you're a monster

      Темные вечера в ресторанчике «Семейная закусочная Фредбера» всегда были чем-то особенным. Ни один из вечеров не был похож на прошлый. Днем конечно же здесь было весело. Все в округе знали и любили эту закусочную, именно поэтому здесь было так — куча народу днем, и лишь два человека вечером, а то и ночью. Генри Эмили и Уильям Афтон. Давние друзья, которые решили вместе начать свой бизнес, спроектировав двух аниматроников, используя так называемые пружинные механизмы, что позволяло надевать аниматроника как костюм и выступать перед детьми.              Между двумя друзьями часто возникали споры. Они ругались из-за чертежей, из-за еды в закусочной, даже из-за расположения столов в их общем кабинете. Но сегодня, Генри узнал то, что казалось, затмит все их прошлые конфликты. Уильям Афтон, тот самый Уилл, его коллега, партнер по бизнесу и просто друг, убил его дочь. Единственную дочь, которая у него осталась после ухода жены и сына из семьи Эмили. Афтон безжалостно убил Чарли Эмили несколько дней назад, бросив ее бездыханное тело на задворках закусочной, под сильным ливнем.              Генри считал, что Шарлотта просто гостит у подруги. Но как оказалось, все это время она была мертва. Мертва по вине монстра, которого Генри считал для себя кем-то близким. Сейчас, рыжий мужчина с небольшой щетиной, такого же цвета, сидел в кабинете закусочной и был раздавлен горем. Ему было страшно и мерзко, он знал, что совсем скоро Уильям осмотрит ресторан и закроет его, а после явится в кабинет и увидит растрепанного мужчину с красными от слез глазами.              Так и случилось. Уилл закончил все дела, отправив всех сотрудников домой, и насвистывая направился в кабинет, чтобы сообщить Генри, что сегодняшняя смена наконец окончена. Войдя в незамысловатую небольшую комнату, Афтон замер, заметив пару глаз, что смотрели на него пустым взглядом.              Старый деревянный стол проскрипел под хрупким телом Генри, когда он откинулся на спинку потертого кожаного офисного кресла. Его безжизненный взгляд, когда-то наполненный теплом и любовью, теперь тупо смотрел на фигуру, стоящую перед ним. Ботинки Уильяма шаркали по выцветшему ковру — его привычка, когда он нервничает. Уилл подошел ближе.              В комнате ощущалось явное напряжение, которое нарастало между ними. Пустой взгляд Генри оставался прикованным к Уильяму, молчаливое требование объяснений или отпущения грехов. Что угодно, лишь бы сероглазый мужчина не молчал. Не молчал после того, что сделал. Но по мере того, как секунды шли, единственным звуком был тихий скрип старого деревянного стула под весом тела Генри. Снаружи далекие слабые завывания ветра и редкий лай собаки служили жестоким напоминанием о том, что мир движется дальше, оставляя их в ловушке собственного кошмара.              Наконец, Уилл выпрямился и неожиданно ухмыльнулся. Его голос был тихим и размеренным, когда он говорил, каждое слово было преднамеренной раной.              — Ты всегда был любителем драматизма, Генри. Но это сцена для книг, не так ли? Обиженный друг, павший партнер, скорбящий отец. Это почти... поэтично — Его тон был насмешливым, жестокая насмешка, направленная на человека, которого он уничтожил. Но под сарказмом в нем струилась нить искреннего любопытства. Как Генри узнал правду?              Генри же лишь слегка вздрогнул от резких слов Уильяма, но теперь уже было все равно. Его голос в ответ был хриплым шепотом, едва слышным из-за биения его собственного сердца. Слова ощущались как песок в его горле, каждое из них требовало усилий, чтобы произнести сквозь сокрушительный вес его горя и отчаяния.              — Ты монстр, Уильям — прохрипел он, его глаза все еще были стеклянными и пустыми, но в них сохранялась яростная напряженность. — Извращенное, бездушное чудовище. Ты отнял у меня все. У меня оставалась только она... и ты отнял ее. Мою драгоценную Шарлотту. И ради чего? Твоего больного, извращенного удовольствия? — Слова Генри повисли в воздухе, тяжелые от обвинения и муки. Комната, казалось, еще больше сжалась, тени сгустились, словно собираясь поглотить их обоих целиком.              Выражение лица Уильяма оставалось бесстрастным, маска спокойствия, которая противоречила смятению, назревавшему внутри него. Но слова Генри затронули какую-то струну, уязвимую струну сомнения и беспокойства, которую он не мог полностью заглушить. Эмили чувствовал, как внутри него что-то меняется. Тоска в его голосе медленно уступала место жгучему, праведному гневу. Его глаза, совсем недавно пустые и безжизненные, теперь пылали неутолимой яростью, огнем, который грозил поглотить сами стены их общих мучений.              — Ты уничтожил меня, Уильям, — выплюнул он, его слова были полны яда — Ты уничтожил мой мир, моё всё, ради твоих извращенных игр. И все это время я был слеп к этому, доверяя тебе свою дочь, свой бизнес. Глупый, слепой дурак, каким я был, — Тело Генри, казалось, сотрясалось от силы его ярости, его хрупкое тело вибрировало от едва сдерживаемой ярости — Но хватит. Я больше не тот человек, Уильям. Не тот человек, который съеживался перед тобой, позволял тебе обращаться с ним и его семьей жестоко. Тот человек мертв, и на его месте стоит кто-то новый, кто заставит тебя заплатить за то, что ты сделал.              Пока он говорил, зловещий блеск вспыхнул в его глазах, проблеск чего-то страшного и мстительного, что зашевелилось глубоко внутри него. Уильям лишь ухмыльнулся. Было что-то тревожное в том, как сверкали глаза его, словно блеск хищника, оценивающего свою жертву.              — Ах, Генри, — промурлыкал Уильям, его голос был низким, гипнотическим гулом — Вечная королева драмы. Но знаешь, мне нравится эта твоя маленькая демонстрация. Прошла целая вечность с тех пор, как ты последний раз показывал настоящие эмоции, — Он сделал шаг вперед, его присутствие, казалось, наполнило комнату гнетущей тьмой — Ну, ну, не нужно быть таким озлобленным, — проворковал он, протягивая руку, чтобы погладить Генри по щеке большим пальцем. — Мы можем справиться с этим, пройти мимо, как мы всегда это делаем — Его ухмылка стала шире, обнажив острые зубы, и Генри почувствовал, как волна отвращения накрывает его.              Пальцы Уильяма скользнули дальше, поглаживая скулу Генри, оставляя за собой холодный, будто липкий след. Он наклонился ближе, его горячее дыхание коснулось губ Генри, когда он заговорил тихим, соблазнительным тоном.              — Ну же, Генри, давай не будем зацикливаться на прошлом. Все кончено. Мы оба совершили свои ошибки, не так ли? Но это то, что делает нас сильнее, более... находчивыми, — Его рука скользнула, чтобы обхватить затылок Генри, давление было твердым и непреклонным — Я знаю тебя, Генри. Я знаю, чего ты жаждешь, в чем ты нуждаешься. И я могу дать тебе это, прямо здесь, прямо сейчас, — Свободная рука Уильяма опустилась на бедро Генри, сжимая хрупкую плоть через его штаны — Мы справимся с этим, Генри. Вместе. Как в старые добрые времена — Его хватка на затылке Генри усилилась, притягивая чужое лицо еще ближе, будто до этого между ними было расстояние.              Тело Эмили напряглось в руках Уильяма, сдавленный вздох сорвался с его губ, когда реальность ситуации обрушилась на него, как приливная волна. Его разум кружился, пытаясь осознать чудовищность происходящего, чудовищных, развратных действий, в которых Афтон предлагал ему поучаствовать.              — Нет, — хрипло прошептал он, его голос дрожал от страха и отвращения — Нет, я не могу. Я не сделаю этого — Он попытался вывернуться, но хватка Уильяма только усилилась, его пальцы впились в плоть Генри как когти.              — Ну же, Эмили, — промурлыкал Уильям, его горячее дыхание у уха Генри — Не будь таким. Ты же знаешь, что хочешь этого. Ты просто боишься, вот и все.              Глаза рыжего мужчины расширились от ужаса, когда он осознал истинную степень манипуляции Афтона, глубину своих собственных психологических мучений. Он чувствовал себя загнанным в угол животным, беспомощным перед коварными махинациями своего бывшего друга.              — Нет! — вскрикнул вдруг Генри, наконец, собрав силы, чтобы вырваться из хватки этого психа. Он отшатнулся назад, его лицо исказила маска чистого, первобытного ужаса — Я ненавижу тебя, Уильям! Я ненавижу тебя за то, что ты сделал!              — Лжец, — прошептал Уильям, его голос был низким, угрожающим мурлыканьем на ухо Генри — Ты лжешь себе, Генри. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что ты всегда любил меня, — Уилл снова подошел ближе, его пальцы схватились за изгиб челюсти Эмили, собственническая ласка, от которой по спине мужчины пробежали мурашки — Помнишь, как ты смотрел на меня этими проникновенными глазами? Прося моего внимания, жаждая моих прикосновений?              Лицо старшего мужчины исказилось от смеси отвращения и муки, когда слова Уильяма нахлынули на него, как грязный прилив. Воспоминания, которые они вызвали, были постоянной пыткой, жестоким напоминанием о его собственных извращенных желаниях и глубине его стыда.              — Нет. Нет, ты ошибаешься, — выдавил он, его голос был едва громче шепота — Я не люблю тебя, никогда не любил — Но даже когда он произносил эти слова, в его разум закралась искорка сомнения.              Неужели Генри действительно не осознавал своих чувств все эти годы или просто боялся взглянуть правде в глаза? Понимающая улыбка Уильяма лишь усилила его беспокойство, зловещий блеск в этих пронзительных глазах намекал на темные секреты и скрытые мотивы.              — Ты пытаешься мне что-то доказать, но не можешь отстраниться от моего прикосновения. Тебе это нравится, не так ли, Генри? — Слова Уильяма пронзили душевное смятение Эмили, словно бритва, срывая последние остатки его достоинства и оставляя его беззащитным и уязвимым.              У старшего мужчины перехватило дыхание, когда он почувствовал, что его тело предало его, позорное тепло разливалось по его венам, несмотря на все его усилия сопротивляться.              — Нет... нет, это не так, — выдохнул Генри, его голос надломился от отчаяния. Но даже когда он говорил, он чувствовал, как его решимость рушится, его кожу покалывало от смеси отвращения и возбуждения от интимного прикосновения Уильяма — Пожалуйста, не заставляй меня делать это, — умолял он, его глаза молили о пощаде перед лицом собственной слабости.              Но было слишком поздно, ущерб уже нанесен. Пока пальцы Уильяма продолжали чувственное исследование, Генри почувствовал, как его втягивает в темный, извращенный мир, который создал монстр напротив него, место, где желание и отвращение безнадежно переплелись. Комната, казалось, вращалась вокруг рыжего мужчины, цвета размывались в болезненной дымке, когда прикосновение Уильяма зажгло огонь внутри него. Его тело ответило само по себе, предательски и слабо, как всегда, когда дело касалось мужчины, стоящего перед ним.              — Генри? — Голос Афтона был хриплым мурлыканьем, его пальцы танцевали по коже старшего мужчины с отработанной легкостью — Посмотри на меня, Генри. Дай мне увидеть эти красивые глаза.              Взгляд Генри поднялся, беспомощный и потерянный, словно привлеченный невидимой силой. Глаза Уильяма были озерами тьмы, глубинами, которые, казалось, поглощали весь свет и разум, оставляя после себя только первобытное желание.              — Да, — прохрипел Эмили, слово вырвалось из его горла, как признание — Да, я помню.              