Симфония противоположностей

В морозной тишине, окутавшей его родной дом, Кастиэль ощущал незримую тяжесть, тянувшую его к земле. Возвращение в отчий дом, некогда наполнявший сердце теплом, теперь было подобно шагам по холодной стелющейся тени. Будучи здесь, он словно погружался в монотонное исполнение извечной симфонии, пианино в его руках звучало механически, как требование к вкусу и порядку. Ноты классической музыки, набившие оскомину, лились в воздух так, будто были иллюстрацией к застывшей улыбке на его лице. Приемы, к которым он вынужденно возвращался, представляли собой бесконечную суету, наполненную пустыми разговорами и жадными взглядами. Кастиэль откланивался каждому из присутствующих, словно мысленно набрасывал новую толщу льда на свое безразличие. Эти люди, с их дразнящим блеском поверхностных страстей, вызывали в нем глубокую внутреннюю тошноту, он отталкивал их как чуждую ему субстанцию. Репортёры, словно стайка голодных гиен, неустанно преследовали его, настойчиво добиваясь эксклюзивного интервью. Они заполняли все пространство вокруг него, обступали плотным кольцом, их голоса перекрикивались с безумной настойчивостью. Камеры вспыхивали, как молнии в ночи, и каждый шаг Кастиэля отдавался эхом в полуночной суете журналистов. Кастиэль, хоть и привыкший контролировать свои эмоции, внутри закипал. И однажды его терпение все же кончилось. — Мистер Новак! — кричали одни. Мужские и женские голоса смешивались в какофонию. — Кастиэль! — взывали другие, словно он был знакомым, которого они не видели долгие годы. — Всего один вопрос, мистер Новак! — эта фраза словно мольба повторялось раз за разом. Всё это время Кастиэль пытался пробиться сквозь плотную стену телеобъективов и диктофонов, стремясь к спасительной двери машины. Каждый его шаг был войной, его плечи напрягались, пробираясь сквозь эту волну ненасытности и жадности. — Только маленький вопрос, Кастиэль! — репортер, самый настойчивый из всех, осмелился схватить его за плечо, уверенный, что сможет остановить звезду ради минутного внимания. Это прикосновение стало последней каплей в бурлящем котле терпения Кастиэля. Его тело, будто подчиняясь инстинкту, мгновенно среагировало. Он перехватил руку репортера стальной хваткой, выворачивая её с такой легкостью, будто это была часть ежедневной рутины. В мгновение ока он развернул мужчину, заставив его повернуться спиной ко себе. Кас нанес быстрый удар по внутренней стороне колена и репортер опустился на землю, пораженный столь внезапным сопротивлением. И вот, наступила долгожданная для Кастиэля тишина, нарушаемая лишь тихими звуками вспышек камер. Журналисты замолкли, шокированные не столько действиями Кастиэля, сколько его ледяным голосом, раздавшимся в ноющей тишине: — Я не стану отвечать на ваши вопросы, — его голос был подобен удару молнии, внушающему страх и трепет, — Не смейте задавать мне вопросы, не смейте подходить ко мне и уж тем более не смейте меня трогать. Отпустив руку побледневшего мужчины, Кастиэль отступил назад, воздух словно расступался перед ним, и вот он наконец у машины. Его шаги были столь же непреклонны, сколь и его позиция. Он достиг двери, потянулся и, взглянув на оцепеневшую толпу, оставил эту сцену одиноко за собой, покидая поле битвы ровно таким, каким пришел — победителем в своем праве на уединение. Только возвращаясь в дом, Кастиэль