barbie house

как тебе моё печенье?

испёк лишь для тебя,

в нём немного сахара —

и много яда, кстати, тоже.

время отнести тебя в кровать

и спеть колыбельную.

      Мальчишка мягко улыбается.       В этой улыбке нет ничего ни нормального, ни естественного, Волдеморт с трудом сдерживает желание отшатнуться в ужасе и сбежать, но Тёмный Лорд не боится и не бежит, уж точно не от семнадцатилетнего мальчишки — а мальчишка стоит, наблюдая, как лужа крови расползается по начищенному паркету, достигая ног и пачкая кеды.       Ему всё равно, что перед ним лежит его магловский дядя с перерезанной глоткой, булькая кровью и тщетно пытаясь зажать рану, почти отделяющую голову от туловища, и тяжесть кухонного ножа в пальцах кажется неподъёмной, увеличивающейся с каждой секундой, и всё это похоже на идиотскую сценку из низкобюджетной постановки. Волдеморт вспорол шею Вернону Дурслю одним чётким движением, позволив грузному телу шумно рухнуть на пол, а Гарри Поттер просто наблюдал, не мешая и ничего не говоря — он вообще редко говорит, предпочитая смотреть и улыбаться.       О, как Волдеморт ненавидит его улыбки.       Небольшие каблуки дробью стучат по полу, приближаясь, и в проходе в гостинную появляется Петуния Дурсль, удивлённо округляя глаза при виде мужа. — Ох, мальчики, какой беспорядок вы развели!       Она всплескивает руками, сетуя на то, сколько времени придётся убираться, а Гарри виновато пожимает плечами и опускает голову, шаркая испачканным носком обуви. Волдеморту хочется завопить, швырнуть убивающее и следом разгромить весь дом, обрушивая потолок, разламывая стены, погребая всё чокнутое семейство под кусками бетона с арматурой, но палочки нет, а магия надёжно заперта, словно отсутствует вовсе, и он может лишь со звоном бросить нож в окно, с мелочным наслаждением любуясь разбившимся стеклом. — Ох, в чём дело, милый, ты не в духе? У тебя что-то случилось? Может, голова болит или ты голоден?       Свернуть бы шею мерзкой магле, но какой смысл, если она встанет через несколько минут, если вообще ничего в этом проклятом месте не имеет смысла — Вернон, кряхтя, поднимается, подскальзывается на собственной крови и плюхается на задницу, неловко посмеиваясь, будто они в комедийном ситкоме, а он наступил на банановую кожуру. Но это не ситком, это фантазия больного подростка, совмещающая жажду насилия, бунтарство, детскую потребность в родном доме и наивную любовь к легкомысленным произведениям, и Лорд Волдеморт не должен здесь быть, но вот он, растирает между пальцев тёплую кровь и раздражённо стискивает зубы. — Вернон, дорогой, ты ужасно неуклюжий. — Прости, Пети. — Пожалуй, кому-то пора сесть на диету.       Демонстративно распахнутые веки, открывшийся рот и побледневшее лицо, не достаёт лишь закадрового смеха. — Может, не стоит?       Женщина сурово хмурится, давая понять, что никаких компромиссов не предвидится, а мужчина, которому положено лежать остывающим трупом, печально вздыхает, хлопает по толстому животу и наконец встаёт, вытирая мокрые ладони о грязный свитер. Всё в крови, всё красное, пахнет солёным железом, но никому нет дела, Вернон направляется в ванную, Петуния уходит к чулану за моющими принадлежностями, а Гарри просто улыбается, взъерошивая и без того лохматые волосы. Привычная картина, ставшая обыденностью, но от того не ставшая нормальной — что вообще в этом городе нормально, кроме него.       Почему он оказался здесь, что пошло не так, в какой момент пошло не так, виски начинают простреливать болью от попыток вспомнить, Волдеморт массирует кожу, давит на кость, но память упрямо отказывается, выплёвывая жалкие разрозненные огрызки, которые невозможно сложить в единую логичную картину — собрание егерей и Пожирателей перед штурмом Хогвартса, убийство Северуса, ужин с Малфоями посреди горы трупов, отчёт Северуса о делах в школе, ослепляющая ярость на тупых подчинённых, тёмный густой лес и ожидание, всё сливается, перемешивается, не выстраивается в ровную линию, и он никак не может вспомнить, в каком порядке всё происходило. Удалось захватить Хогвартс или нет, Северус выжил после укуса Нагини или нет, Гарри попался или нет, столько вопросов, но голова раскалывается, и приходится прекратить бессмысленную пытку, никогда не дающую результатов — ясно лишь одно, он заперт в Литтл-Уингинге из-за мальчишки.       Но как недоучке удалось это? И что «это» — карманная вселенная, общий сон, абсолютное управление определённой зоны? — Милый, совсем скоро будут готовы пончики с малиновым джемом, твои любимые, потерпи ещё чуть-чуть.       Петуния ласково треплет по щеке, тут же деловито принимаясь за уборку, и Волдеморт молча наблюдает, не задаваясь вопросом, откуда ей известно, какую еду он предпочитатет — наверняка мальчишка пролез в мысли и вытащил всё, что необходимо. Щенок знает о нём всё, каждую деталь, каждую мелочь, но изворачивает, и потому двухэтажный типичный дом из пригорода отделан в бежевых тонах с вкраплениями нежно-розового, потому в интерьере нет ни единой тёмной или зелёной детали, потому комната Волдеморта обустроена обезличинно, детски, с плюшевым медведем, почему-то персикового цвета, появлящимся каждое утро, что бы он ни делал — сжигал, рвал, выбрасывал на соседней улице, закапывал, неважно, Волдеморт открывает глаза ровно с рассветом, и чёртова игрушка сидит на подушке рядом и таращится выкрашенными в синий пуговицами.       Волдеморт ненавидит этого медведя, олицетворение заточения, воплощение прочного замка и отсутствие ключа — синий бант, синие глаза, нажми на лапу и услышь противное «я люблю тебя, том».

