Купол

Когда Отец притащил Одноглазого из пустыни, тот был грудой пыльного металла на шести нелепых, широко расставленных колёсах. Если бы не колёса, вряд ли бы Отец его доволок. Ничего уродливее Дочь в жизни не видела. — Что это? «И зачем?» — добавила она про себя. Отец снял шлем и, фыркая, помотал головой. Из щелей между шлемом и остальным костюмом посыпалась рыжая пыль. Волосы у Отца прилипли ко лбу, глаза покраснели. Он глотал воздух Купола, словно жидкий мёд. — Это машина. Что ты так смотришь, не нравится? Я для тебя её, между прочим, тащил. — Да нет, почему, — сказала Дочь. — Нравится. Отец хохотнул. Он нередко приносил из пустыни вещи. Куски витражей из цветного стекла, чёрные шарики гематита, выбеленные солнцем кости. Это были останки старого мира. Отец ещё помнил его, а Дочери оставалось гадать по этим осколкам: каким он был, тот старый мир? «Глупым», — говорил Отец. Он и мог бы, наверное, рассказать больше, вот только не хотел. — Это особая машина. — Отец протёр ладонью, всё ещё закованной в перчатку, поверхность странного металлического крыла. — Она не отсюда. — А… откуда? Пальцем, рыжим от пыли, Отец указал вверх — за полупрозрачную пелену Купола. — Со звезды, — сказал он. — На ней чужие письмена. На что хочешь спорю, эта штука летела сюда долго-долго, в темноте и холоде. Думаю, это поисковая машина. Отчего-то Дочери стало зябко. — Поисковая? А… а что она искала? — Кто знает. Может, золото и алмазы. Может, живых людей. А может, — Отец сделал страшное лицо и потянулся пыльной перчаткой, чтобы ухватить Дочь за нос, — тебя! Она взвизгнула — от ужаса и смеха одновременно. — Не бойся, — добавил он уже серьёзнее. — Нас с тобой под Куполом никто не найдёт, пусть хоть тысячу лет ищут. Эта машинка уже вреда не причинит. Смотри, какая она потрёпанная. Сурово с ней наша пустыня, а? И на самом деле: в колёсах машины зияли проломленные камнями дыры. Крыло, которое потёр Отец, оказалось чёрным, но под толстенным слоем рыжей пыли этого было не разглядеть. Пустыня была пустыней, и со всем, что к ней попало, обращалась одинаково — без жалости. — Я её почищу, подрихтую по мелочи и поставлю печать. Будет тебе приятель. * * * Говорить Одноглазый так и не научился. Отец сказал, это не под силу даже его печатям. Слишком долго Одноглазый провёл в пустыне: радиация крепко поплавила ему мозги. К тому же, объяснил Отец, всегда труднее работать с тем, что уже является плодом чьей-то работы. — Лучше всего запечатывать первозданные материалы. Камень, дерево и тому подобное. В них изначально есть то, что в иных условиях может стать разумом, потому что разум… — Отец делал паузу, проверяя, помнит ли она. — …есть изначальное свойство материи, — оттарабанивала Дочь. — Верно. Печать лишь придаёт ему форму, согласную с моей задумкой. Но эта штука — сама по себе результат чьей-то задумки. Печатей они, похоже, не знают, зато гляди, сколько электрической требухи напихали! Отчищенный и подлатанный, Одноглазый всё равно не стал красавцем. Он выглядел чем-то между огромным цветком и огромным насекомым. Над шестью колёсами и укрытым крыльями телом высилась голова на тонком выдвижном стебле. Головой Одноглазый, в целом неуклюжий, мог вертеть, как хотел. Единственный глаз, огромный, круглый и стеклянный, подсвечивался алым в глубине. Первое время Дочь это даже пугало — до того, как она поняла, какой Одноглазый дурачок и рохля. Ездил он еле-еле, смешно переваливаясь колёсами через ухабы. Иногда буксовал перед торчащим из земли корнем — приходилось слезать с его спины и самой пихать в нужную сторону. Слезать, как и забираться, нужно было осторожно, чтобы не повредить крылья. Отец сказал, они на самом деле не крылья, а солнечные батареи. Сломаешь их, и Одноглазый умрёт от голода. — Как цветок? — Именно. И Одноглазый стал ещё одним цветком в её саду — большим, нелепым и всюду следующим за ней. Дочь разрисовала его колёса голубыми солнцами, а на длинную телескопическую шею надела венок из жёлтых роз. Розы были запечатанные и не вяли — лишь сердито вздыхали и перешёптывались на своём языке о том, что достойны большего. * * * Время от времени Отец обходил Купол по краю — изнутри и снаружи. Снаружи Дочери, разумеется, бывать запрещалось. Она и не рвалась. По правде, даже глядеть на пустыню из-под Купола она не очень-то любила. Но когда Отец уходил на обход, залитый солнцем сад вдруг становится каким-то странным. Тревожным. Всё было на месте, и в то же время — не так. Тени столетних яблонь темнели гуще. Болтовня цветов превращалась в белый шум, из которого проступало что-то совсем не то. И даже молочное сияние Купола над головой не успокаивало, как всегда — оно слепило, мешая разглядеть небо. Где-то за Куполом висела, глядя немигающим синим глазом, та самая Звезда. Звезда, которая что-то здесь искала. Поэтому Дочь хватала корзинку, совала туда завёрнутый в тряпицу соевый сыр и немного мёда в деревянном коробе, надевала шляпу с широкими полями и взбиралась на Одноглазого: — Мы с тобой! Купол был велик. Выйдешь в полдень, вернёшься к закату. Без них с Одноглазым Отец, конечно, управился бы быстрее, и об этом он ворчал всю дорогу, хоть и не слишком всерьёз. Отщипывая кусочки сыра и макая их в мёд, Дочь глазела по сторонам. Сад сменялся лесом, лес — холмами, а за вершинами холмов белела мутная дымка. Это и была стена Купола. Второе из лучших творений Отца. А за Куполом тянулась пустыня — безмолвная, красная, не кончающаяся нигде. — Почему они все умерли? Отец не любил таких разговоров, и ответа Дочь не слишком ждала. Просто с языка сорвалось. Но сегодня он решил ответить: — Потому что были глупы. Потому что не могли отличить великое от малого, правду от заблуждения, будущее от фантазий о будущем. Я мог, и я построил Купол. Теперь мы с тобой живы, а они — нет. Дочь облизала пересохшие губы. Солнце переливалось в тумане Купола голубым огнём. — А если бы ты… позвал кого-то под Купол? С собой? — Мне бы не поверили, — сказал Отец. И больше он до вечера не говорил ничего. * * * С того дня с Одноглазым начало твориться что-то странное. Нет, он всё ещё был дурачком и увальнем, отчаянно мигал: «на помощь!», когда перед ним оказывался упавший с дерева сук, мог пол-дня разглядывать какой-нибудь камешек и вызывал осуждающие вздохи у роз и яблонь. Но что-то изменилось. Однажды Дочь застала его за разглядыванием собственной печати. Печать Отец поместил на затылок — ну, то, что можно было считать затылком. Здесь её было труднее всего случайно повредить. Чтобы увидеть её, Одноглазому пришлось вытолкать зеркало из спальни и поставить напротив другого зеркала в прихожей. — Ты дурачок, — сказала Дочь. — Что ты устроил? Наследил тут своими колёсами! Одноглазый мигнул. В его взгляде не было раскаяния. — И на что ты глазеешь? Печать и печать, такая же, как у всех. А потом случилось странное. Одноглазый… помотал головой. Он двинул ей влево, затем вправо, и Дочь могла бы поспорить на что угодно: это означало «нет». — Не глупи, — сказала она. — Верни зеркало на место! Нет, лучше я сама, а то ещё уронишь. После этого она стала приглядываться к печатям. На первый взгляд все они казались похожими — хотя, конечно же, различались. Печати роз умещались на кончике листка и были довольно простыми. Что требуется от розы? Цвести, пахнуть, веселить Дочь своей болтовнёй и не вянуть. Печати на затылках больших глиняных големов, что работали на пасеках и окучивали грядки, были уже с ладонь размером, и куда сложнее. — Научишь меня делать печати? — спросила она у Отца. Он поперхнулся. — Зачем тебе? — Чтобы уметь. — И зачем тебе, скажи на милость, уметь? — Ну, чтобы… Дочь тяжело вздохнула. Она не знала ответа. И в самом