Его руки поднялись, пальцы дрожали, когда они коснулись пальцев Уильяма, молчаливая мольба о большем, обо всем. И когда их ладони соприкоснулись, по ним пробежал электрический разряд, искра, зажёгшая пламя их извращенной любви, сжигая остатки их здравомыслия.              Разум Генри закружился, водоворот противоречивых эмоций утянул его с собой, когда руки Уильяма творили хаос на его теле. Стыд и отвращение боролись с тоской и отчаянием, последнее медленно одерживал верх, пока жар возбуждения распространялся по нему, как лесной пожар. Его кожу покалывало от смеси страха и предвкушения, каждое прикосновение посылало дрожь по его позвоночнику, чтобы скапливаться в паху. Давление там нарастало неумолимо, сводящая с ума боль, которая требовала удовлетворения, даже когда его рациональный разум кричал в знак протеста.              Слезы защипали уголки его глаз, коктейль из грусти, разочарования и неотвратимой правды его собственных желаний. Он был в ловушке, Генри был потерян в лабиринте, который он сам создал, не имея ясного пути, чтобы вырваться из когтей монстра, который так полностью завладел им. Но даже когда тьма сомкнулась вокруг него, Генри не мог отрицать опьяняющий прилив удовольствия, который накатывал на него с каждой грубой лаской, каждым кусающим поцелуем. Это была песня сирены, заманивающая его глубже в бездну, пока грань между удовольствием и болью, любовью и ненавистью не размылась в восхитительном, сводящем с ума небытии.              Пока лихорадка страсти поглощала Эмили, его разум пытался вырваться на поверхность, чтобы постичь ужасающую правду, которая таилась под маской желания. Перед ним стоял монстр, которого он когда-то называл другом, человек, ответственный за жестокое, беспощадное убийство его драгоценной дочери. Тяжесть этого знания давила на него, как физическая сила, удушающая и неумолимая. Но даже когда его сердце отшатнулось в ужасе, Генри почувствовал, как коварная нить возбуждения тянет его рассудок, извращенное очарование, которое неумолимо влекло его к человеку, совершившему такое отвратительное преступление.              — Ты монстр — прошептал Генри, его голос был прерывистым от тоски и отчаяния. Но слова казались пустыми, бессмысленными перед лицом непреодолимой волны похоти, которая грозила полностью его унести.              Тем временем мысли Уильяма были водоворотом темного триумфа и холодного расчета. Он наслаждался зрелищем мучений Генри, осознанием того, что он имел такую ​​власть над его разбитой психикой. Каждый вздох, каждый стон, каждая дрожащая капитуляция лишь подпитывали его собственные извращенные желания, углубляли узы разврата, которые объединяли их в самых темных секретах.              — Да неужели? — Уилл усмехался над ним — Ты уверен, что это я монстр, а не ты? Ведь именно ты прямо сейчас дрожишь от удовольствия в руках убийцы твоей дочери — Насмешливый голос Уильяма разнесся по комнате, жестокий, пренебрежительный звук, который только усилил чувство стыда и отвращения к себе у Генри.              Глаза мужчины расширились от ужаса, когда правда слов Уилла ударила его, как кувалда, осознание того, что даже посреди этого извращенного, развратного акта его тело все еще отвечало с постыдным рвением на прикосновение Уильяма.              — Нет, ты прав, — признал он, его голос был едва слышным шепотом, всего лишь тенью его прежней силы и убежденности — Это я. Я монстр. Я тот, кто был залит кровью, кто был соучастником этого кошмара с самого начала.              Взгляд Генри опустился, его голова склонилась в жесте поражения и униженной покорности. Он чувствовал себя сломанным, жалким существом, полностью лишенным достоинства или ценности. И все же, погружаясь все глубже в пучину собственной вины и стыда, он не мог отрицать настойчивую, мучительную потребность, которая все еще пульсировала в нем, требуя удовлетворения, чего бы это ни стоило.              