Где твои крылья?

      Опять не услышали, опять не поняли. Олег перед ним что-то напряженно говорит, руками размахивает, брови к переносице сводит, его тёмные крылья тревожно дергаются за спиной, сдавая его с потрохами. У Саши в отчаянии опускаются плечи, крылья, по привычке скрытые от посторонних глаз, почти касаются земли — Олег этого не видит, Олегу это видеть не надо, как и всем остальным. Младший Шепс вообще был более открытым в этом плане: гордо показывал всем свои ониксовые перья, на свету переливающиеся глубокими оттенками зеленого, доверял людям без разбора, ни разу не получив отвержения. Саше же за доверчивость и открытость не раз доставалась по рукам — почти каждый считал своим долгом отцапать кусочек королевского крыла; вот и пришлось выстраивать оборону. Красивые, такие же чёрные, как и у брата, но уходящие в глубокую благородную синеву — признак породы — крылья Саша показывал нечасто: гордо распахивал в готзале, за что получал недовольное ворчание Гецати, мол, показушничает, и украдкой брошенные восторженные взгляды Матвеева; спокойно складывал их за спиной на различных интервью, чтобы дать понять, что он открыт, скрывать ему нечего, он не боится.       Но сейчас он боится, ему страшно до ужаса, дрожащих коленей и плывущей пелены перед глазами, но показать это нельзя ни в коем случае ни собравшейся ораве зевак, ни тем более младшему брату, который так упорно что-то ему доказывает, сводя густые брови и периодически тыкая в него пальцем.

***

      Саша не знает, в какой момент всё стало настолько плохо. Вроде бы совсем недавно они втроем с Марьяной дурачились, снимали совместные видео, покупали нелепые вещи на местном рынке, смеялись до слез и заболевших щек, а сейчас он стоит, слушая, как Олег все больше распаляется, и умоляет его помочь. Но Олег, его Олежа, слишком гордый, слишком самостоятельный, не видит сквозь маску брата то всепоглощающее чувство безысходности и отчаяния, что холодом сковывает Сашино тело; кидает напоследок что-то едкое, что Сашу непременно бы обидело, будь он не так взбудоражен, и, взмахнув тяжелыми крыльями, отталкивается от промерзшей земли и скрывается в темноте вечернего неба.       Саша выпускает дрожащий вдох — от Олега это следовало ожидать: всегда так делал, когда был моложе, когда чувствовал, что гнев берет над ним контроль; но вот только Саша думал, что этот этап они уже давно прошли.       Марьяна стоит позади, молча наблюдая за происходящим, и когда Саша бросает на нее больной, совсем уж отчаявшийся взгляд, отводит глаза, легонько качая головой — не поможет.       Саша позволяет себе еще краткий миг истерики, прежде чем провести ладонью по лицу, стирая все следы слабости и готовясь выйти один на один с невиданной ранее первобытной силой. С тихим шелестом расправляются крылья за спиной, придавая ему вид гордый и грозный, вызывая ряд восторженных шепотков за спиной, и он идёт.