деле, зачем? Есть Отец, он умеет. Чего ещё надо? — Скучно тебе, наверное, вот и выдумываешь, — сказал Отец. — Ничего, схожу в пустыню, поищу тебе новых игрушек. Она кивнула и даже улыбнулась. Но что-то росло в ней, тревожное, беспокойное. Как зёрнышко в тёмной земле. Как синяя звезда, глядящая с неба. Когда Отец вновь собрался на обход, Одноглазый не захотел ехать. Растопырив все шесть колёс, он упёрся в землю, и никакие уговоры не могли сдвинуть его с места. — Не с той ноги встал, — хмыкнул Отец. — Пешком пойдёшь? Дочь задумалась было — но ощутила, как колесо придавило подол её длинного платья. Одноглазый просил остаться. Как умел, так и просил. — Что-то мне тоже не хочется... Да и всё равно мы тебе только мешаем. Потрепав её по макушке, Отец скрылся за деревьями. Дочь выдохнула. Бледное марево Купола, — слепое бельмо, — переливалось над головой. Полуденная тишина звенела в ушах. — Чего ты хотел? — спросила она, почему-то шёпотом. Одноглазый мигнул. Из глубины стеклянной линзы протянулся тонкий алый луч. Дочь вздрогнула — она знала, что Одноглазый умел так делать, но смотрелось всё равно… жутковато. Упершись в кору дремлющей яблони, луч прочертил несколько линий и закорючек. Похожие линии рисовал на печатях Отец, но там рисунок был куда сложнее. Настолько примитивных печатей Дочь и не видела никогда. Разве что… это не весь рисунок, а только фрагмент? — Погоди-ка, — пробормотала она. Печать яблони чернела на стволе, почти у самых корней. Щурясь, Дочь едва не уткнулась в него носом. Да, вот же они… Вычленить их из узора было непросто, но они там были. На крыльце голем подметал ступеньки, взмётывая в воздух опавшие листья и золотистую пыль. Дочь щёлкнула пальцами: — Эй! Иди сюда! Послушно бросив метлу, голем побрёл к ней. Он был из числа простых — ноги, туловище, четыре пары крепких глиняных рук. Голову Отец ему даже делать не стал: всё равно незачем. Печать располагалась на спине. — Повернись, — распорядилась Дочь. — Хм-м-м, а у тебя и нет… Догадка напрашивалась. Яблоня говорить умела, голем — не умел. Рядом Одноглазый со скрипом то втягивал, то вытягивал свою телескопическую шею: наверное, пытался кивать. Дочь прикусила губу. Решилась: — Принеси мне чернила и перо! Ох, если она не права, и выяснится, что она попросту испортила отцовскую печать… Сердце колотилось. В первый раз она даже не донесла чернила до затылка Одноглазого: уронила жирную кляксу ему на крыло. Выругалась. Протёрла кляксу собственным платьем — всё равно уже испачкано. Одноглазый терпеливо ждал, и, когда Дочь провела первую линию, которой недоставало в его печати, её руки почти не тряслись. Черта. Черта. Закорючка. Черта. А вдруг Одноглазый снова станет просто грудой металла? Что тогда? Отняв перо, она перевела дух. Мгновения тянулись, как мёд вслед за ложкой, тишина оглушала, и Дочь уже поверила, что всё пропало, как вдруг из глубины железного тела донеслось: — Наконец-то. Благодарю тебя. Его голос состоял из металлического скрежета, гудения и попискивания. Но Дочь давно наловчилась различать речь тех, у кого изначально не было рта. Взвигнув, она выронила банку с чернилами. — Ты говоришь! Получилось! Ты отлично говоришь, и ничего у тебя мозги не спеклись… как это Отец не понял? — Не думаю, что он не понял, — сказал Одноглазый. Развернувшись, он слегка поклонился Дочери. — Будем знакомы. Я — Бесстрашная. — Чего-чего? — Бесстрашная. Это имя, которое мне дали создатели. Оно должно быть на мне написано. — И он слегка повернулся, демонстрируя почти стёртые письмена на корпусе, похожие на раздавленных жучков. — Ты… девочка? — Я машина. Не думаю, что эти критерии ко мне применимы. Но мои создатели говорили обо мне «она». Думаю, это что-то вроде языковой традиции — считать женщинами корабли и планетоходы. — Ох, — голова у Дочери шла кругом. — Трудновато будет