Тебе - бесплатно

Антон хочет. И уже очень давно. Конечно, не с первого дня их знакомства, не с первого поцелуя, не с первого секса и даже не с первого разговора о «предпочтениях». Отвратительное слово, но Арсений одобрил только его. Антон бы и не думал об этом, если бы Арсений не поднимал эту тему так часто. Всегда в публичном месте. И никогда наедине с ним. Просто шутки? Сучья натура Попова? Очередное проявление «кинка на публичность»? Издевательство над Антоном? Реальное желание? Шастун уже всю голову себе сломал. Но сил бороться с этими мыслями уже нет. Особенно после его раздевания на съёмках «Историй», всех прикосновений и этих блядских взглядов. Шлюха в постели? Значит и от пары шлепков не откажется. Ну, по крайней мере, Антон на это сильно надеется. Как говорится «Не попробуешь — не попробуешь».

***

Судя по тому, как быстро Арсений собрался после концерта и как нервно он одёргивал джинсы всю дорогу до машины — день был выбран идеально. Главное, чтобы его настроение не исчезло под гнётом московских пробок. А решимость Антона никуда не спряталась по возвращении домой. Со вторым, конечно, проблем больше. Антону всегда будет мало. Мало поцелуев, мало объятий, мало прикосновений, мало контакта. Он бы предпочёл переплестись с Арсением телами и стать единым целым до конца их дней. Ему хочется больше, чем когда-либо будет возможно получить. Больше. Дольше. Сильнее. Каждый раз, сжимая в руках его мягкие бока, он надеется сохранить это ощущение на своих ладонях хотя бы на секунду дольше. Каждый раз, целуя шёлковую шею, он мечтает оставить на ней лиловый след, который бы задержался там на неделю или две. Каждый раз, кусая малиновые губы, он надеется переборщить и ощутить вкус крови, чтобы потом каждый день зацеловывать ранку. Каждый раз, смотря на идеальные ягодицы, он мечтает украсить их отпечатком своей руки, чтобы потом всю ночь гладить горящую кожу. Антон мечтает сделать его ещё больше «своим». — Понравился концерт? — со дна мыслей его вытягивает голос с пассажирского сидения. Арсений отложил телефон, который крайне редко покидает его руки, и полностью переключил своё внимание на Антона. Лёгкая улыбка, растрёпанная укладка, блеск в глазах. Шастун готов прямо сейчас свернуть на обочину, поставить машину на «аварийку» и утащить его на заднее сиденье. Нет, надо потерпеть до дома. В машине слишком мало места даже для обычного секса, а для реализации его идеи желания уж точно не хватит. — М…да, — Антон старается сконцентрироваться на дороге и перестать так сильно сжимать руль, потому что пальцы уже начинают ныть от напряжения. — Я вижу. От напряжения ноют не только пальцы. Взгляд Арсения перебегает с лица Антона ниже, останавливаясь прямо на ширинке. От этого хочется поёрзать или накрыться руками, но ещё больше хочется взять его за шею, нагнуть к своему сидению, даже не отстёгивая его ремень безопасности, расстегнуть молнию на штанах и заставить лизать вставший член прямо через ткань. Всю дорогу до дома. И есть в глазах брюнета что-то особенное, что буквально кричит о том, что этого хочет не один Антон. Останавливает лишь то, что уже виднеется привычный жилой комплекс и, хоть Шастун и уверен, что сейчас он смог бы кончить даже за тридцать секунд, всего лишь от одной этой картины, проверять это сильного желания нет. Один день — одно «предпочтение». Арсений лишь беззвучно ухмыляется, вновь поправляет свои джинсы и берёт телефон.

***

Они целуются в прихожей, даже не успев закрыть дверь на замок и включить свет. Антону кажется, что они переместились на несколько лет назад, когда оба сильно напились и впервые поцеловались. Сейчас это сложно назвать поцелуем. Это больше похоже на бесконечные укусы и попытку напоить друг друга слюной. Никакой романтики и нежности, одна лишь страсть и тактильный голод. Арсений стонет, и Шастун знает, что он это делает специально. Словно хочет свести его с ума ещё сильнее. Но ещё немного, и все его планы рухнут, и на их замену придёт быстрый и грубый секс у стены. Эта альтернатива почти полностью его устраивает, пальцы уже тянут замочек молнии вниз, но Попов вовремя останавливается, смотрит своими глазами цвета голубой акварели, облизывает губы и включает свет. Он выглядит как самая смелая мечта и лучший подарок за все тридцать три года жизни Антона. Будто дед мороз специально дарил ему в детстве плохие подарки, потому что знал, что в будущем его ждёт то, что недоступно никому другому. Арсений смотрит на него самым безумным взглядом. Там помещается всё: и желание, и потребность, и влечение, и любовь. Глаза никогда не врут? Антон очень на это надеется. — Я в душ, — он сдирает с себя куртку, отдаёт её потерянному Антону и уходит из коридора. Даже парочка глубоких вдохов не позволяют Шастуну прийти в себя, но попытку пойти в ванную вместе Попов пресекает. — Нет, нельзя. И куртку с пола подними. Под звуки воды Антон убирает брошенный пуховик, пару раз достаточно сильно стряхивая с него рукой невидимую пыль, словно это он виноват, что они не потрахались прямо сейчас. Значит, судьба.

