тридцать второй этаж.

Они молча поднимаются на крышу вместе, когда встречают Такеоми на лестничном пролете между 29-ым и 30-ым этажами, но оба игнорируют: Баджи, в цветастой рубашке и широких штанах, улыбается непонятно от чего, а Санзу, в строгом офисном костюме, просто отправляет Акаши работать дальше на правах второго человека в Бонтен, не взирая на две попытки брата завести разговор о чем-то непринужденном. Чужая речь благополучно проходит мимо ушей, кажется почему-то несвязной, разбитой, ни капли невнятной. – Он волнуется, – отмечает Кейске, когда в полной тишине, не прервавшейся до этого ни разу с момента его выхода из такси, они минуют ещё один лестничный пролет, уже в паре ступенек от заветного выхода на крышу. – Поздно спохватился, – твердо говорит Харучие, заставляя глаза собеседника блеснуть лёгким весельем и бросить очередной смешок. – Это же твой брат. – Плевать. Санзу всегда был таким. Был похож на нерешённую загадку, обитал в своем собственном мире, отшатываясь от проявлений доброты и заботы, словно дикая кошка, избегающая контактов с незнакомцами, в каждом из которых видела опасность. Научен жизненным опытом, и никто не мог даже представить, что можно изменить мужчину. Казалось, что его чувства и само его сердце были заперты в неприступном сейфе с многоступенчатым паролем, спрятанным где-то глубоко под его ребрами. И никто, казалось, даже он сам, не имел доступа к этим скрытым от любопытных глаз тайнам его души. – Что скажешь, что нужно принимать, чтобы быть счастливым? – саркастично интересуется Санзу, усмехаясь, по мнению Баджи, как-то горько и фальшиво. Похоже на него, потому и уже не вызывает ничего, кроме такой же подсознательной горечи, вкус которой, кажется, чувствовался даже на языке. Ромбовидные шрамы в уголках рта давно затянулись и не кровоточат при попытке улыбаться, Санзу больше их не прячет, но не потому что принял, а потому что смирился. Он делает глоток виски прямо из горла бутылки, морщится, прикрывая нос тыльной стороной ладони, но при этом не сводя глаз с панорамного вида на суетливый город с высоты 32-ого этажа, где солнечные лучи ещё не успели скрыться за линию горизонта. – Себя, – не задумываясь отвечает Баджи, совсем не заинтересовано держа в руках нетронутую бутылку дорогой марки крепкого алкоголя. Он будто бы ждал и знал, что этот диалог произойдет, словно заучил все реплики заранее. Сложный ответ на простой вопрос, эта фишка Кейске. Он лишь усмехается, наверняка вводя в небольшой ступор состоятельного Санзу, не привыкшего быть застигнутым врасплох. И Баджи знает это. Он знает слабости Харучиё, знает как выбить с первого взгляда неприступную стену из колеи даже спустя столько лет. Знает, как заставить обратить на себя его раритетное внимание. Санзу не дурак, даже если иногда заставляет других думать иначе. Он знает и, к собственному страху и риску, позволяет Кейске, на самом деле, намного больше положенного. Они оба знают это, насколько не был бы Санзу принципиален или серьёзен, стоило Баджи сообщить о своём приезде – офисная крыша в их доступе, как и пара бутылок крепкого и дорогого алкоголя из шкафа в личном кабинете Харучиё. Не в доступе только он сам, но Кейске и не требует. – Как банально, – думается Санзу. Ответил бы так кто-то другой, он бы разозлился, но любое сказанное Баджи слово отпечатывается в памяти как что-то, что стоит запомнить, записать и, черт возьми, проговаривать каждый день, как мантру, чтобы запомнить раз и навсегда. – Зато правда. Попробуй хоть раз, – отвечает Кейске и Харучиё оборачивается, удивлённо глядя в переливающиеся на солнце янтарем глаза за своей спиной, непривычно растерянно хлопая длинными розовыми ресницами. Он был уверен, что не говорил этого вслух, успел только подумать, а Баджи уже нашел ответ на его возражение. – Не смотри так, Хару, у тебя на лице все написано, – говорит Кейске с лёгкой улыбкой, замечая в бледно-зелёных глазах Санзу непонимание и детскую растерянность. Он признаваться не хочет, но его сердце неприятно