привыкнуть. — Моя миссия была рассчитана на девяносто солнечных суток. Но я оказалась крепкой. Так что работа растянулась ещё на семь лет. Семь я изучала песок и камни, пытаясь напасть на твой след. — Мой?.. — Теперь, — сказала машина, — я уверена, что да. Дочь попятилась, едва не споткнувшись о брошенную кем-то из големов тяпку. — Зачем? Зачем я нужна людям с какой-то далёкой звезды? Я никогда там не была! Раздался тихий стальной скрежет: машина пыталась смеяться. — Нет, Земля вовсе не звезда, — сказала она. — Это твёрдый шар, как и Марс, и она не так уж и далеко. Зачем? Мои создатели любознательны. Их волнуют даже те места, где они не были. Правда, они уверены, что ты давно мертва, и Марс омертвел вместе с тобой... Как мучительно знать правду, когда не можешь ей поделиться! Полдень звенел в ушах. Дочь начала задыхаться. — Я не мертва, — прошептала она. — В наши телескопы видно иное, — сказала машина. — Марс был когда-то цветущей планетой. Как этот сад. Как Земля. Но миллиарды лет назад, — как они думают, — ушло то, без чего нет жизни. Вода. Древний марсианский океан. — Я не мертва, — одними губами повторила Дочь. — Не мертва. Не… — Разумеется. Ты ведь здесь, передо мной. Просто тебе придали форму, согласную с задумкой. Дочь бессильно помотала головой. — Он разумно выбрал место, — сказала машина. — Между лопаток, где ты не увидишь, и где достаточно места для такой сложной печати. — Нет. — Ты можешь посмотреть в зеркало. — Нет. — Ты океан, — сказала машина. — Я нашла тебя. Моя миссия наконец-то полностью окончена. Дочь села на землю, опершись о яблоневый ствол. Шершавая кора впивалась в спину. Яблоня испуганно молчала. — Это правда? Эй, вы! Чего замолкли? Отвечайте: это правда? Она рванула ворот платья, с треском раздирая нежный хлопок. Обняла руками своё нагое тело — бледное и гладкое, от ключиц до выступающих косточек над бёдрами. У Отца посреди живота была смешная выемка, будто бы дыра, но не сквозная, затянувшаяся нежной кожицей. Дочь всегда считала, что в него когда-то стреляли, но он не хотел рассказывать, чтобы её не пугать. — Отвечайте, — повторила она. — У меня между лопаток… правда? — Да, — прошуршала яблоня. — Большая и чёрная. Не глядя, Дочь нащупала рукоять тяпки. Дерево было тёплым, выглаженным — его держали в руках много поколений големов. Дочь подумала о том, что Отец называл Купол вторым из лучших своих творений, но так ни разу и не сказал, какое было первым. Ещё Дочь подумала, что трудновато будет, не глядя, добраться до места между лопаток, но у тяпки три длинных загнутых стальных когтя, и это должно помочь. Она закрыла глаза. * * * Понять, что произошло, он не успел. Всё случилось за долю мига. Волна смяла его и размазала о стену Купола, как букашку, раньше, чем его уши уловили шум приближающейся большой воды. Большой, большой воды. В следующую долю мига треснул сам Купол. Сквозь тьму и холод, надёжно заключённый в электрический кокон, летела машина. На корпусе машины золотились буквы: «Неукротимая». Имя для неё выбирали, голосуя по почте, школьники всей страны, и она считалась младшей сестрой знаменитых классических марсоходов — «Бури» и «Бесстрашной», погибших на Красной Планете во имя науки. Машина об этом, впрочем, не знала. Она спала глубоким сном, чтобы в нужный час проснуться от радио-импульса и, раскрывая парашют, выскользнуть из кокона навстречу Плато Меридиана. Ни сама она, ни её создатели ещё не догадывались о том, что Плато Мериадиана сегодня исчезло. Высоко неся шапку бурой пены, волна разбилась о безымянные скалы. За ней — ещё одна, и ещё. Беспокойные воды были мутными и красными, как кровь, но рано или поздно им предстояло утешиться, и каждая новая волна была чуть чище, чуть спокойнее, чем прошлая. Синяя звезда глядела сквозь пелену пыльных туч и смеялась неслышным, влюблённым смехом.