***

Голый Арсений — это не что-то необычное для их квартиры. Но для Антона — это всегда что-то особенное. Сколько бы раз он его таким не видел, реакция остаётся такой же яркой, как и в первый. И вот сейчас, он входит в спальню, где Антон уже успел обойти каждый угол и сменить десяток поз на кровати, пока мучился от ожидания, и весь мир замирает. Остается только он. Его ровная спина, влажные кудряшки, слегка порозовевшие щёчки, длинные ноги, та самая улыбка и хитрые глаза. Все это по-отдельности заставляет сердце Антона биться быстрее, а вместе… Да он едва сдерживает себя, чтобы не начать выцеловывать каждую клеточку тела брюнета. Но тот, кажется, сдерживаться не собирается. И пятнадцати минутный душ нисколько не убавил его желания, а даже наоборот. Арсений прижимается к нему сзади, трётся мокрым телом об Антона, привстаёт на носочки, лижет шею и кусает плечи, а его член задевает кожаный ремень Шастуна. Их контраст количества одежды сводит с ума обоих. Его руки повсюду: скользят под футболку, проходят по рёбрам, спускаются ниже, к ремню, пытаясь разобраться с пряжкой. — Я всегда знал, что тебе нравится, когда я играю шлюшек. Арсений не шепчет, он рычит на самых низких нотах прямо в ухо, вызывая мурашки и желание сделать всё, чтобы он сорвал свой голос и ближайшую неделю не мог говорить по-другому. Антон разворачивается, обхватывая любимую талию и стискивая её. — Нравится, — они целуются, так же настойчиво, как в коридоре. — А ещё мы оба знаем, что тебе их играть не приходится. Ты и есть… — одна ладонь сжимает ягодицу, другая все ещё держит за талию, не давая упасть. Арсений рвано вздыхает то ли от возмущения, то ли от удовольствия. Но, опустив взгляд вниз, прямо на уверенно стоящий член, сомнений в голове Антона не остаётся: ему нравится. Сильно нравится. — Заткнись… Закидывает свою изящную ножку на бедро, хоть и знает, что на руки его никто не возьмёт. Шастун бы рад, только не удержит, уже пробовали. Но как намёк это работает замечательно, пальцы сразу пробираются к раздвинутым ягодицам и гладят сокращающиеся мышцы. Большего, чем осторожные поглаживания Антон себе без смазки не позволяет, слишком боится навредить. Хотя скулёж рядом с его ухом указывает на то, что брюнет был бы совсем не против ощутить капельку боли от растяжки. Тем более что в ванной он уже успел немного расслабиться. — Трахни меня уже. И как после такого могут остаться сомнения в том, что перед Антоном сейчас стоит не кто иной, как шлюшка? Волосы растрёпанные и все ещё влажные, только теперь, скорее, от пота, чем от воды, грудная клетка быстро поднимается с каждым резким вдохом, который он успевает сделать в перерывах между поцелуями, стонами и сильными укусами в плечо. Глаза прячет и Антон прекрасно знает, что тот смущается. Не смотря на то, что барьер перед грязными разговорами во время секса был сломлен ещё несколько лет назад, тело Арсения все ещё не может смириться с тем, что всё это действительно говорит он сам. Он сжимается, пытается спрятаться и закрыться, был бы у Попова пушистый кроличий хвостик — он бы непременно поджал его. Антон находит это умилительным. И сексуальным. Очень сексуальным. — Обязательно, — он перемещает руку на его член, несколько раз проводит вверх-вниз, большим пальцем зажимает головку, собирая смазку. Видит, что Арсений следит за каждым его движением. Знает, что в голове прокручивает, что с ним будут делать дальше. Размазывает капли между пальцев, приподнимает его подбородок, чтобы смотреть в глаза. Не получается, взгляд Попова прикован к длинным пальцам, которые сейчас блестят и вызывают холодную дрожь по всему телу. Антону блеска не хватает, поэтому он подносит их к своему рту. И плюёт. Вязкая слюна медленно течёт по фалангам, а Арсений, кажется, следит за каждым миллиметром её движения. И невольно размыкает свои губы, приоткрывая рот. Бровь Антона дёргается, а давление на член грузом одежды становится всё более невыносимым. Арсений — невыносимый. Но Антон его любит. Поэтому уже через пару секунд его пальцы оказываются окутаны теплом рта брюнета. Язык поочередно ласкает то указательный, то безымянный, щёки втягиваются, сильнее