ненавижу

      Тишину дома на Тисовой прерывает незателивый мотив, напеваемый Петунией, старательно вытирающей кровь тряпкой, и со второго этажа доносится шум воды, какая мирная картина, идеал семейного быта, и Гарри присоединяется к уборке, притащив откуда-то швабру и бутылку с то ли уксусом, то ли соляной кислотой.       Тошнит. — Спасибо, Гарри, это то, что нужно.       Лица не видно, но он уверен, что её губы растянуты в слащавой улыбке благодарности, и мальчишка смущённо краснеет, счастливый до невозможности от подобной ничтожной мелочи, и у Волдеморта сводит зубы от сахарности.       Впрочем, это легко поправить, и хищный оскал кривит рот — Волдеморт выхватывает бутылку, ловко отвинчивая крышку, и осторожно принюхивается. Кажется, это кислота, то, что нужно, чтобы разъесть сахар, и он довольно щурится повернувшейся к нему женщине. — Ох, так ты решил помочь? Как мило с твоей стороны.       Для них всё мило, чудесно и радужно, и Волдеморту претят такие люди до зуда в костях, и потому он с садисткой ухмылкой сжимает челюсть растерявшейся Петунии и заливает в рот кислоту, поливая заодно глаза и нос, и она панически дёргается, мычит и пытается отстранить его руки, но он сильней, он продолжает лить, не замечая жжения на коже, лить до тех пор, пока бутылка не пустеет, а женщина не повисает безвольной соломенной куклой. Гораздо лучше, гораздо приятнее, Волдеморт отшвыривает пластик и полумёртвую Петунию, вытирая ладони о сухую тряпку. — Теперь стало значительно чище.       Гарри сидит на корточках, недоумённо разглядывая дрожащую тётю, а Волдеморт бросает ему под ноги испачканную тряпку и уходит во вторую ванную, испытывая удовлетворение, пусть оно и будет коротким, пусть она уже через пару минут будет как новая, пусть случившееся не будет иметь последствий, но мелочами жизнь полнится, как говорится, и нужно уметь радоваться им.       С кухни доносится запах выпечки и ягод.

