Королевна

Королевну нашу отовсюду видать. Хоть в поле пойдёшь, хоть на болото по морошку с брусницей. Да и в бору, бывает, разогнёшься, корзину на землю поставишь, лосиную муху из волосьев вычешешь — а промеж деревьев она и брежжит, родимая. Светит тебе. Улыбается. Живёт наша королевна в башне из крусталя, а башня стоит посреди моря. Море-то у нас мелкое — пока по грудь забредёшь, с того берега уже швед руками машет, мзду пограничную требует. И до башни вброд добрести можно, только вот там стрельцы кругом стоят. Племянник мой внучатый так помер. Хочу, говорит, королевну глядеть, силы нет. Она одна на уме, хоть убейте. Ну, и убили. Так и лежит в камышах: родня подходить не стала, забоялась. А разглядел ли перед тем королевну — кто ж его знает? Я так думаю, нет. Высока башня. Вот и здороваемся с ней каждое утро, а не знаем, какая она на лицо: хороша ли? Дурна ли? Никому к ней взбираться нельзя, да и захочешь — не взберёшься: крусталь гладкий, скользкий. Один только раз, когда новую королевну на башню сажают, люльку ей делают да на верёвках вверх тянут, а потом верёвки эти режут и на праздниках продают — рупь за локоть. У нас тоже ессь. Под притолокой висит, в колецко свёрнутая. Света от той верёвки нет, а всё ж, говорят, счастье даёт. Ессь королевне голуби приносят. Людям-то к ней не подняться, а птицам можно. Так и летят к ней, впотьмах ещё: кто молока глотоцек несёт, кто хлебушка, кто медку. Она хоть и королевна, а всё равно нельзя ей не ессь. Исхудает, помрёт раньше времени. Вот она покушает, голубей отпустит, волосья свои длинные причешет — и встаёт в темноте лицом на восток. С востока-то, вишь, всё разгорается. Сначала полегоньку, зеленцой будто бы. А потом — ух, будто пламенем облили! Это она улыбается. Улыбается, и от того свет на небе. Полдень придёт — она на юг повернётся. Вецер — на запад: шведу тоже света нужно, он тоже у себя репу да брюкву растит, не с голоду же ему мереть. А как ноц придёт, так ей и спать пора. На север она не светит, людей на севере нет. Кто есть — тем света не надо. И вот так день за днём. Летом, вишь, у неё бессонница: долго-долго день длится, и море белое, что твоё молоко. А вот зимой еле-еле глаза продирает. Мёрзнет, мож? Пецки-то нет у неё там наверху, не бывает крустальных пецек. День за днём, год за годом, так двенадцать лет и пройдёт. Мы наученные, свет заранее накоплять станем. Кто в боцках, кто в вёдрах. Больше — не меньше, а останется, так и ладно, зимой сгодится, чтоб в избе лучину не жець. Кто побогатей, у тех света полные погреба. А бедным его и хранить негде: пару корытец наполнят, под лавку сунут, вот и весь их запас. Худо таким. Пока новая королевна отыщется, два-три двора всегда вымрут, а то и больше. Искать-то её сразу нацнут, как только старую королевну из моря выловят. Везде стража ходит, в каждую избу заглядывает: у кого девки родились? Иной раз и назавтра найдётся, а иной… Худо тем, кто света не накопил, ой, худо! Бабка мне рассказывала: при ней королевну чуть ли не год искали. Половина села померла, половина — хворая, а её, супостатки, нет и нет. Стража злая, как собаки: все сёла мелким гребнем прочесали, даже за море плавали — нет ли у вас, соседушки, нашей королевны? Отдавайте по-хорошему! Вот только шведы сами хворые, кору с дерев обглодали. Тут уже разговоры пошли: последнее, мол, время настало, не жить нам больше под небушком, отгуляли своё, отплясали. А дед один бережливый был. Запас ведёрко, так его весь год по капельке и тратил — свеклы грядоцку вырастит, репы, брюковки… Но уже и в ведре дно показалось. Идёт он по нужде, клюкой дорогу впотьмах щупает, а сам думает: ждать или руки самому на себя наложить? Грех, говорят, большой, зато хоть сразу. И вдруг мерещится ему, будто золотится что под землёй. Тихо так, ласково. Он клюку бросил, стал руками в ботве шарить. Вершок ухватил, а корешок идти не хочет, будто держит его в земле что-то. Глядит — а это ж королевна! Маленькая, кругленькая, золотом светится, и земля вокруг неё золотая. Спряталась, вишь. Он её — наружу, а она — ни в какую, руцками своими, как у младенцика, за землю цепляется. «Не выдавай, — говорит, — дедушка!» И плачет. Дед как стоял, так и сел. Думает: выдавать жалко, а не выдам — ессь-то я что буду? С голоду все перемрём. Думал-думал, а село тем временем углядело сполохи. Решили, старый козёл боцку света у себя припрятал, делиться не хочет. Собрались толпой, с собаками, с батогами, ограду повалили, да пока разобрались — деда уже и зашибли. А за королевной потом стража пришла. Положила её в люльку, тоже крустальную, янтарём морским выделанную, и подняла на башню. С тех пор всё своим чередом пошло. Только у бабки моей зубы как за тот год выпали, так и не выросли — до самой смерти одну кашу ела, кусать не могла. Да то не страшно, на селе все девки такие были. Дед мой на ней жонился и ни разу за зубы не попрекнул, а как по праздникам на стол мясо поставят — для неё ражжёвывал.