Мелатонин

Сегодня мне совершенно не спалось. За окном впервые за долгое время не было слышно ни единого звука. Ни загадочной мелодии флейты, ни завывания ветра, бьющегося в окна, норовящего протиснуться сквозь толстые стекла оконной рамы. Только размеренная, давящая тишина, перебиваемая посторонними звуками за пределами моей комнаты. Было ли это настоящим шуршанием мышей в стенах, скрежетом чьих-то когтей о поверхность подоконника или только отзвуком событий прошедшего дня в моей голове – я не думал. Я лежал, сложив руки на груди, слушая свое размеренное дыхание – единственное в окружающей тишине, что отвлекало моё внимание от собственных мыслей. Я лежал и думал о событиях прошедшего дня, глядя на побелку потолка, во многих местах отсыревшую и уже отслоившуюся. Все накопившиеся переживания просачивались сквозь меня, как вода через решето. Боковым зрением я улавливал тени в углу комнаты или у изголовья моей кровати, стоящие неподвижно, как кладбищенские горгульи. Тогда я зажмуривал глаза в надежде, что они исчезнут сами, и мне не придется выгонять их собственноручно. Я грозно цокнул и сменил позу на более удобную, положив руки за голову, давая им знать, что я не напуган их присутствием. Майка прилипла к спине, на бёдрах я почувствовал влажный проступающий пот. Вопреки минусовой температуре за окном, в комнате стояла такая духота, как на знойном пляже в середине лета. Вдыхаемый спёртый воздух заполнил лёгкие. — Дурацкое одеяло! - прошипел я, откидывая уголок злоклятого одеяла к спинке кровати. Так действительно стало заметно прохладнее. Из полудремы меня вывел треск половиц, разносившийся внизу лестничного пролёта. Я подметил, что начал засыпать в самой неудобной позе, которую только можно было вообразить - свернувшись калачиком, держа руку, на которой лежала моя голова, на весу, прямо напротив щеки. Я сел на кровать, потирая передавленное предплечье. Из лазейки дверного проёма на меня смотрел единственный лучик лунного света, пробивающийся сквозь шторы в комнате напротив. Я тщетно попытался вспомнить, закрывал ли я за собой дверь, когда заходил в комнату. Наощупь найдя очки на столе среди канцелярских принадлежностей и книг, разложенных в стиле творческого беспорядка, я вышел в коридор. Посмотрел сначала налево, на дверь Олиной комнаты. Перед глазами снова появилась сестра, закрывающая лицо руками, готовая вот-вот расплакаться. Я почувствовал на своих плечах тяжесть сожаления, придавившего меня к полу своей свинцовой ладонью. После случившегося я извинился перед ней за своё необузданное поведение, но знал, что осадок всё же остался. Оля не смотрела мне в глаза, когда я просил у неё прощения - она отводила взгляд, скользила глазами по моему подбородку, шее и груди, только чтобы не заглядывать мне в глаза. Глаза слабака, который позволяет себе срываться на младшую сестру. «Просто я очень сильно тебя люблю и не хочу, чтобы с тобой случилось то же, что и с тем мальчиком», - последняя сказанная ей фраза прокручивалась в голове как заевшая в граммофоне пластинка, с каждым оборотом искажаясь все сильнее, до тех пор, пока мой собственный голос не перестал походить сам на себя. Поздно было корить себя за сказанное - его не изменишь, не отмотаешь назад, как замотавшуюся плёнку на кассетнике, таково его свойство. Иногда слова могут не только ласкать уши, но и проходить навылет сквозь сердце, как автоматная очередь, оставляя после себя только боль и пустоту. Даже сказанные тобой. Пусть свойство это и не самое приятное, но поделать с ним ничего нельзя - как минимум, не в моих силах обратить время вспять. Ещё раз мысленно извинившись перед Олей, я про себя пожелал ей добрых снов и выглянул из-за стены, изучая пустеющую