***

      Снова здесь.       Волдеморт в ярости подрывается с мягкой постели, расхаживая по небольшой комнате, и едва не начинает грызть губу и заламывать пальцы — не положено по статусу, и потому меряет шагами пространство, ставшее его спальней, и не может понять, почему он всё ещё здесь, в доме номер четыре по Тисовой в Литтл-Уингинге, под одной крышей с ненавистным Поттером, его дядей и тетёй.       С маглами, прости Мерлин, и его корёжит от одной мысли о том, чтобы делить с ними дом, и отвращение пузырится в груди, требуя убраться немедленно, но без палочки это невозможно, магия вне зоны доступа, а сопляк, которого он мечтал убить почти два десятилетия, совершенно спокоен, почти счастлив — и проломленный статуэткой череп ничуть не мешает, рана зажила за буквально секунду, словно и не было никогда, ни крови, ничего вообще, и так не бывает, не существует подобного волшебства.       И всё же Поттер в полном порядке, наверняка помогает магле с завтраком, как и вчера, и Волдеморт не выдерживает, впечатывая кулак в стену. Боль отрезвляет, заземляет, напоминая, что Тёмный Лорд не имеет права поддаваться панике, в какой бы ситуации не оказался — только он, чёрт возьми, не представляет, в какой он ситуации. Вчера он просто очнулся в этой спальне, спустился вниз и встретил мирно жующего тост с маслом Поттера, а затем подошла женщина, мило улыбнулась и пригласила к столу, накрытому на четверых, и с тех пор всё семейство не перестаёт улыбаться, вести себя как в тупых книжках для детей и воспринимать его частью — Волдеморт готов вырвать им сердца голыми руками за допущение, будто он может принадлежать к семье жалких маглов, к семье Поттера.       Только выбор не предоставляется, попытка уйти вернула назад, на Тисовую, а убийство что мальчишки, что Дурслей ничего не изменило, они просто встали и продолжили жить — невозможно, противоречит всем законам магии и жизни, но так есть, и Волдеморт не знает, почему.       Должно быть, его прокляли, ненавистный щенок достал его, но ненадолго, Лорда Волдеморта не сдержать колдовством малолетки, нужно лишь ждать и разведывать обстановку, ведь у каждого замка есть ключ, осталось лишь найти. Но как выносить присутствие магловских выродков, присутствие Гарри Поттера, как выносить отсутствие палочки в пальцах — суставы ломает от тяги, вокруг сердца заворачиваются жёсткие петли, мешая дышать.       Снова беспомощен, снова один.       Снова из-за Гарри Поттера.       Когда наступит тот восхитительный миг свободы от ненавистного мальчишки, когда Волдеморт будет жить без оглядки на Избранного — и дёрнул дьявол прийти в ту ночь к Поттерам, поднять палочку на младенца, стоило просто придушить подушкой или выкинуть из окна. Но время вспять не повернуть, Волдеморт раздражённо шипит, осматривая кисть на повреждения, но ничего, кроме синяка, не грозит, и он глубоко вдыхает, успокаиваясь и осматривая комнату внимательней, надеясь, что сегодня что-то изменилось, что появилась подсказка, как разрушить чары.       Но комната такая же омерзительная, как и вчера, с бежевыми обоями, паркетом под светлое дерево, белым потолком, двухместной кроватью, застеленной сиреневым бельём, розоватым торшером, шкафом в тон полу и письменным столом, единственной вещью, отличающейся более тёмным оттенком, если считать миндаль таковым, конечно. И больше ничего, и заглядывать в шкаф не хочется, едва ли там окажется нечто приличное, но он всё равно распахивает дверцы, ожидаемо находя парад кремового, молочного и светло-голубого, что за гадость, неужели они думают, что он наденет это?       Ни за что, Лорд Волдеморт не опустится до того, чтобы подражать Дамблдору в его сумасшедшей аляпистости. Какой нормальный мужчина нацепит на себя подобное кричащее убожество, даже ребёнку, умеющему самостоятельно ходить, не стоит выряжаться словно младенцу. Но, по крайней мере, на вешалках висят мантии, хотя это не уменьшает кошмар тряпок, скорее наоборот, сплошная насмешка над магическим сообществом, над ним, отторгающим магловскую грязь, и жгучая злоба кипятит кишки — сжечь бы до последней нитки.       Захлопнув шкаф, Волдеморт круто разворачиваются, и взгляд цепляется на нелепую деталь на постели — плюшевого медведя, сидящего на второй подушке, и его тошнит от понимания, что игрушка была там всё время, пока он спал.       Вылетев из комнаты, он торопливо спускается вниз, рассчитывая застать всех троих в кухне, и расчёты оправдываются, женщина суетится у плиты, раскладывая по тарелкам оладьи, мужчина читает газету и потягивает кофе, а Поттер расставляет приборы, тут же отрываясь от своего занятия и приветливо улыбаясь. — Доброе утро.       