позволял себе немного расслабиться. Анна была подобна единственному огоньку в ледяной темноте — её радость от его возвращения светилась в каждом движении. Их прогулки в семейном саду напоминали сцены из давнего детства: искрящие шары из скупого, но светлоликого снега взмывали в небо под их несущимся смехом. Однако, несмотря на это, смех Кастиэля утратил своё былое тепло. Он прилагал сознательные усилия, чтобы каждый его звук оказал радость сестре. Кастиэль старался скрывать свою внутреннюю пустоту. Соревнования с Рафаилом стали для него хорошо отрепетированным спектаклем. Некогда бурлящая энергия и стремление к победе теперь сменились механическими движениями, как если бы каждый его шаг был лишь пунктом в несуществующем списке дел. Желание побеждать уступило место полному безразличию, но он всё же продолжал игру, сохраняя видимость былого духа. С Михаилом они как бы находились по разные стороны ледяного барьера. Молчание между ними было немым согласием, проявлением подразумеваемого понимания того, как тяжело Кастиэлю в их общем доме, во всех мелочах прежней, но теперь кажущейся чуждой, жизни. Михаил не пытался ломать этот барьер, его молчание было тихой поддержкой, не давящей на брата тяготой слов. Так, окружённый старыми, но обновлёнными отношениями, Кастиэль блуждал среди знакомых ему теней, скрывая свою тусклую боль под маской безразличия. В тихих сумерках комната Кастиэля скрывала его от сложного и удручающего внешнего мира. Шторы закрывали окна. В комнате царила та праздная тишина, что бывает лишь перед надвигающейся грозой. Всё пространство пронизывало незримое напряжение, словно в ожидании чего-то неотвратимого. Кастиэль сидел на краю кровати, его плечи были опущены в жесте обречённости, которую он не в силах был скрыть. В его душе разыгрывались противоречивые чувства. Перед глазами вновь и вновь вертелись образы: лицо Ханны, её преданная улыбка, её настойчивые попытки создать иллюзию счастья, и рядом с этим — воспоминания о другом лице, таком близком и таком невозможном. Ханна, словно назойливая тень, появлялась всякий раз, когда он находился в одиночестве, наполняя его дни вымученными разговорами и пустыми надеждами. Ее присутствие было настолько же невыносимым, как навязчивое жужжание мухи в летнюю жару, от которого невозможно было укрыться. И каждое её «мы», каждое её «когда-нибудь» было подобно острой игле, вонзающейся в самое сердце. Невыразимая тяжесть этих ожиданий превращала каждый визит Ханны в пытку, от которой не было спасения. Комната, бывшая когда-то его убежищем и местом покоя, теперь превратилась в его тюрьму. Кастиэль запирался здесь, избегая мира с его давлением и навязчивыми обязательствами, прячась от требований, которые сжимали его как тиски. Даже стены, некогда обнимавшие уютом, теперь казались будто бы сжавшимися от сочувствия. За пределами этих стен оставалась свобода, казавшаяся столь недосягаемой. Она была в мире его мечты, где его ждал человек, чьи глаза светились огнем, сжигая всю фальшь и притворство, вместо туманных обещаний, лукаво сверкавшие искрами сарказма. Но этот мир был недосягаемым, спрятанным за ставнями обязанностей и решений, принятых без него. И пока не наступит момент, когда он сможет разорвать эти цепи, Кастиэль остаётся пленником чужого выбора, человека у окна, вглядывающегося в горизонты несбыточных надежд.