***

      На погост идет, как на эшафот; царит звенящая тишина, вдребезги разбивающаяся истошными криками ворон, что кружат в ночном небе, едва заметные в темноте, тревожные и тревожащие. Саша зябко ведет крылом — на кладбище холодно, аномально холодно, будто с каждым пройденным метром температура опускается все ниже, заставляя обхватить себя руками в попытках унять слабую дрожь. Саша чувствует его, само порождение ада, нечто древнее, как сама жизнь, темное, разрушительное. Все обереги вопят со страшной силой об опасности, нервы накалены до предела, но Шепс упрямо движется вперед, потому что, совершив такую ошибку однажды, он не имеет права ее повторить.       Маленькое кладбище кажется бесконечным, Саше кажется, что он идет уже много часов, скованный холодом, пробирающим до самых костей, и ужасом, поселившимся в сердце. Иуда ощущается одновременно и неимоверно близко, что можно ощутить его гнилостное дыхание, и так далеко, что он кажется лишь иллюзией обезумевшего сознания.       Удар приходит совершенно неожиданно, обрушивается невидимой волной необъятной силы, и Саша едва успевает выставить крыло, которое принимает все на себя. Порыв ветра от ударной волны заставляет зажмуриться и прикрыть лицо рукой; вороны в небе испуганно мечутся, вопя во всю глотку, а Саша понимает, что он явился.       Он выглядит не так Саша себе его представлял, похож скорее на обычную забытую душу, которые толпами бродят по кладбищам, завывая от невыносимой агонии, но от него веет такой силой, что у Саши от одного взгляда на него на миг подгибаются колени. Вся его защита напряжена до предела, ментальные щиты возведены; духи за спиной толпятся пугливо, робея перед существом столь могущественным — Саша на них особо и не рассчитывал. Краткий осмотр показал, что перья на ушибленном крыле обуглились почти до основания, не хорошо, но и не критично. Иуда перед ним стоит безмолвно, переливаясь темнеющей дымкой, будто ждет ответного шага. Саша его не понимает, страх заставляет мозг работать сверхурочно, мысли путаются, инстинкты обостряются, тело готовится обороняться. Саша направляет все свои силы на укрепление защиты и делает шаг вперед.

***

      Все происходит до безумия быстро, Иуда, почуяв наступление, атакует мгновенно, резко и выверенно, словно действуя по одному ему известному плану. Защита падает с первого удара, не выдержав напора, и Шепс отлетает назад, проехавшись спиной по мерзлой кладбищенской земле, а Иуда неспешно идет следом, ловушка захлопнулась.       Саша чувствует себя распятым, как бабочка на столе под стальным взглядом коллекционера. Невидимые иглы безжалостно вонзаются в бездвижные крылья, растягивая, распрямляя, давая пространство для будущих манёвров. Иуда усмехается, возвышаясь над ним неясным силуэтом. Он — искусный мучитель, практикующий своё искусство не одну тысячу лет, а Саша всего лишь глупый мотылёк в его сетях, поверивший в свои силы.       Саша с болезненным ужасом чувствует, как его крылья, его гордость, растягиваются до предела, жалко подёргиваясь, но натяжение не ослабевает. Мышцы начинают поддаваться, медленно, миллиметр за миллиметром разрываясь, заставляя Шепса открыть рот в беззвучном крике агонии. Полые кости сдавливает невидимая сила, они почти что скрипят от грубого воздействия, и Саша до хруста выгибается в спине, стремясь уйти, сбежать от этой опаляющей всё существо боли.       Влажный хлюпающий звук резко прорывается в сознание, а за ним следует ослепительный всплеск чистой агонии. Саша не понимает, кричит ли он или нет, перед глазами стоит кровавая пелена, руки вцепляются в могильную землю, царапаясь об острые мелкие камни, но он этого даже не чувствует — его тело бьется в конвульсиях от боли физической, а душа разрывается от боли потери. Но даже ослепленный страданием в темноте глубокой ночи он видит, как ониксовые перья клочками разлетаются по кладбищу, окроплённые пролившейся кровью.       То, что случается дальше, Саша запоминает лишь смутными образами: он чувствует мощный поток силы за спиной, что-то теплое и родное окутывает с головы до ног, укутывая в слой безопасности. Саша чувствует родные тонкие руки, что ложатся на кровоточащие раны, забирая боль; чувствует стальное присутствие главы рода позади, фантомные прикосновения бабушки, что ласково прижимает его к груди в защитном жесте; чувствует, как вся его родня поднялась ради него, щитом встала на пути древнего зла.       Сквозь мутную пелену Саша наблюдает, как члены его рода, один за одним, берутся за руки, образуя кольцо вокруг него, их губы шевелятся, но слов не разобрать. Воздух будто становится гуще в сотню раз, пространство вибрирует от столкновения двух сил, напряжения возрастает с каждой секундой. И тут погост озаряет вспышка, подобная взрыву, что заставляет Сашу, оглушенного и дезориентированного, завалиться на землю. Последнее, что он помнит — как Иуда, издав оглушительный рев, рассеялся под напором света, а значит, он победил.