Тупой щенок, что доброго он нашёл в этом утре, в этой жизни, Волдеморт окидывает цепким взглядом предметы в поиске чего-то, чем можно убить, и решает, что вилки отлично подойдут. Даже если они снова оживут, возможно, он узнает что-то новое, поймёт принцип, или же количество жизней ограничено, нужно лишь немного поработать и остановить их сердца достаточное количество раз. — Не стоит.       Поттер понимающе смотрит, покачав головой, и ставит на стол креманку с джемом, а Волдеморт вспыхивает чистой яростью, хватает ближашую вилку и со всей силой вгоняет её в глаз Вернона Дурсля, смявшего газету и забавно захрипевшего. Но никакой паники, Поттер спокойно продолжает выставлять мёд, шоколадный сироп и миску с ягодами, будто ничего не случилось, и даже когда мужчина шумно падает со стула, никто не реагирует — женщина снимает фартук, аккуратно вешая на ручку духовки, и поворачивается, тепло улыбаясь ему, ничуть не испуганная видом трупа мужа. — Пора завтракать, милый. Надеюсь, оладьи придутся тебе по вкусу.       Четыре стула, четыре тарелки, четыре кружки, одна с кофе, три с чаем, и на замену использованной вилки кладётся новая.       Крик растёт внутри, но Волдеморт давит его, сжимая челюсти до боли, и стоит на месте, наблюдая, как Петуния Дурсль бережно вытаскивает вилку из глазницы супруга и отправляет в раковину. Скоро Вернон Дурсль вернётся, оглядывая целыми глазами еду и неловко улыбаясь, наверное, сетуя на то, что совсем не выспался и задремал от скучных новостей, напечатанных на желтоватой бумаге — и все засмеются, покивают и вернутся к раскладыванию ягод по оладьям.       Мальчишка, чьё место на одной стороне с его, заботливо поливает его порцию шоколадным сиропом, сверху укладывая клубнику, и у Волдеморта скручивается тугой узел в желудке — откуда проклятому Поттеру знать, что он ест? Выбор не случайный, определённо нет, свою тарелку он затапливает в мёде, украшая черникой, и, поймав его настороженный взгляд, нежно улыбается, как старому другу или любимому младшему брату, и это невыносимо.       Волдеморт бежит — но никто не видит его побега, и он позволяет ногам нести себя дальше от ненормального дома с ненормальными обитателями, и соседи, поливающие лужайки, прогуливающиеся с собаками, бегающие трусцой, все здороваются, растягивая губы в одинаковых улыбках, будто вовсе не живые.       Будто куклы, расставленные в игрушечном городке, будто марионетки, и нити тянутся, тянутся, тянутся — к Гарри Поттеру, единственному, кто остаётся настоящим и живым.       Лёгкие пылают Адским Пламенем, икры гудят от перенапряжения, но Волдеморт несётся по улицам с низкими домами, сверкающим от воды газоном, голубым небом с пушистыми облаками, похожими на вату, и тошнота сворачивается сердитым книззлом в животе.       Воздух провонял мармеладом, ванилином и резиной, неестественно для пригорода Лондона, но здесь ничего естественного нет, и он не понимает, как такое возможно, перед ним снова начало Тисовой, виднеется пурпурная черепица дома номер четыре, у ящика для писем стоит Петуния Дурсль с мягкой улыбкой, скрестив запястья, и к ней неторопливо приближается Вернон Дурсль, пощипывая усы, и они застывают в обнимку, неотрывно глядя на него и улыбаясь, почему-то улыбаясь, без тени страха, паники или принуждения, просто обычные супруги, встречающие дорогого гостя.       Ощущение ловушки душит, стискивая в ломающем кости объятье.       Как ему выбраться? — Ты вернулся, милый. Как прошла прогулка?       Он будет убивать их снова и снова, столько, сколько потребуется, и опирающийся на дверной косяк Поттер, разглядывающий его с выражением, подобающем влюблённому, лишь укрепляет принятое решение. Он — Лорд Волдеморт, и ничто на свете не способно его остановить.       Уж точно не парочка маглов и сопливый мальчишка.       Замерев у степенек, Волдеморт оборачивается, припоминая одну деталь, которой не хватает. — Разве у вас не было своего сына?       Дурсли удивлённо вскидывают брови, совершенно синхронно, но удивление не задерживается, а сомнения не появляются, только слащавые улыбки. — О чём ты, милый, у нас никогда не было никаких детей, кроме тебя и Гарри.       Качественная промывка мозгов, Лили Поттер научила его, что нет ничего сильней любви матери к ребёнку, но эта женщина забыла сам факт существования сына, и он бы восхитился, будь в другой ситуации.       А затем до него доходит, что она сказала.