***

Жизнь Дина продолжалась, но она была лишена ярких красок и оттенков пережитого опыта. Он бродил по улицам города, будто в поисках чего-то недостижимого. Окружающие его люди кажутся такими же блеклыми и размытыми, как и он сам. После ухода Кастиэля Дин словно закрыл какую-то дверь в своем сердце, стараясь не вспоминать о тех месяцах, которые они провели бок о бок. Казалось, что его душа стала более холодной и безмятежной, как гладь незамерзающего зимнего озера, которая отражает мрачное небо без единого намека на солнечный свет. Однако внутри этой спокойной поверхности клубится глубокий поток чувств, бушующий, но тщательно спрятанный от всех, даже самого себя. Группа тоже переживала этот необъяснимый разрыв. Они пытались продолжать, как могли, но каждый аккорд, звучащий из-под их пальцев, напоминал о том, что звук изменился. Настроение репетиций и концертов стало другим. Казалось, будто из их музыки исчез неуловимый штрих, тот самый оттенок, который придавал их композициям жизнь и энергию. Вопреки этому, они не обращали на это внимания; возможно, надеясь, что время сгладит их раны, вернет все в старое русло. Во времена до Кастиэля. Концерты теперь проходили без альбома Кастиэля. Это была просьба… нет, это был приказ Дина. Несмотря на претензии организаторов, требующих исполнения самых популярных хитов, наполненных голосом и мелодиями их ушедшего друга, группа оставалась непреклонной. Каждый отказ звучал звучал для них, как напоминание о том, чего они лишились. И они не знали сколько еще раз смогут ровным и четким голосом произнести «Мы больше не играем этот альбом». Сцены, освещенные яркими прожекторами, к которым на концерт приходили сотни людей, теперь выглядели иначе. Свет был таким же ослепительным, музыка — такой же громкой, но в этом звуке появился новый, слегка печальный отзвук. Постепенно растущее осознание того, что их музыка никогда не будет прежней, разверзало щемящее чувство в сердцах музыкантов. Каждый аккорд без слов выражал то, что они не могли сказать вслух — Кастиэль был частью их семьи, и его отсутствие было так же ощутимо, как и его присутствие когда-то. Дин брёл, затянувшись в свой потертый плащ, словно надеялся скрыться за ним от невидимой глазу тяжести, осевшей на плечах. Город вокруг него плыл в туманной дымке: тусклые огни, приглушенный шум, случайные прохожие, мимо чьих лиц он скользил с равнодушием. Вся эта сцена напоминала кадр из старого кино, где Дин играл незначительную, второстепенную роль. Каждое утро его встречали пустые глаза, отражавшиеся в зеркале. Он видел этого человека, полностью лишенного прежнего пыла, как будто краски его жизни блекли, становясь безлико-серыми. Алкоголь, некогда предоставлявший обманчивое ощущение тепла и безмятежности, теперь отдавался лишь горечью. Бутылки больше не были друзьями — через их прозрачные стенки он только сильнее ощущал пустоту, острую и неумолимую. Он старался найти утешение в случайных встречах, в дуновении прикосновений, во временном забвении, которое предлагала близость. Но каждая из этих интрижек оставляла внутри него чувство холодного разочарования: не было и намека на то, что могло заполнить зияющую рану. Каждый эпизод страсти оказывался жалким подобием реальности, и все заканчивалось одним и тем же — лицом Кастиэля. Воспоминание сгущалось перед глазами, поглощало все другие мысли. Его взгляд, холодный, как зимняя оттепель, и те слова, разбивающие надежду — «Я наигрался». Жестокое безразличие в тоне больно ранило душу. Дин не знал, как поверить в эту правду, полугласную и одновременно возмутительно очевидную. Он пытался заставить себя принять ее как факт, но простой поиск причин, коренящихся в этой истории, угрожал полностью изменить ход его мысли, сводя его с ума. Так шли дни, один неотличимый от другого, словно растворяясь в вязкой мгле его состояния. Группа, поддерживающая его на расстоянии, пыталась вытащить его из глубин ямы, в которую он, казалось, неосознанно сам забрался. Они тянули его из тьмы, не позволяя утонуть в бездне алкоголя, но вернуть утраченные краски они могли только на время. Дин существовал в этом обесцвеченном мире. Он шел вперед, шаг за шагом, надеясь однажды увидеть восход нового света, вечное и неизменное обещание, что однажды в его жизнь вернется нечто большее, чем просто тень прошлого.