колет, когда Баджи называет его старым “именем”, прямо как в детстве. Его так никто не называл уже много лет, только по привычному прозвищу «Санзу», которое, как он знал, почему-то никогда не нравилось Баджи. – Зачем приехал? – тихо все же интересуется мужчина после их странного, нетипичного и совсем уж короткого диалога, пока лёгкий ветер колышет отросшие розовые пряди и ворот расстегнутой на три пуговицы рубашки. Сюрреалистический разговор на фоне порозовевшего диковинным образом неба. – Соскучился, – Баджи в своей типичной манере ухмыляется, как бы игриво обнажая острые клыки. – Ты врешь, – на устах Санзу появляется и красуется широкая вымученная улыбка, а он лишь краем глаза наблюдает за другом, уделяя куда больше внимания виду бесконечных панелей серых зданий перед собой. – Думаешь, я не могу соскучиться спустя столько лет? – с нотой детской обиды во взрослом голосе произносит Кейске, слегка выгибая брови, пока ветер развевает длинные пряди его чёрных шелковистых волос. Помнится Харучиё, что даже в детстве они всегда пахли чем-то сладковато-цветочным или фруктовым. Интересно, подойди он ближе, учуял бы привычный аромат снова или Баджи теперь слишком взрослый и теперь не ворует кондиционеры для волос у мамы? Санзу не отвечает. Молчит и неустанно пялится на усеянное облаками закатное небо, словно боится. До дрожи боится повернуться и взглянуть на друга, словно боится ответить на чужой вопрос, потому лишь поджимает горькие от алкоголя губы, а с лица Кейске медленно сползает привычная ухмылка. – Почему? – Потому что ты здесь из-за того, что я скучаю, – незамедлительно отвечает Харучие, голос его предательски подрагивает, а очередной порыв ветра будто становится сильнее и холоднее, заставляя мужчину вздрогнуть и отойти дальше от края многоэтажки. Теперь молчал Баджи, а для Санзу его молчание значило лишь собственную правоту, которую признавать хотелось меньше всего. Он крепче, почти до побеления костяшек сжимает горлышко бутылки ненавистного виски в руке, чувствуя как по телу проходит дрожь от злости. Злости на свое бессилие, от невозможности повлиять на болезненную реальность. Впервые в жизни Харучие настолько сильно хотелось ошибаться, хотелось бы услышать грубоватый, раскатистый смех Кейске, почувствовать как он по своей дурной привычке толкает его в плечо и глядит слегка насмешливо сверху вниз. Да вот только он прав. Поворачивает голову, а из обессиленных рук падает бутылка, с неприятным звоном разлетаясь на тысячи осколков об бетон крыши, разливаясь на нем неровной растекшейся лужей. На Баджи рядом с собой именно Харучие смотрит сверху вниз. Тот почти на голову его ниже, на плечи накинута белая куртка, а на детском лице у друга кажется безмятежность, хоть единственное, что он чётко способен осознать это привычный решительный огонь в глазах. Санзу хмурится и щурясь пытается напрячь зрение, однако понимает, что черты чужого лица он разглядеть не в силах, они кажутся смутно знакомыми, родными, но при этом пугающе нереальными. – Баджи..? – растерянно зовёт Хару, глядя ровно перед собой на мальчишеский силуэт, но будто бы мимо, сквозь него. Мужчина снова в тревоге повторяет знакомое имя, но не может различить ни слов, ни в принципе звука чужого голоса. Он звенит в ушах словно белый шум, лишь отдаленно напоминающий привычную задорную хрипотцу друга. Перед Санзу будто бы лишь набор потерянных образов, смутных нечётких воспоминаний из отголосков юности, однако… не Баджи, лишь забвенное видение, в котором ему очень хочется увидеть прежнего Кейске. Мужчина чувствует как неконтролируемая тревога накатывает на него, словно волна вместе с очередным ледяным порывом ветра, что словно вот вот сдует нечёткий образ прочь с крыши. Но Хару не пустит. Он в отчаянной попытке почувствовать хотя бы привычный вечный жар чужих ладоней бросается вперёд, смело хватая к своему ужасу лишь мертвенно холодную ладонь Баджи, едва не одергивая с паникой руку. Но он держит, крепко, а взгляд зелёных глаза мечется от чужого