***

      Сплошной розовый — потолок крови с молоком, вкрапления пурпурных декораций и коралловый паркет, и Волдеморту нравится, он зарывается стопами в ворсистый ковёр цвета классической жвачки, отпивает сладко пахнущий чай из фарфоровой чашки, и треск камина расслабляет.       Огонь яркий, танцующий оттенками рыжего, в точности как волосы Лили Поттер, но память об этой женщине больше не вызывает никаких эмоций, он пролистывает кадр и фокусируется на тихой мелодии по радио, «Лебединое озеро», но с небольшим отступлением в нотах, вполне терпимо и, пожалуй, даже неплохо. Хороший вечер, спокойный, как и все предыдущие, и Волдеморт не может сосчитать их все, едва уловимо хмурясь, но тёплые ладони ложатся на плечи, бережно массируя, и мысли уходят в сторону, ведь не имеет значения, как долго он здесь уже — будет гораздо дольше, несравненно дольше. Укол дискомфорта точный, ровно между лёгких, вдыхающих растворённый в воде сахар, но думать об этом не стоит, его жизнь теперь лучше, теперь ему не о чем переживать, нечего решать, и груз ответственности не ломает ключицы. — Вкусный чай? — Неплохо, но с мятой мне понравился больше. — Тогда попозже заварю его.       Гарри перемещается из-за спины, счастливо улыбаясь, и опускается на колени у его ног, перебирая полы его мантии. Картина завораживающая, Волдеморт любит, когда Гарри покорно и уважительно склоняет голову, не переставая улыбаться, и пальцы сами зарываются в буйные волосы, совладать с которыми не способна ни расчёска, ни одно из средств Петунии. — Тебе идёт эта мантия.       Опять розовый, едва уловимо касается щёк и задевает шею, и Волдеморт усмехается, посмотрев на свою одежду, обычная просторная мантия кремового цвета, что-то между шампанским и сливочным маслом, и, пожалуй, ему действительно идёт этот оттенок. Прежде он носил преимущественно чёрное, изредко позволяя себе глубокие изумрудные и тёмно-синие тона, но сейчас ему хорошо и так, к тому же, Гарри чрезвычайно доволен, и каждое утро, увидев его не в чёрном, трепетно целует костяшки.       Чёрная мантия, в которой он приехал сюда, остаётся лежать на дне шкафа, и вряд ли когда-нибудь покинет своё место.       Гарри жмётся щекой к колену, мягко обхватывая щиколотку и поглаживая косточку, и по телу Волдеморта разливается растопленная карамель — никто не трогал его с подобной чуткостью, столь аккуратно и ласково, и никто не наслаждался подобным контактом, и он думает, что ему очень повезло, что его Избранным стал именно Гарри, а не кто-то другой. Чуткий слух улавливает шум в кухне, мать занимается ужином, и Гарри пришёл, чтобы провести время с ним, как и каждый вечер, их маленькая семейная традиция, сидеть вдвоём в течение часа, ожидая, когда звонкий голос пригласит к столу. — Сегодня будет мясо в томатном соусе и салат. И отец пообещал открыть то вино, что подарили соседи.       Его любимая еда, как обычно, и вино наверняка будет приятным, скрашивая окончание дня лёгкой дымкой опьянения. Волдеморту нравится сегодня, но ему нравилось и вчера, и понравится завтра — потому что Гарри делает всё, чтобы ему было хорошо, и станция с классической музыкой не прерывается разговорами ведущих, и новости не сообщают ничего серьёзнее научившего ходить на задних лапах кота, и любая рана затягивается за секунды, и жители города не смеют перечить или дерзить. Кусочек идеального мира, вакуум для них, и никто посторонний не проникнет, руша уединение и покой.

никто не выйдет

      Быть может, так выглядит настоящее счастье, и если они пригласят художника, он непременно изрисует холст розовым, в тон румянцу на лице Гарри, пудровому платью матери, любимому галстуку отца и глазам Волдеморта — когда-то радужка была красной, как старое вино, венозная кровь и очищенные рубины, но Гарри разбавил едкую красоту молоком как разбавляет чай по утрам. Изменения страшат, лишь пока не произошли, Волдеморт помнит своё сопротивление, попытки к бегству и многочисленные убийства всех, кого мог достать, от самого Гарри до соседских собак, и сейчас, сидя на диване с чашкой в руке, с тёплой ладонью, массирующей голень, он не знает, почему противился так долго и упорно, почему отвергал свою семью, свой дом, своего Гарри. — Всё в порядке, ведь в итоге ты со мной, а остальное неважно. Мы вместе, всегда были и всегда будем.       Конечно, вместе, Волдеморт не представляет себя без Гарри, без его заботы, без его любви, без согревающего чувства в груди, что он будет делать, если лишится этого? Постоянно указывать домовикам, что ему хочется съесть и в какой момент, когда Гарри предугадает его потребность до того, как оформить её в голове, доказывать свой статус всем, высекая должное обращение, когда благодаря Гарри все уже знают, как с ним разговаривать, постоянно что-то решать и отвечать за последствия, когда Гарри может сделать всё сам и избавить от любых неприятностей страшнее пролитого чая или разбитой тарелки.       Птицы не гадят на подоконники, животные не шумят, соседи не скандалят, насекомые отсутствуют, еда не пригорает и не портится, машины не пачкают воздух, пыль не оседает на обуви, а небо не затягивает тучами — разве не прекрасно?       Волдеморт счастлив — счастье на вкус как ванильный сахар, кремовая содовая и пирог с патокой.       Счастье на ощупь как тёплый Гарри под боком по утрам, лёгкие неожиданные поцелуи и переплетённые в страсте пальцы.       Счастье звучит как хриплый смех Гарри, нежное «милый» матери и гордое «сын» отца.       Счастье это