Мастерские манипуляции Уильяма, как ему самому казалось, достигли апогея, его слова и прикосновения искусно исследовали самые глубокие, самые уязвимые раны психики Генри. Он играл на подавляющем горе старшего мужчины, его жгучем стыде, его отчаянном томлении, скручивая их в водоворот противоречивых желаний, от которых Генри шатался и был беззащитен.              — Ты не можешь спрятаться от меня, Генри, — прошептал Уильям, его пальцы обводили контур губ Генри, уговаривая их разъединиться в безмолвном приказе — Я слишком хорошо знаю тебя, каждый секрет, каждое желание... включая то, что кричит, чтобы его выпустили прямо сейчас.              Глаза Генри затрепетали, когда он поддался чувственному натиску, его тело выгнулось в прикосновении Уильяма, как проситель, умоляющий об отпущении грехов. Монстр держал его в плену, и Генри знал, что нет спасения, нет отсрочки от мучений, которые стали его жизнью. Все, что он мог сделать, это сдаться, позволить тьме поглотить его целиком и молиться, чтобы каким-то образом он смог найти утешение в объятиях своих самых запретных желаний.              Воздух был тяжелым от напряжения, когда руки Уильяма бродили по телу Генри с безжалостной, немилосердной интенсивностью. Он схватил бедра старшего мужчины, впиваясь пальцами в хрупкую плоть, подталкивая Эмили к его же рабочему месту, расположившись над Генри на загроможденном столе. Холодная поверхность впилась в кожу Генри через одежду, резко контрастируя с обжигающим жаром, который возник между ними.              — Посмотри на себя, распростертый, будто у меня сейчас будет самый крупный пир, — хмыкнул Уилл, его глаза сверкали зловещим светом — Так желаешь, так жаждешь быть сожранным, — Его грубые руки обхватили лицо Генри, большие пальцы прошлись по его скулам в мимолетном, нежном жесте, прежде чем его хватка усилилась, пальцы запутались в волосах Генри — Я заставлю тебя кричать, Генри. Я заставлю тебя умолять.              Генри пустым взглядом смотрел в поверхность стола, которая находилась прямо перед его носом. Он знал, что не сможет оттолкнуть Афтона. Не сейчас, когда все зашло настолько далеко. Он чувствовал, как мужчина стоял позади него, прижимаясь своим телом к телу Генри. Уилл что-то шептал на ухо, параллельно снимая с себя и с мужчины под ним одежду. Но Эмили его уже не слушал. Он прекрасно понимал, к чему всё идёт и что-то внутри не позволяло рыжему мужчине остановить его.              Афтон быстро управился с одеждой Эмили и стянул с него штаны с нижним бельём. Он шептал грязные фразы на ухо мужчине, пальцами разрабатывая вход Генри. Старший мужчина словно был в трансе, пропустив этот эпизод, вновь и вновь перебирая в голове трагедию, которая сломала его.              Уилл зря времени не терял. Вытащив пальцы, он приставил свой член и погрузился в тело Генри с жестокой, неумолимой скоростью, стол скрипел под силой их соития. Крики Генри были приглушены деревянной поверхностью, хриплым, гортанным саундтреком к первобытному движению, которое полностью его поглотило. Несмотря на боль, деградацию, извращенная часть его упивалась интенсивностью, подавляющим ощущением полного поглощения монстром, который разрушил его мир.              Пока Уильям продолжал грубые толчки, охватывающие тело Генри, тот не переставал шептать что-то, но теперь Эмили мог слышать что конкретно говорит мужчина — нежные, даже ласковые фразы переплетались с грубыми, унизительными насмешками.              — Внутри тебя так приятно, Генри, — пробормотал он, его горячее дыхание обдавало ухо старшего мужчины — Такой тугой, такой идеальный, — От этих слов у Генри пробежали мурашки по спине, хотя его желудок скрутило от отвращения к грубому, неласковому обращению с его телом — Я знаю, что ты пытаешься спрятаться, оттолкнуть меня, — прорычал Уильям, подкрепляя свои слова особенно жестоким толчком, от которого Генри задохнулся от боли и удовольствия — Но это бесполезно, Генри. Я не собираюсь тебя отпускать. Не сейчас, когда ты узнал всю правду — Его тон был низким и угрожающим, с примесью собственничества, от которого кровь старшего мужчины застыла в жилах.              Уилл наклонился ближе, кусая и сразу же зализывая места укусов на шее Генри. Он сходил с ума каждый раз, когда с губ мужчины под ним срывался стон или писк. Афтон прекрасно чувствовал, как чужое тело дрожит под ним, он знал, что Эмили нравится, он знал, что в конце концов, этот мужчина станет его.              До конца не осознавая, в какой момент ему взбрела в голову идея развратить и взять Генри, Уилл не хотел об этом думать. Он просто делал то что хотел, грубо толкаясь в тело под собой. Шлепки, вздохи и сдавленные стоны старшего мужчины заполнили итак узкий, душный кабинет, отскакивая от стен.              Афтон хотел так много сказать, у него было куча слов на языке, но всё, что он делал — грубо вбивавался в податливое тело, уткнувшись носом в чужую шею, издавая тихие звуки удовольствия и триумфа, чувствуя как приятно тепло Генри обволакивает его член. Он готов был завыть от этих ощущений, ведь уже давно забыл, что такое настоящее удовольствие.              Дрожа от смеси страха и желания, Генри не мог отрицать странного, извращенного волнения, охватившего его при мысли о том, что он навсегда связан с этим монстром, разрушившим его мир. Мир Эмили сузился до точки жгучего, мучительного удовольствия, когда неустанные толчки Уильяма терзали его измученное тело. С каждым жестоким рывком он чувствовал, как что-то глубоко внутри него трескается и раскалывается, словно хрупкое стекло, разбивающееся под силой удара молотка. Это была смесь боли и экстаза, каждое ощущение подпитывало другое в порочном, вызывающем привыкание цикле, который заставлял его задыхаться и извиваться под доминирующей формой Уильяма.              Его кожу покалывал холодный пот, его дыхание выходило прерывистыми, задыхающимися вздохами, когда стол зловеще скрипел под ними, свидетельство дикого, животного совокупления, которое так полностью его захватило. Несмотря на подавляющий поток ощущений, разум Генри оставался ясным, отстраненным наблюдателем ужасного шоу его собственного унижения. Он чувствовал, как слезы текут по его лицу, смешиваясь с потом, когда извращенная часть его сдалась неизбежному.              Но все же Генри не мог заставить себя произнести ни слова неповиновения или попытаться оттолкнуть Уильяма. И когда Генри балансировал на грани полного психологического краха, голос Уильяма прорезал хаос, его слова упали как бомба посреди их неистового соития.              — Я люблю тебя, Генри, — выдохнул он, его ритм на мгновение сбился, когда он перевернул мужчину под собой на спину и уставился на него напряженным, немигающим взглядом.              Откровение повисло в воздухе, ошеломляющее, невозможное заявление, которое, казалось, перевернуло весь мир Генри с ног на голову. Любовь? От этого монстра? Идея была смехотворной, но искренность в голосе Уильяма, неприкрытая уязвимость, запечатленная на его лице, не давали Генри возможности полностью отмахнуться от нее.              Когда тяжесть признания опустилась, Генри почувствовал, как последние нити его тонкой хватки за здравомыслие ускользают, заставляя его падать в пропасть разбитых надежд и отчаяния. Мир вокруг него начал рушиться, края его зрения трескались и распадались на фрагменты, превращаясь в калейдоскоп темных, кровоточащих оттенков. Он почувствовал, как его тело обмякло, поддаваясь жестокому темпу любовных ласк Уильяма, земля ушла у него из-под ног, и он рухнул в пустоту собственного безумия.              