***

      В себя он приходит спустя какое-то время, лежит, не шевелясь на кладбищенской земле. Краткий анализ своего состояния показывает, что раны на спине затянулись, оставив после себя лишь уродливые рубцы, запекшуюся кровь и полнейшее опустошение. Саша заводит руку за спину и проводит по шрамам кончиками пальцев: они горящие, пульсирующие, отдают тупой гудящей болью. Саша со вдохом опускает руку и тяжело поднимается на ноги — пора возвращаться, его уже заждались небось.       Пока идет, размышляет обо всем произошедшем за пару часов, душу пронзает чувство глубокой потери, но одновременно с этим разум окутывает какое-то странное неуместное чувство спокойствия будто бушующий шторм наконец отступил и воцарилось блаженное затишье. Вообще в какой-то степени было приятно узнать, что даже будуче отвергнутым коллегами и собственным братом, он все равно не был один, что род почуял, что он в опасности и встал на его защиту.       К тому времени, как он доходит до места съемки, все наблюдатели уже разбрелись по домам, аппаратура убрана, все машины уехали на место стоянки, за исключением одной. Его ждут сценаристы, нервно перемещаясь по площадке у погоста и дымя уже давно не первой сигаретой. Завидев его, подлетают мигом и долго отчитывают, ругаясь на то, что нельзя так внезапно исчезать, что он опять сорвал съемки и всех подставил, грозят ему штрафами и санкциями, а потом, вдоволь накричавшись, запихивают его в единственную машину, которая сразу трогается по направлению к отелю.       В машине сидит Олег, демонстративно отвернувшись от брата, вжимается обиженно в дверь, всем видом своим высказывая недовольство. Саша на это лишь ухмыляется тихонько, понимает, что хоть и строит из себя вселенски обиженного, но все равно остался, все равно ждал и переживал, и это согревает истерзанную душу.       Едут они в тишине, в тишине доходят до номера, который делят на двоих, в тишине умываются и готовятся ко сну; Олег стойко молчит, когда Саша уходит переодеваться в ванную, хотя раньше его не смущало присутствие брата, ошибочно списывает это на разыгравшуюся гордость старшего. И лишь когда они уже ложатся спать, Олега прорывает. — Может хватит уже ломать комедию? — спрашивает резко. Саша смотрит на него вопросительно, подняв одну бровь, на его лице отражается такая глубокая усталость, смешанная с непонятной Олегу скорбью, что делает его старше своих лет. Олег сидит на краю кровати, одетый лишь в пижамные штаны, и нервно покачивает ногой. Крылья его тенью лежат за спиной, иногда тревожно подергиваясь, отражая взвинченность хозяина. — Саша, хорош, ну посрались и посрались, сколько раз уже было. Че ты закрываешься от меня?       Саша моргает заторможенно, пока до него доходит смысл вопроса, а потом так же медленно, двигаясь словно во сне, направляется к окну и смотрит в темное небо, лишь бы на брата своего не смотреть, лишь бы не выдать, как сильно его слова сотрясли сломанные части его души. — Я не закрываюсь от тебя, Олег. — Да конечно, — Саша спиной чувствует, как Олег закатывает глаза, и слышит тихий скрип кровати и его шаги, брат продолжает, говоря уже ему практически на ухо: — Тогда где твои крылья?       Саша заметно вздрагивает и дрожащими руками стягивает с себя футболку. Ткань с тихим шорохом падает на пол, воцаряется полнейшая тишина.       Спустя пару мгновений Саша чувствует неуверенное прикосновение к своей спине и в робком защитном жесте обхватывает себя руками. Олег сразу одергивает руку, пялится распахнутыми глазами на багровые уродливые шрамы на месте, где должны быть прекрасные черные крылья, и испытывает такой ужас, что испытывают дети, которым сообщают, что их мать неизлечима больна. — Что это, Саш? — слова вырываются хриплым карканьем. — Такова цена. — Сашин голос дрожит от слёз, и Олег понимает, насколько он проебался.