комнату на втором этаже, которая служила нам заменой гостиной. Я прошёлся вдоль этажа, ведомый лунным светом, в котором, как балерины, танцевали крупицы пылинок, неспешно опускавшиеся на ковёр в центре комнаты. Полная луна игриво слепила меня светом, как муравья под лупой. Очень кстати, скрип холодильника внизу напомнил о моей цели. Я неспеша спустился по лестнице, стараясь не скрипеть разъеденными временем дощечками, ставя ступни на самый их край. Переступив Олину юлу, я шагнул на холодную поверхность напольного покрытия. Крест над входной дверью висел, как всегда, слегка уходя своим кончиком вправо. В гардеробе стояла обувь всех членов семьи, аккуратно приставленная носками к стене. Даже папины туфли с налипшей на носках промерзлой грязью здесь стояли, хотя на момент ужина он ещё не вернулся домой. Из кухни не исходил свет, даже подрагивание тускловатой лучины ночника, что слегка меня насторожило. Я подошёл к кухонной арке, держась ногтями за обшарпанные доски. На стуле подле кухонной тумбы сидела, широко расправив плечи, едва различимая тёмная фигура, как мне показалось, блеща сигаретой во рту. Папа, отвернув голову, любовался красотами ночного двора. Я хотел было спросить его о чем-то, как вдруг за спиной, ударившись о раму, распахнулась дверь, так, что я вздрогнул от неожиданности. Ветер ворвался в дом, гулом раздаваясь по прихожей, обдул промозглым воздухом мои ступни. Сквозь дверной проем я увидел скрытую за облаками луну. Я поднял брови в ожидании чего-либо, но ничего не приходило. Снег, который насыпало за ночь, лежал ровным слоем, и перед порогом не было ни следов человека, ни отпечатков лап волков. Я протиснул голову в дверной проем, убедился, что снаружи никто не снует. Черные облака на сером предрассветном небе стремительно уплывали куда-то вдаль, туда, где находился поселок. Я закрыл дверь на щеколду и снова встал в прихожей. По коже от разницы температур пробежал приятный холодок. Отец встряхнул головой и приблизился к блестящему во тьме огоньку света, что-то откусил. — Папа? Снова поздно вернулся. Может быть, проголодался и решил не включать свет, чтобы не будить других. Или просто не захотел. Нет. Это не папа. Заслышав мой голос, тень развернула свой затуманенный взгляд в мою сторону. Глаза привыкли к охватившей помещение темноте и стали изучать того, кто потревожил мой чуткий сон. Талия у сидевшего была узкой, ребра гротескно продавливали покрытую редкой шерстью кожу. Слишком худощавая для телосложения моего отца, а мама с Олей должны спать наверху. Её глаза неестественно светились в темноте, как два старых прожектора. Радужка помутнела, но источала бледное сияние, как полярная звезда на ночном небе. Я услышал звук капающей на пол жидкости. Я опомнился и щёлкнул выключатель, но свет не зажегся. Искра в лампочке загорелась и заморгала. В мерцающем свете я увидел фигуру. То, чем она оказалась. Свет в кухне на мгновение залил собой всю комнату, лампочка раскалилась добела и с хлопком выключилась. Только никелевые проволоки, разогретые до запредельной температуры, продолжали источать слабый рыжеватый свет. Вывихнув суставы, её руки вытягивались прямо из остатков одежды, которые сейчас едва доставали ей до середины конечностей. Чернильные пальцы держали ломоть чего-то блестящего на фоне узоров ночной тишины за окном. Я услышал шлепок, будто что-то тяжёлое и мягкое приземлилось на пол. Тяжёлое, мягкое, и мокрое. Я понял, что то, что изначально показалось мне сигаретой, было ошмётком мяса. А блеск в отражении стекла был ничем иным, как лоснящейся от крови мордой зверя. Я с ужасом посмотрел под ноги. Мои ступни окаймила лужица тёмно-бордовой крови, хоть в окружившей меня темени я и не мог разглядеть её