***

Бальтазар карабкался по стене особняка. Он чувствовал, как холодные камни цепляются за его одежду и старался не смотреть вниз. Ночная тьма окутывала всё вокруг, и лишь светлое пятно окна заставляло его не бросать начатое дело. Расстояние до земли не было большим, однако Бальтазар все равно не горел желанием опускать взгляд вниз. Его сердце билось в груди, как барабан, ускоряясь с каждым его движением. Когда его руки, наконец, достигли подоконника, Бальтазар облегченно выдохнул и постучал в стекло. Внутри стояла тишина. Ему пришлось подтянуться ещё чуть-чуть, чтобы заглянуть в комнату. Перед его глазами открылось тяжелое зрелище: Кастиэль сгорбился на краю кровати, утопая в своих мыслях. Он был словно тень самого себя, и сердце Бальта болезненно сжалось. Он знал, что его друг не заслуживал всего того мрака, который окутывал его жизнь. Бальтазар постучал по окну более настойчиво, и, наконец, Кас повернул голову. Его лицо оставалось бесстрастным, а шаги к окну были медленными и, казалось, давались с усилием. Кастиэль распахнул окно и с нескрываемым укором уставился на друга. — Не впустишь? — с лёгкой усмешкой спросил Бальт. Кас отступил в сторону, позволяя другу наконец-то залезть внутрь, — Итак, Рапунцель, ваш принц прибыл, — в его голосе звучала игривая нотка дерзости, но он столкнулся лишь с ледяным взглядом друга, — Не нравится аналогия? Я могу обратиться к Ромео и Джульетте, но момент уже упущен. — Что ты здесь делаешь, Бальтазар? — строго, даже с каким-то надменным спокойствием, спросил Кастиэль. Его стойка была безупречна, как у истинного аристократа, руки застыли в замке за спиной. Казалось, что излучаемое им достоинство и самообладание могли сломать любого. Это слегка пугало Бальтазара, но он не собирался отступать. — Касси, не пойми меня неправильно, — Бальт нагло расположился на постели друга, словно это был его собственный дом, — но это я должен задавать такой вопрос, — Он посмотрел в глаза Кастиэлю, пытаясь отыскать там малейший проблеск эмоций, — Что ты здесь делаешь, Кастиэль? — Живу, — произнес тот очевидное, — Если ты ещё не забыл, это мой дом. — Нет-нет-нет, — Бальтазар вскочил, размахивая руками, как будто это могло рассеять мрак в комнате, — твой дом там, с твоим этим Дином, — он указал в окно, словно подчеркивая, что истинное место для Кастиэля — свободная жизнь с каким-то сомнительно одетым рокером. — Это был лишь эксперимент, — Кастиэль безразлично пожал плечами и отвел взгляд в сторону, — Я наигрался и наконец-то вернулся домой. Бальтазар схватил друга за подбородок, заставляя смотреть глаза в глаза. — Не смей! — вскрикнул он с отчаянием и настойчивостью в голосе, — Не смей закрываться от меня. Я твой лучший друг, если ты запамятовал. Под таким яростным напором на защите Кастиэля появилась трещина. Он, лишившись привычной сдержанности, сглотнул, пытаясь подобрать верные слова. — Я не… — его голос дрогнул, и он тяжело вздохнул, — Я не от тебя закрываюсь. И тут до Бальтазара вдруг дошло. Кастиэль говорил правду. Балт осознал, что Новак закрывался не от друга, он закрывался от самого себя. Этот старый, болезненный прием самозащиты, как полузабытая мелодия, вновь проявился в их жизнях. Бальтазар отчетливо вспомнил одну из ночей, тогда ещё беззаботных и исполненных юношеского оптимизма. Он обнаружил Кастиэля в дрожащем свете луны, когда тот сидел на своей кровати, окружённый тенями несбывшихся надежд, и как мантру, с болью в голосе, повторял: «Этого хотел отец». В ту ночь Бальтазар обеспокоенно и бережно обрабатывал тёмные синяки на его спине. Он пытался донести до измученного друга простую истину: ложь никогда не станет правдой, сколько бы её не повторяли, кто бы в неё не верил. И вот