власть

      Гарри.       Всю жизнь он ненавидел свою судьбу, давшую ужасный старт, подкидывающую острые камни под ноги при каждом шаге, но сейчас Волдеморт благодарен ей за то, что она свела его с Гарри — кем бы он стал без него? — Ты великолепен всегда, не думай слишком много о прошлом и том, всё могло бы быть. Главное здесь и сейчас.       Гарри поднимается, берёт его лицо в колыбель ладоней и притягивает для поцелуя, и Волдеморт охотно отвечает, отставляя чашку на столик и усаживая Гарри на колени, сладкая тяжесть, сбитое дыхание на двоих и прямой взгляд, интимно, трепетно, как им нравится, и сухие губы обжигают шею метками-прикосновениями, и он смыкает веки, наслаждаясь моментом, впитывая любовь и готовясь отдавать — когда они уйдут в свою спальню, а остальной мир уснёт. — Я люблю тебя.       Шёпот жжёт внутренности, заливает кипящим маслом, и Волдеморту хорошо-плохо, странно, волнительно, непонятно, три слова, которые услышать он и боится, и жаждет. От противоречий кружится голова, но Гарри рядом, гладит по затылку и вжимает лицом в своё плечо, давая необходимую передышку, не требуя ответ, никогда ничего не требуя в принципе, и Волдеморта рвёт на части от переполняющих чувств, совершенно новых и незнакомых, названия которых он даже не знает — наверное, тугой узел, засасывающий кишки, вспотевшая спина и участившийся пульс и есть любовь.       Наверное, он любит Гарри — он никогда не был специалистом в подобных ощущениях и никогда не стремился, грамотно используя слабости других, но зачастую абсолютно их не понимая, едва ли принимая. — Ты любишь меня.       Но чужая уверенность успокаивает нервы, Волдеморт глубоко вдыхает и медленно выдыхает, слушая финал «Лебединого озера» и унимая гул в мыслях. Сколько раз это повторялось и повторится, почему его тело так реагирует на обычное признание — пожалуй, дело в том, что его никто не любил, и он никого не любил. В любом деле, за которое берётся, он всегда стремится быть лучшим в кратчайшие сроки, а теперь он полный ноль и не представляет, как научиться, романы в мягком переплёте едва ли тянут на качественное руководство. — Не волнуйся, ты научишься — я рядом.       Гарри беззлобно посмеивается, любовно выводя круги на спине, и Волдеморт окончательно восстанавливает контроль. Нет причин переживать, никто не осудит за ошибки, не побьёт и не забракует, ему дадут столько шансов, сколько нужно, помогут, объяснят и поддержат, о нём позаботятся, и всё в порядке, всё отлично, всё великолепно — ведь это Гарри.

ведь это гарри поттер

      Всё будет нормально.       Гарри целует линию челюсти, а высокий голос матери доносится из кухни под шумный шаг отца, и Гарри с неохотой слезает, предлагая ладонь.       Время ужина.       Волдеморт вкладывает свою руку в чужую, чувствуя крепкую хватку, и встаёт, точно зная, что его ладонь не отпустят.

его не отпустят

— Мальчики, садитесь скорее, мясо остынет.       Она часто так говорит, но ничего не остыло ни разу, насколько бы они не задержались, и нос щекочет соблазнительный аромат тушённого мяса, и отец деловито разливает вино по бокалам, и мать нарезает тонкие ломтики хлеба, и Гарри скользит пальцами по плечам, устраиваясь на соседнем стуле, рядом с ним и напротив родителей. Это и есть семья, это и есть дом, родной, настоящий, а не постройка, куда приходят поспать.       Волдеморт счастлив.

