливо усадила его на кровать, и долго не могла унять слёз, сетуя на возлюбленного, и его возбуждённое воображение, разглядевшего лямура, одного из самых опасных существ на Элладе. Эти твари, нисколько не похожие на миленьких амурчиков из мифов, толкают людей на безумные поступки, чаще всего убийства, чтобы насытиться пролитой кровью. Они подобны клещам, и если их вовремя не остановить, дело придет к ампутации.       О том, что Химеко знала об этих гадких существах, Келус узнал уже утром. Он всё ещё чувствовал себя неловко, как нашкодивший мальчишка, отчитываемый матушкой, но отныне не сомневался, что чувство, рожденное среди звёзд на Астральном экспрессе, нисколько не навеянное пьянящим воздухом Эллады, а настоящее, взращенное влечением их обоих.       — Когда ты поняла, что я околдован? — Спросил Келус, поднимая понуро опущенную голову.       Развязно пританцовывая в неглиже, Химеко выбирала охлаждённые напитки из мини-бара.       — Когда ты заказ вино.       — Разве есть в этом что-то необычное?       — Нет, любимый, но, — хитро улыбнулась она, — обычно его не пьют с кофе. Кроме того, мы недавно пробовали кофе в одном из заведений Эллады, и ты — видимо это случилось до появления лямура — дал ему не самую лучшую оценку.       Остаток медового месяца прошёл как нельзя лучше. Обручённые фланировали по живописным лугам, пробовали разные сорта вин, и забили память смартфонов множеством совместных фото. По возвращению на Астральный экспресс, они сделали фотокарточки и развесили их по своей каюте, чтобы возлежа перед сном в тусклом свете разноцветных гирлянд, возрождать в памяти отрадные минуты проведенные на Элладе.       Иногда, разглядывая фото на стене, Келус вспоминает Аглаю, но она больше не трогает покой его сердца. Меньше чем воспоминание, больше чем фантазия. В такие моменты, он притягивает к себе Химеко, и забывается спокойным сном.