теперь, когда время сделало их обоих старше и мудрее, Кастиэль снова прибегал к тем же защитным механизмам. Опять этот глупый спектакль, где Кас — главный режиссёр и актёр, стала его способом выживания. Он думал, что если будет всё время разыгрывать достаточно убедительное представление, где каждая деталь казалась истинной, а каждый жест — подлинным, то не просто окружающие поверят в эту иллюзию, но она станет реальностью и для него самого. Бальтазар осторожно отпустил подбородок Кастиэля и произнес с мягкой грустью в голосе: — Это так не работает, Кастиэль. Нельзя просто закрыть чувства внутри и сделать вид, будто их не существует. Эмоции на лице Кастиэля резко начали меняться. Кажется, что все его существо содрогнулось от боли и гнева. Он медленно отвернулся, как будто стараясь удержать в себе яростный гнев. — А что мне ещё остаётся? — злобно рыкнул он, но Бальтазар знал, что за этим напускным гневом скрываются страх и отчаяние, — Моя мать одним щелчком пальцев может разрушить жизни моих друзей. Что ты предлагаешь мне делать? Кастиэль бросил быстрый взгляд на Бальтазара, его голубые глаза полыхали огнём. В это мгновение он был подобен хрупкой фарфоровой статуэтке, которую достаточно лишь слегка задеть, чтобы она рассыпалась в прах. — Мне прибежать к Дину и вымаливать прощения? Да, даже если я начну на него молиться, прощения мне не видать, — продолжил он, его голос срывался на отчаянный шёпот. Бальтазар, все ещё ошеломлённый услышанным, удивлённо распахнул глаза. Его друг стоял перед ним, разрывающийся между долгом и чувствами, и картина эта резала по сердцу. — Стоп, что? — прервал он поток отчаяния Кастиэля. — Про «одним щелчком пальцев» поподробнее, пожалуйста. И про «не видать прощения» тоже не забудь. Кастиэль устало выдохнул и начал рассказывать. Сопротивляться другу не было ни желания, ни сил. Каждое слово давалось с трудом, но ничего не могло остановить этот поток. Бальтазар словно видел перед собой великовозрастного ребёнка, покинутого всеми, кроме своей безжалостной матери. Он слушал о шантаже, о разговоре с Дином, о том, как Кастиэль словно самая настоящая марионетка просто повторял слова собственной матери. О том, что она начала не просто воображать его будущее, но действительно выстраивала его, заранее записывая на бумагу все, что Кас должен сказать тем или иным людям. Бальтазар сидел в шоке, его мысли роились, как разъярённые пчёлы. Он знал, что решение было, но не представлял, какой ценой оно может достаться его другу. Напряжение росло с каждым новым словом Каса, и Бальтазар понял, что пойдёт на любые действия, только бы Кастиэль снова начал улыбаться.

***

Дин Винчестер, погружённый в пучину собственных размышлений сидел в своей гостиной. В его руке была банка холодного пива, а перед ним жужжал телевизор, на экране которого мелькали образы, однако он не видел их, закрывшись от внешнего мира. Чарли, всегда искренняя и прямолинейная, стояла рядом, пытаясь достучаться до сердца своего друга. — Слушай, уход Кастиэля — это определённо ужасная вещь, — произнесла она мягко, словно укутывая слова в вуаль сочувствия, — Но ты не можешь просто закрыться от всех нас. Вместо того чтобы разделить свою боль с друзьями, ты уже несколько недель избегаешь нас, будто мы — призраки прошлого. Дин только закатил глаза и сделал глоток пива, будто пытаясь запить всё горе последних дней. — Давай сразу к делу, — произнёс он, его голос был полон усталости и раздражения, — Ты же хочешь поднять тему Рождества. Так что давай, не томи, девушка, что вытянула короткую соломинку. — Мы знаем, что этот год закончился отвратительно, но всё равно хотим собраться все вместе… у нас же больше никого нет, — Чарли настороженно