***

      Они смотрят на него.       Он знает, что смотрят, чувствует кожей их пронизывающие взгляды, сквозь стены, обои, высоту и занавески, мерзкие маглы таращатся на него, как на диковинный музейный экспонат, и Волдеморт болезненно жаждет избавиться от них, спрятаться, выжечь весь пригород в пепел — но может только сидеть на кровати, плотно сомкнув веки, и зло сжимать зубы, стараясь унять бушующий гнев и нарастающую тревогу, внушить себе, что ему не грозит опасность, что маглы не зайдут в дом и не навредят, но откуда уверенность, если возможно всё. По какой бы причине мальчишка не запер его тут, играя в кукольную семейку в кукольной общине, обстановка может перемениться в один миг, и Волдеморт обернётся жертвой, преследуемой всеми, сотней мужчин, женщин, детей и животных, и долго прятаться невозможно, не в условиях ограниченного пространства — весьма и весьма ограниченного, на самом деле, куда меньше, чем положено быть.       Ворох вопросов и ни единого ответа, вообще, он не приблизился к разгадке ни на дюйм, став как будто дальше, и это бесит до расчёсанных царапин на животе. Вспороть бы и вытащить бестолковое ощущение, но эмоции не имеют физического источника, кнопки, которую можно нажать, и ни дыхательные упражнения, ни медитации уже не помогают, и самоконтроль летит в пропасть, не выдерживая натиска безумия — теперь стены светло-розовые, теперь плюшевыми медведями уставлен весь подоконник, теперь все ковры насыщенного пурпурного, теперь бежевого меньше, и его выворачивает от омерзительности этого дома. С которой ничего не сделать, потому что выкинутая мебель возвращается с рассветом, потому что разбитая посуда чинится на выходе из комнаты, потому что сожжённый дом полностью восстановливается в моменте одного моргания, потому что пятна крови на обоях исчезают под руками Петунии без следа, проклятье-проклятье-проклятье.       Идеи иссякают, а Поттер всё такой же, улыбающийся будто бы влюблённый болван, руководящий постановкой, и Волдеморту почти страшно от осознания чужой власти над собой — он в его голове, вытаскивает всё, что пожелает, и вертит как захочет, и до сих пор неясно, почему не обращает полученные знания во вред, почему не мстит, почему режиссирует идеальную семью, с домохозяйкой матерью, готовящей на уровне шеф-повара, убирающейся лучше любых домовиков, всегда в опрятном виде, никогда злой; с работягой отцом, пропадающим в офисе, обожающим жену, абсолютно не смыслящим в хозяйственных делах, периодически выпивающим пару бокалов бренди; ухоженным садом в ряд с прочими, стереотипным домиком в шеренге точно таких же.       С ними в роли братьев, помоги Салазар, ничего более сумасшедшего Волдеморт в своей жизни не встречал, и глубина раскола разума мальчишки ужасает — там вообще сохранилось хоть что-то или остались одни разноразмерные осколки?       В другой ситуации он, быть может, даже пожалел бы Поттера, но сейчас ему хочется лишь плюнуть на его могилу.       Тупой щенок, втянувший Волдеморта в свою больную фантазию, за такое мало освежевать живьём и запереть в солевом ящике, и гнев, тёмный, жгучий, пожирающий, ядовитый стелется внутри густым туманом, заполняя собой всё до последнего уголка, до последней мысли, и если ничего не изменится, то однажды Волдеморт будет состоять из одного лишь гнева, Волдеморт станет гневом — потеряв рассудок, потеряв самого себя, и от этого гнев растёт, замкнутый круг, который не разорвать.       Маглы всё ещё за окном, всё ещё пялятся, и хочется сбросить липкое ощущение и заодно сбросить их с какой-нибудь скалы.       Схватив медведя с синими пуговицами-глазами, Волдеморт яростно отрывает мягкие конечности, рассыпая по одеялу наполнитель, и проклятая игрушка пищит дестким голосом «я люблю тебя, том», и он рычит, швыряя дрянь в угол, но проигрыватель заело, повтор-повтор-повтор, и имя режет лезвиями нутро. — Заткнись!       Но куску плюша плевать на приказ, он продолжает говорить, и Волдеморт вскакивает, цепляет медведя и выкидывает из окна, с силой захлопывая раму — у дороги стоит пожилая пара и смотрит на него с застывшими улыбками, не мигая и не шевелясь, их поставили на паузу, они ждут команды, обезличенные и выпотрошенные, сборище мертвецов, и это жутко, совсем не похоже ни на инферналов, ни на гору трупов, ни на витрину детского магазина. Как заставить их прекратить, если его приказы игнорируются, а дробь из ружья ничуть не мешает?       Проклятое место.       Задёрнув занавески, недостаточно плотные и тёмные, Волдеморт возвращается на кровать, садится в позу лотоса и пытается медитировать, очистить мысли и сфокусироваться на пустоте, но множество глаз наблюдает, и он знает, что если присмотрится внимательнее, то в каждом окне окажется улыбающийся человек. Находиться не одному для него невыносимо, ему необходимо уединение, одиночество, но в Литтл-Уингинге он не бывает один, соглядатаи следят за любым движением — мальчишка следит через чужие глаза, и выносить этот кошмар всё труднее, и уже скоро наступит время обеда, и Петуния поднимется, приглашая, и ему придётся спуститься, потому что они будут сидеть за столом часами, ожидая его, от тарелок будет подниматься пар, а тела будут в стазисе, восковые фигуры, создающие иллюзии жизни.