настоящий цвет. Зубы торчали изо рта как вязальные спицы, а глаза как две впадины - глубоко в ямочках уставились на меня среди наступившей спустя мнимую секунду спасения кромешной темноты. Моё тело оцепенело, по рукам и спине пробежал мороз, словно я сейчас стоял на том заснеженном поле, которое только что видел воочию. — Ша-а-а... - выдохнул Зверь. Черные от свежей крови торчали его зубы, как обструганные колья. Ещё с мгновенье я смотрел вглубь омута его распахнутой пасти, всё ещё надеясь, что по-животному ощерившаяся морда на самом деле была маской. Чем дольше я вглядывался, тем сильнее тлел огонёк надежды в моей душе. Его неестественно холодное дыхание, разливавшееся по кухне серебристым паром, источало невыносимый дуэт мятной жвачки и трупного зловония. Наверное, так по-настоящему и пахнет Тайга. Я ошарашенными от страха глазами смотрел на Зверя, что стоял сейчас передо мной. Хотелось истошно завопить, чтобы больше никогда в жизни мне не представилась возможность снова сделать это, но как бы я не старался, крик не покидал моё горло. Только жалкий хрип сведенных от осознания своего бессилия голосовых связок, который не услышит ни одна живая душа, вырвался из глубины моих лёгких. Я стоял с раскрытым ртом, округлив губы, как карп на разделочной доске с засыпанными солью жабрами, пока тень медленными шагами приближалась ко мне. Кошки делают так же, когда выслеживают свою жертву. Я судорожно бегал глазами по периферии комнаты, не в силах пошевелить чем-либо ещё. Его ступня шлепнула по луже крови, стекающей между досками. Массивные лапы с выпирающей через тонкую кожу пяточной костью были покрыты слоем густой неестественно-тёмной шерсти. Такие же лапы я видел у зайцев на картинках в энциклопедии фауны. «С помощью своих лап зайцы могут быстро совершать прыжки, пересекая за раз до шести метров в длину и четырех в высоту. Их задние лапы, в довесок обладающие длинными когтями, могут нанести человеку серьезные увечья». Я опустил глаза ещё ниже. Там, где кончались заячьи лапы, начинались когти, на первый взгляд, длиной с мою ладонь. Впитывав в себя багровый сок, разлитый по полу, шерсть внизу ног навострилась и превратилась в грозное скопление иголок. — Ша-а-а... Его кисть потянулась к моему лицу, когти шаркнули по моей щеке. Зверь прильнул к моему лицу всей ладонью. В ноздри шибанул удушливый запах – тошнотворная вонь скотобойни. Я чувствовал прохладу, не осознавая, что это ощущение было от крови на моих щеках. Влага ощутилась ожогом на моем остывшем от мандража теле. От глаза до губы стремительно прокатилась капелька. Горло сдавил бритвенно-острый аркан первобытного страха. Большие пальцы хищника легли на мою переносицу, остальные хватили меня за виски. Кожу на щеках жгло, как огнем. И я почувствовал облегчение. Это же Зайчик, мой друг. Стоит сейчас прямо передо мной. Мне нечего бояться. Мой лучший друг не причинит мне вреда. Он не стал бы. Я хотел ужаснуться от того, как легко пропал страх, от той мысли, что мелькнула сейчас в моей голове, хотел верить в то, что чувство безопасности, обволакивающее меня сейчас, было ложным, но ничего не выходило. Моё сознание не воспринимало это, как нечто ненормальное. Я осознавал, что тварь, стоящая передо мной, никак не может быть мне другом. Мозг просто пытался успокоить меня, придавая происходящему хоть какое-то логическое объяснение. Бессвязное, ничем не подкрепленное, ставившее под сомнение сам факт наличия жуткой фигуры, стоящей посреди моей кухни. Слюна капнула мне на плечо и зашипела, вскипая на коже. Белые бусины глаз нависли над моей головой. Я обомлел в объятиях зверя, смотря, как его пасть целиком обволакивает мою голову, унося меня туда, откуда доносится этот кошмарный