דובדבן

И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами.

жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее;

и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным.

Откр.17:3-5

Из нее вышла бы отличная богиня плодородия. Или просто богиня, чего — не так важно, но эта стать не может принадлежать человеческой женщине, пусть и в далеком прошлом. Те, кто видел ее, те, кто молил Бога — увы, не того — о ее внимании, о том, чтобы она обратила на них взор — они бросили бы к ее ногам все яблоки мира, омыли ее в соке граната, лишь бы алкать его с ее тела, прижаться губами к грудям. Габриэлю было смешно. Смешно от тщетности этих желаний, смешно от самомнения возомнивших себя равными ей. Первородная дважды, она знала себе цену, она знала, кто она такая, и любому, кто попробовал бы лишить ее власти над собой, пришлось бы дорого за это заплатить. Первая жена Адама, пошедшая против мужа, потому что и он, первый сын человеческий, не был ей подстать. Первая демоница, шагнувшая в объятия Диавола без тени сомнения, погнавшаяся за желанной свободой и обретшая ее. Обретшая власть. Перед ней склоняли головы богатые мужья, цари, жрецы и некоторые жрицы, но какая ей была разница, когда к ее ногам припадал сам архангел. Габриэль любил играть. Любил охотиться, изводить, запутывать, прежде чем набросить сети, прежде чем забрать то, что он желает, и оказаться на месте жертвы было странным чувством, однако возбуждающим что-то внутри, заставляющим кровь весселя бежать быстрее, а сердце биться чаще. Лилит знала свое место, не перегибала, не оскорбляла, никогда не сомневалась в силе небесного воина. Лилит знала свое место, место подле него, рядом с ним, у него на коленях и с ним внутри, заполняющим так хорошо и правильно, что никаких сомнений не оставалось. Люцифер относится с философским пренебрежением. Считает ее недостойной брата, но молчит — позволяет младшему наиграться, ждет, пока тот, как это обычно случается, заскучает и найдет себе другой объект для поклонения. Габриэль сохранил способность удивляться, восхищаться и любить, и в Люцифере гордыней отзывается понимание, что брат полюбил его творение с такой удивительной силой. Секрет был в том, что Габриэль не любил. Ангелы сотканы из любви, архангелы — из противоречий. Сны всемогущего Отца, мечты того, кто видел лишь тьму. Его грезы о свете, о путеводной звезде, о силе во мраке, об опоре и преданности, верности. Архангелы сосредотачивали в себе так много, что места для любви не оставалось, но они были Его детьми, они учились, они наблюдали, изучали и повторяли, и однажды наконец почувствовали. Едва-едва, крошечно уловимо, оплетаемо тонкой нитью, и чувства этого хватало, по скромным подсчетам Габриэля, на одного за раз, и его давно было занято. Но Габриэль любовался прекрасным. Восхищался красотой, статью, величеством, восхищался смелостью, знанию, кто она есть и какого обращения не потерпит. Габриэль восхищался женским началом и женской силой, этим извращенным материнством, порождающим на свет не дитя, но грех. Габриэль дрожал, как в благоговении дрожит человеческий муж, когда ногти, длинные, словно кошачьи когти, царапали его губы, а с пальцев капал сладкий вишневый сок. Габриэль ластился к руке, как прирученный хищник, который на самом деле никогда не позволит посадить себя на поводок, но готов подыграть, пока его это устраивает. Габриэль кормил ее гранатами, виноградными ягодами, Габриэль дарил ей цветы взамен того, что никогда не смог бы подарить любовь. Голос ее — величие грозы и красота песни, походка — поступь хищной кошки, глаза — сияние драгоценных камней. Вино бежит по ее губам кровавыми реками, сердце бьется в такт гулу земли, и Габриэль не может насытиться. Она не принадлежит ему и никогда не будет, единственный хозяин над ней — Светоносная Денница, недосягаемый не меньше, но Габриэль готов обманывать себя, что его устраивает, что ему не нужно, что грехопадение — тот итог, к которому он сам так настойчиво шел. Бледные цветы вишни распускаются по велению его руки, плодоносят, и он кормит Лилит багряными ягодами, готовый положить к ее ногам весь Древний Град только за то, как губы ее обхватывают пальцы, как язык вычерчивает незнакомые узоры. Он падает за ней без сожаления, не хватаясь и не удерживаясь, отдает столько, сколько отдает она, и чувствует себя цельным впервые с исхода с Небес. Он делит с ней ее грех, радостно бросается в объятия чревоугодию, игнорирует странный взгляд брата, эмоцию которого не может разобрать, но так неожиданно для себя совсем об этом не заботится. Лилит умеет отвлекать. Умеет отвлекать от боли, от сожалений, от лишних мыслей, от скуки и от невыносимой, разъедающей тоски. Лилит знает, как успокоить, приласкать, заземлить. Лилит создана идеальной женой, не вина Отца в том, что он ошибся в выборе для нее мужа. Не вина Отца в том, что она предпочла Люцифера. Что она всегда будет выбирать его. Они оба будут, они оба знают это, он — часть их взаимного помешательства, центр Вселенной, объединяющее звено. Создатель для нее, любимый брат для него, он всегда будет тем общим, что связывает их судьбы, и всегда будет тем, кто встанет между. Габриэль — инструмент в руках Господа, Лилит — в руках Люцифера, и смириться с этим оказывается так правильно-просто, что ни у кого не возникает сомнений. Она становится их негласной королевой, их наместницей, и не слугой, но союзницей. Она становится их символом, их началом. Великой Матерью, прародительницей. И породила она людей, и теперь они кишат в море, словно рыбы. И породила она демонов, и теперь они кишат в земле, словно черви. И породила она страсть и войну, сплела себе венец-корону из ликорисов, и носит его с гордо поднятой головой. И ласки ее могучие сладостней меда, горячее молока, опаснее яда. Она стала их проклятием и погибелью. Первая дочь и последняя печать. Ее смерть, переплетенная с его жизнью. Остаток ее души, исковерканный, испорченный, прогнивший, но верный, благоговеющий, любящий так, как не сможет любить ни одна смертная женщина. Габриэль никогда не завидовал — Габриэль всегда понимал. Он не станет мешать ее планам и ее крестовому походу, не станет останавливать самоубийственную идею, потому что знает, как никто другой знает, что движет ее руками и помыслами. Все случится так, как предрешено, и Змий однажды доберется до своего хвоста и пожрет его, заглотит себя и освободится. И освободит его. Габриэль заедает горечь сладким, запивает вишневым вином и читает молитву за упокой, потому что никогда не любил, но всегда уважал. Потому что она была его дочерью, подругой, любовницей, его страстью и помешательством, его богиней плодородия. Была началом и концом их истории. Там, где открылись врата Клетки, сегодня впервые зацветает вишня.