посмотрела на Дина, её лицо выражало смесь удивления и настойчивости, — и мы не тянули соломинки, — произнесла она строго, однако на секунду Дин заметил едва мелькнувшею улыбку, — Мы кидали монетку. Дин фыркнул и собирался разразиться целой тирадой о том, почему в этом году Рождество для него лишь пустой звук, когда в воздухе гостиной раздался резкий звон дверного колокольчика. Он нахмурился, иронично приподняв уголок губ. — Ты подмогу что ли позвала? — усмехнулся он, нехотя вставая и направляясь к двери. Однако, вопреки его ожиданиям, на пороге оказался незнакомец — высокий и худощавый парень с дерзким взглядом, который заставил внутренности Дина сжаться в клубке нехорошего предчувствия. — Ты Дин Винчестер? — спросил парень, голос его был уверенным, как будто они с Дином уже должны быть знакомы. — Смотря кто спрашивает, — Дин нахмурился, прищурив глаза, — Слушай, если ты из фанатов, то… — Насмешил, — незнакомец смотрел на него с лёгкой усмешкой. Он нагло отодвинул Дина в сторону и, будто это был его дом, шагнул внутрь, — Я точно не из твоего фан клуба, — заметил он, оглядывая коридор, как бы изучая каждую мелочь вокруг, прежде чем войти в гостиную. Дин стоял в растерянности, не понимая, почему этот наглец ведёт себя с такой вольностью. Незнакомец же, казалось, не чувствовал неловкости. — И вот из-за этого мой лучший друг страдает, — с этими словами он упал на диван, закинув ногу на ногу с непринуждённостью человека, который считает себя своим в этом доме. — Чувак, ты кто, блять, такой? — Дин шагнул вперёд, чувствуя, как адреналин начинает кипеть в его крови, готовя его к возможной драке. Незнакомец, будто только вспомнив о приличиях, ударил себя по лбу и весело произнёс: — Ой, точно, где же мои манеры? Я Бальтазар Роше. — Ты друг Кастиэля? — спросил он, его голос дрожал от смятения и неожиданного страха. Имя незнакомца ударило по сознанию Дина, словно раскат грома, заставив его сердце забиться громче. — Приятно знать, что он рассказывал обо мне, — Бальтазар слегка наклонил голову, словно признаваясь в чем-то важном, и улыбка его стала еще шире. В воздухе витала напряженная тишина, казалось, что даже пыль замерла в ожидании его следующих слов. — Что ты тут делаешь? — спросила Чарли, ее голос срывался, как будто она одновременно хотел услышать правду, и боялась ее. Бальтазар тяжело вздохнул, и его плечи слегка опустились, когда он начал говорить, обдумывая каждое слово, Дин наблюдал за ним с затаенным дыханием, стараясь не упустить ни единого слова или жеста. Тепло камина отражалось в глазах, но сердце Дина стучало, как колокол, раздаваясь в груди с каждой секундой все громче. Ярость и боль, тлеющие угли которых Дин все еще чувствовал, начали остывать, уступая место пониманию. Он слушал в молчании, как Бальтазар рассказывал, что уход Кастиэля был вынужденным шагом. Кастиэль не бросил Дина, он пытался защитить их всех. Это была жертва, сделанная ради того, чтобы спасти тех, кого он любил. Слово за словом, правда вытекала из уст Бальтазара, нежно омывая Дина, как спасительный ливень после засухи. Его сердце, прыгающее, словно дикое животное, вдруг остановилось на месте, определяя для себя новую цель, новые надежды. Когда Бальтазар начал излагать свой смелый план по спасению Кастиэля из золотой клетки, Дин ощутил, как в душе его разгорается искра надежды, быстро перерастающая в настоящий пожар. Он почувствовал тепло возвращающейся веры, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь плотные тучи после бури. Надежда на светлое будущее для всех них вновь начала вспыхивать, окутывая его теплом, как уютное одеяло в холодную ночь. Внутри поднялся дух борьбы, и он знал, что теперь ничто не сможет остановить его.