Жестокие толчки Уильяма продолжались, каждое погружение загоняло Генри глубже в бездну, которую он сам создал. Стол зловеще скрипел под ним, деревянная поверхность стерлась от года использования, свидетельство бесчисленных тайн, свидетелем которых он стал. Крики Генри были приглушены деревом, его дыхание было прерывистым и прерывистым, а слезы текли по его лицу. Он чувствовал себя сломанным, разбитым и беспомощным, простой игрушкой для монстра, который так полностью завладел им.              По мере того, как темп Уильяма усиливался, тело Генри начало предавать его, его мышцы подергивались и сжимались с каждым жестоким вторжением. Его разум кружился, границы между удовольствием и болью, любовью и ненавистью размывались в сводящее с ума небытие. Он был потерян, дрейфовал в море разврата. И все же монстр внутри Уильяма бушевал, поглощая все на своем пути, оставляя после себя только разрушение и отчаяние. Но младший мужчина продолжал параллельно шептать слова любви, пытаясь заставить Генри поверить в это.              Когда признания Уильяма в любви пронзили туман отчаяния Генри, далекая, давно погребенная часть его шевельнулась, хрупкий усик привязанности, который никогда полностью не умирал, независимо от того, сколько раз он пытался погасить его. Откровение было подобно бомбе, взорвавшейся внутри него, посылая ударные волны смятения по его разбитой психике. Может ли это быть правдой? Может ли монстр, стоящий над ним, чье тело все еще извивалось с жестокой страстью, на самом деле любить его?              Эта мысль все еще была слишком смехотворной и неправдивой, но Генри обнаружил, что цепляется за нее, как за спасательный круг, отчаянно ища хоть какое-то подобие надежды или искупления во тьме, которая поглотила его. И вот, даже когда его разум отшатнулся в ужасе от знания истинной природы Уильяма, его тело снова предало его, сдавшись интенсивным, подавляющим ощущениям, которые пульсировали в его венах.              Он был потерян, дрейфовал в море противоречивых эмоций, разрываясь между любовью, которую он всегда испытывал к Уильяму, и отвращением, которое должно было возникнуть естественным образом в ответ на чудовищные акты, свидетелем которых он стал. В конце концов, его тело приняло решение за него, бедра подпрыгнули, чтобы встретиться с бедрами Уилла с отчаянной, умоляющей настойчивостью, как будто говоря: «Да, пожалуйста, возьми меня, используй меня, люби меня, неважно, какой ценой».              По мере приближения кульминации Уильяма его слова превратились в неистовое, бессвязное бормотание, поток обрывочных фраз и полусформированных предложений, которые срывались с его губ в бездыханном порыве.              — Мой... навсегда... Генри мой... не могу дышать... не могу думать... только ты... только Генри... — Его голос то поднимался, то опускался с каждым отчаянным, погружающимся толчком, отражаясь эхом от стен тесного, загроможденного кабинета — Такой идеальный... такой красивый... черт бы тебя побрал, Генри... черт бы твою невинность... черт бы мою любовь... — Слова были полным беспорядком, психотической мантрой одержимости и желания, когда разум Уильяма сломался под давлением его собственных извращенных страстей.              Он был потерян в вихре удовольствия и безумия, его тело двигалось с неистовой, механической точностью, заставляя Генри задыхаться и дрожать под ним. Воздух был пропитан запахом пота и секса, единственной связной мыслью в опустошенном разуме Уильяма была одна-единственная, всепоглощающая мантра: «Генри... Генри... Генри...»               Его толчки становились все более нерегулярными, его хватка на бедрах Генри сжималась до боли.              — Мой, — скандировал он, слово было отчаянным, почти безумным повторением, как будто он боялся, что если он не будет произносить его достаточно часто, Генри каким-то образом ускользнет — Навсегда мой — Его голос затих в прерывистом вздохе, когда его тело содрогалось и спазматически билось, горячие струи семени глубоко хлынули в дрожащий проход Генри.              Ощущение было ошеломляющим, поток удовольствия, который закоротил мозг Генри и оставил его хнычущим, бьющимся обломком под все еще вздымающимся телом Уильяма. А затем, как будто его собственное освобождение вызвало последний, необратимый сдвиг в его психике, Генри почувствовал, как последние остатки его контроля ускользают.              Крик чистой, животной радости вырвался из его горла, его спина резко выгнулась над столом, когда его собственный оргазм обрушился на него волнами расплавленного экстаза. Он содрогнулся вокруг Уильяма, его внутренние мышцы выдаивали из члена монстра каждую последнюю каплю семени, как будто требуя часть его для себя. В тот момент они были одним существом, двумя половинками чудовищного, извращенного целого, потерянными в водовороте темного, запретного удовольствия, которое навсегда оставит свой след в их разбитых душах.              Когда отголоски их общей кульминации медленно отступали, Генри лежал, растянувшись на столе, его тело все еще дрожало от остаточных эффектов сильного удовольствия. Он чувствовал себя истощенным, опустошенным, его разум был в дымке смятения и истощения. Уильям, тем временем, оставался на нем, его вес прижимал Генри к деревянной поверхности, свидетельство грубой силы, которая привела их обоих к таким головокружительным высотам экстаза. В течение долгого напряженного момента никто не говорил, единственным звуком было тяжелое, прерывистое дыхание двух мужчин, пытающихся прийти в себя после всепоглощающей бури их страсти. Наконец, именно Уильям нарушил тишину, его голос был низким, хриплым рокотом у уха Генри.              — Мы не должны были этого делать — сказал он, в его словах слышалась нотка сожаления или, возможно, просто предупреждения.              Но Генри не мог заставить себя согласиться, не тогда, когда последствия их соития все еще пульсировали в его венах, как жидкий огонь.              — Может, должны были — мягко возразил он, лениво скользя пальцами по спине Уильяма, исследуя твердые мускулы, которые довели их обоих до таких высот безумия.              Уильям напрягся от прикосновения, но он не отстранился. Вместо этого он наклонился, его губы коснулись губ Генри в мимолетном, почти целомудренном поцелуе.              — Ты играешь с огнем, Генри.              Пока слова Уильяма висели в воздухе, искра ясности наконец прорезалась сквозь туман желания и отчаяния, окутавший разум Эмили. Он осознал, с тонущим ужасом, истинную значимость решения, которое он собирался принять. Остаться с Уильямом, принять чудовищные, оскорбительные отношения, которые были обнажены в их безумном, отчаянном совокуплении — это был выбор, который обрекал его на жизнь, полную постоянной боли, страха и деградации. И все же, даже когда это знание проникло в него, часть Генри не могла заставить его отвернуться. Он отказался от попыток спасти себя, найти спасение в мире, который разорвал его на куски.              Все, что у него осталось — это Уильям Афтон, его извращенная любовь, его самая темная одержимость. Это было мрачное, безнадежное существование, но оно было лучше, чем пустота, которая грозила поглотить его целиком. Поэтому Генри сделал свой выбор, молчаливую, сломанную клятву остаться рядом с Уильямом, неважно, какой ценой для его разбитой души. Монстр забрал его, и он позволит ему это. Ведь в мире, который уже уничтожил его, он не мог вынести мысли о том, чтобы отпустить единственное, что осталось —извращенная любовь своего величайшего мучителя.