ненавижу

      Раздаётся короткий стук, но дверь открывают, не получив разрешения, и на пороге оказывается Поттер, с приклееной неизменной улыбкой и сияющими глазами за нелепыми очками. — Через двадцать минут обед.       Он не отвечает. — У тебя всё в порядке?       В голове взрывается ослепительный белый, Волдеморт в мгновение подлетает, впечатывая щенка в стену, и угрожающе нависает, шипя в лицо. — В порядке, Поттер? По-твоему, я могу быть в порядке здесь, среди грязных маглов, с тобой — запертый, без магии, окружённый твоими рабами и твоим безумием?       И ничего, ни удивления, ни возмущения, ни злости, умиротворение и понимание, такое же, как тогда, когда Волдеморт издательски описывал последние минуты жизни его жалких родителей, насмехался над Блэком, злорадствовал из-за смерти Дамблдора, оскорблял его самого и обещал невообразимые мучения его друзьям. Никакой реакции, никаких последствий, будто слов и не было вовсе, вырезали и склели до и после, и чужие руки аккуратно накрывают его запястья, оглаживая внутреннюю сторону. — Они не мои рабы, а наши соседи. Мы семья, это наш дом, разве ты не понял?       Что можно понять, что парень окончательно слетел с катушек и даже, кажется, не осознаёт происходящее в полной мере?       Или осознаёт, но разыгрывает дурака и пытается втянуть его в игру, и он не уверен, какой вариант лучше.       Швырнув мальчишку в коридор, Волдеморт кривит рот в презрительной гримасе, а Поттер невозмутимо поднимается, поправляет очки и снова улыбается, напоминая об обеде. Прибить бы, да какой толк, оправится через секунду и пойдёт дальше, и это лишь добавит дров в костёр гнева, который надо притушить, а не разжечь. Между лопаток печёт от направленных взглядов, до сих пор не отпустивших, и он раздражённо дёргает плечами, но легче не становится. — Прекрати. — Прекратить что? — Это. Маглов, наблюдающих за мной.       Мальчишка недоумённо вскидывает брови, склоняя голову набок, и улыбка пропадает, единственный плюс. — За тобой никто не следит. Как это возможно, если они там, а ты тут? Тебе стоит немного отдохнуть, я передам маме, чтобы подержала еду в духовке.       Зачем, если испортиться продукты не могут.       Ведь всё должно быть идеально, а остывшая еда не входит в параметр идеальности, и Волдеморт резко захлопывает дверь, оставляя Поттера в коридоре и устало растирая руками лицо. Его слова логичны, но обострённые чувства и многолетний опыт не обмануть, Волдеморт уверен, что на него смотрят неотрывно, жадно, пристально, но, отодвинув занавеску, он не видит в окнах маглов, а пожилая пара уже заворачивает на другую улицу, и мимо выгуливает крошечную пародию на собаку какой-то подросток.       Неужели надеется провести его, Лорда Волдеморта, такими дешёвыми трюками — он смеётся, но в смехе слишком много истеричных непозволительных нот, и он кусает костяшки, заставляя себя замолчать. Нельзя давать волю эмоциям, нельзя показывать, что его это волнует и на сотую долю, ему нужно держать себя в руках и соответствовать статусу, а не вести себя, как впечатлительная тепличная малолетка.       Взяв себя под контроль, он поправляет чёрную мантию и выходит, направляясь вниз, и, хотя время не прошло, но на столе уже стоит блюдо с лазаньей, а остальные сидят на местах, приветливо улыбаясь, и перед тарелкой Вернона Дурсля бокал с бренди, как и положено, и после еды он похлопает по животу, похвалит готовку и клюнет жену в щёку, как и положено, и Поттер вызовется помыть посуду, как и положено, и его попросят помочь вытиранием посуды и складыванием на сушилку, и когда он пошлёт их, они ничуть не обидятся и продолжат улыбаться.       Как положено, потому что в этом месте всем положено вырезать на лице улыбку и не давать зажить.       Садясь за стол, Волдеморт чувствует, как начинают ныть щёки.