утробный рык. … Вслед за мозгом ото сна пробудились и остальные мышцы тела. Я не без труда расплющил глаза. Рука ниже плеча зудела, сравнимо с белым шумом из телевизора. Я ущипнул себя за кожу. Мои ногти ощущались как щекотка для слона. Будто под кожей сейчас была сплошная жировая прослойка. Я протёр указательным пальцем уголки глаз и сел. Кровать недовольно скрипнула старенькими пружинами, распрямляясь. Изучив ладонью тумбу у кровати, я схватил дужку моих круглых очков. За окном было достаточно светло для ночи, но недостаточно для дня. Сейчас утро, - пришёл я к гениальному умозаключению, сравнимому разве что с великим детективом из романов Конан Дойла. Надеюсь, что я не проспал первый урок. Там должна быть самостоятельная. Умывшись, я ступил на холодный пол прихожей, уложенный полосатым ковриком. Декабрьская стужа не обступила его своим ночным сквозняком, приникающим под стыками входной двери. Крест над входной дверью висел, как всегда, слегка уходя своим кончиком вправо. Глаза еще не привыкли к царившей в это время на кухне полутьме, и я машинально щёлкнул кнопку выключателя света. Я проснулся. Вспомнил то, что произошло со мной ночью. Изучающе уставился на лампочку, разинув рот. От плеч до пяток прокатилось покалывающее ощущение осознания, как будто меня, стоящего нагишом на морозе, обдали ведром ледяной воды. Я невольно встрепенулся. Позади меня раздался липкий звук перебирания чьих-то ног. Предплечья невольно задрожали. В комнату шмыгнула Оля, одетая в свою вечернюю розовую пижамку, шлепая по замызганному полу тапочками. В руках она волокла бурого плюшевого мишку с глазами из пуговиц. — Тоша, ты чего не спишь в такую рань? Она зевнула, прикрывая ладошкой рот. Распущенные на ночь волосы залежались и теперь торчали в разные стороны, своими цветом и формой напоминая звезду. — Мне в школу нужно. — А-а-а... Понятно, - она зевнула ещё раз, причмокнув. - А чего в темноте стоишь? — Попить ходил. А ты почему не в кровати? Оля случайно либо умышленно пропустила мой вопрос мимо ушей. Она подошла к выключателю и встав на носочки хлопнула по нему ручкой. Лампочка загорелась, как обычно и до этого. Я прищурился от яркого света, опалившего мою сетчатку. Наверное, шарниры моей крыши уже проела коррозия, и она стала потихоньку съезжать с места. Все эти исчезновения и загадочность новой обстановки вскипятили голову до такой степени, что сонные параличи и тяжёлые галлюцинации стали возвращаться. Оля, как ни в чем не бывало, зашаркала к мойке, встала на табуретку, налила себе стакан холодной проточной воды и неспеша осушила его, даже не представляя, как я сейчас был напуган. — Тош, иди поспи, сейчас ещё пять утра. Оля засыпала на ходу, глядя полузакрытыми слипшимися от усталости глазами перед собой. Внешне напоминает сомнамбулизм. Теперь понятно, почему она не услышала моего вопроса. Хотя, чем я лучше, если проснулся в такую рань без причины? Я подхватил её на руки. Оля сплела руки вокруг моей шеи и уткнулась непослушными волосами мне в шею, устраиваясь поудобнее. По ощущениям она была даже легче, чем мой школьный рюкзак, хотя едва ли моими ватными от дрожи руками сейчас можно было что-нибудь измерить. Я вернул её в свою комнату, заметив перед тем, как уйти с кухни две капсулы моих серых таблеток, лежащих у края стола. За окном был штиль. На подоконнике не было следов совы и иной живности. Я укрыл Олю одеялом и бережно коснулся губами её лба. Тёплый и гладкий. Я невольно улыбнулся. Надеюсь, она забудет про мой поступок. Закрывая дверь, я ещё раз на прощанье махнул рукой сестре, зная, что она спит. В полумраке мне почудилось, что её мишка с глазами-пуговицами, сидящий у изголовья кровати, тоже помахал мне лапкой в ответ.