запястья, к нечётким чертам мальчишеского лица, испуганно в подступающей истерике пытаясь вспомнить, что или кого он вообще хочет там увидеть. – Не… Не уходи! Пожалуйста, Кейске, давай ещё поговорим, – взмаливается Хару дрожащим голосом и, даже не обращая внимания, падает на колени прямо на осколки разбитой бутылки перед смутным образом, держа его руку в отчаянной нужде почувствовать хоть что-то кроме неживого холода. Сердце стягивает колючей проволокой настоящая паника и страх, а чем дольше Санзу мертвой хваткой держит чужую ладонь, тем труднее самому становится дышать, будто бы дыхание затрудняло само присутствие образа… Баджи? Баджи ли это был вообще? Собственная память сейчас жестоко подводила, не позволяя Хару вспомнить ничего: ни звука бархатистого голоса, ни строгих черт лица, ни ощущения исходящего от друга вечного тепла. Он невыносимо скучал, но неизбежно забывал. Санзу открывает глаза щурясь от будто бы яркого света, исходящего от белых стен и потолка, когда мерзкое пищание над ухом только капает на мозги. Противный звук, свет и ощущения тоже невыносимо мерзкие. Он снова открывает глаза, и снова больничная палата, как старая знакомая, встречает его беспристрастным взглядом. Он чувствует, как безысходность обвивает его, словно холодные руки, придавая вес каждой мысли. Сколько раз Харучие уже прошел этот путь? Каждый раз, когда его сознание покидало тело, он надеялся, что, может быть, именно в этот раз у него выйдет встретить образ друга, а может наконец и смерть. Но пробуждение в больнице стало его неизменной реальностью – тёмной, безжалостной, как заброшенный путь в никуда. Санзу чувствует как ломит тело, раздражающую тяжесть и слабость конечностей и то, как тошнота подкрадывается к горлу, но безрезультатно, ведь внутри у него и буквально, и фигурально просто ничего нет. Голова трещит, словно что-то изнутри выжигает мозг, а спасти от этого его может только заветный выстрел в висок, но не смотря на это Акаши часто ловит себя на мысли, что, возможно, он просто недостаточно смел, чтобы окончательно распрощаться с этим миром. Каждая передозировка, каждый миг ощущения нескончаемой боли – это не совсем попытка уйти; скорее, это крик о помощи, безрезультатная попытка вырваться из цепей существования, которое его разъедает. Он словно играет в азартные игры, ставя на кон свою жизнь, с надеждой увидеть лишь лицо Кейске, запоминающиеся только по краю его разума. Но в галлюцинациях, охватывающих его, лицо когда-то близкого, лучшего друга всегда начинает расплываться, словно старое фото, что время нещадно растрескало. Элементарно страшно осознавать, как быстро исчезает всё, что когда-то было ярким. Вместо того, чтобы обнять его, Кейске становится лишь мимоходной тенью. Санзу понимает, что каждую попытку достать его из мрака он совершает, останавливаясь лишь на месте, где встречает обман. «Почему я не могу уйти? Почему ты приходишь ко мне?» – думает он, теряясь в тягучем ощущении отвращения к себе и к своей жизни, когда собственные едва открывшиеся после очередной реанимации глаза начинают резать скупые слезы. Каждая попытка покончить с собой – это как разговор самой тьмы, момент, когда даже надежда ползает на коленях, оставляя его в одиночестве. Он чувствует, как реальность сжимает его в ловушке, подобно стальной хватке, не позволяя вернуться к тому свету, который когда-то был рядом. Впервые он осознает, что на самом деле боится не жизни, а именно смерти – этой неизведанной тропы, о которой он так мечтает, но от которой его вновь и вновь отталкивает. Санзу осознаёт: как бы он ни пытался, эти стены больницы становятся для него не просто стенами, а символом его неспособности уйти. Он остаётся здесь, заперт в постоянном цикле, в ожидании чего-то, что никогда не станет реальностью. И этот ужас перед бездной, уходом, становится ещё одним тяжёлым грузом, который он вынужден носить в груди. Никакое «прости» не сотрёт того, что было – лишь эта безысходность, что питается его страхами, продолжает рождать иллюзии.