выделяя идеальные скулы. Взгляд пытается зацепиться за что-то, найти себе безопасное местечко в комнате, но останавливается на зелёных глазах напротив. — Умничка. Это запрещённый приём, которым он всегда пользуется. Потому что реакция на эти слова — лучше любого оргазма. Арсений начинает сосать пальцы ещё быстрее и старательнее, причмокивая и хрипя. Глаза закатывает и прикрывает, а рукой пытается незаметно дотронуться до своего члена, делает это неуверенно, словно боится, что его поймают и надают по рукам. Скоро это действительно случится, только шлёпать его будут совсем не по рукам. Заметив это, Антон едва заметно улыбается и качает головой. Конечно, никаких запретов на прикосновения он не объявлял, но чувство полного контроля над своим парнем пьянит быстро и сильно. Пальцы резко движутся глубже и слегка давят на корень языка. Но и этого хватает, чтобы горло Арсения судорожно сжалось, брови жалостливо свелись к переносице, глаза наполнились слезами, а руки резко дёрнулись. Словно их облили кипятком или ударили плетью. Он выглядит совсем напугано и потеряно. Такого Арсения хочется прижать к груди и долго-долго жалеть, приговаривая при этом, какой он хороший мальчик. Но ещё сильнее хочется нагнуть над тумбочкой и долго-долго трахать. Чтобы чувство того, что его лишили чего-то очень желанного, пропало навсегда. Антон перекладывает его замершие в воздухе ручки себе на бёдра, давая хоть какое-то поощрение. Привилегия в виде возможности трогать Шастуна развеивает всю обиду, как минимум недовольство на лице Арсения исчезает полностью. Он мучается с ремнём, с ширинкой, но быстро сдаётся и начинает мять давно вставший член прямо через одежду. Через грубую ткань джинсов. При этом так же активно лаская пальцы языком. Есть в этом что-то особенное для обоих. Понимание, что он никогда не позволил бы сделать нечто подобное с собой никому другому, кроме Антона. Понимание, что он никогда не захотел бы этого ни с кем другим, кроме Арсения. — Может, в следующий мотор «Историй» повторим эту сцену, м? — достаточно смочив пальцы, Антон их вытаскивает, специально задевая щеку и оставляя на ней мокрый след от слюны. — Покажем всем, как я трахаю твой рот пальцами, а ты стонешь, как сучка. Сможешь повторить свой щенячий взгляд там, перед сотней зрителей? Арсений прикусывает свои губы, не в силах что-либо ответить. Голова кружится, ноги устали стоять, а низ живота уже давно превратился в камень напряжения, которое хочет вылиться наружу белыми каплями. — Как думаешь, людям понравится смотреть на это, — пальцы снова оказываются между ягодиц, на этот раз давят сильнее и увереннее, мышцы сдаются, впуская внутрь первую фалангу среднего пальца. — Как я растягиваю тебя, хотя ты смог бы принять мой член даже без подготовки. Арсений сходит с ума. Он чувствует, что ещё немного, и он сдастся, позорно кончив вот так, всего лишь от всех этих фраз. — А-антон… Он сильнее сжимает его член, другой рукой задирает футболку и царапает поясницу, прижимается ещё ближе, дышит прямо в шею. И кусает, хотя знает, что нельзя. Знает, что завтра им снова на съёмку и гримеру придётся потратить много времени, чтобы скрыть следы его зубов. Знает, что Шастун будет злиться. И это привлекает его ещё сильнее. Антон реагирует сразу: вставляет палец резко и до конца, задевая простату, и так же резко вытаскивает. Другой рукой хватается за волосы и оттаскивает Попова от себя, разворачиваясь и наклоняя его над комодом. Он шипит и выставляет руки вперёд, не позволяя прижать себя полностью. — Ты об этом думал, когда раздевался сегодня на сцене? Он знает, что да. Снимая с себя футболку, Арсений думал о том, как у Антона собьётся дыхание и пересохнет во рту. Снимая штаны, он представлял, как его схватят за запястье и потащат в гримёрку. Выставляя голую ножку напоказ, он хотел, чтобы Шастун закрыл дверь на замок, поставил его на колени и заставил отсосать прямо там. — Не на сцене… я был за дверью, никто не видел даже… — Антон стискивает его ягодицы, разводит их в стороны и держит, заставляя щёки Арсения покрыться розовыми пятнами стыда. — Тогда в следующий раз я сам спущу с тебя штаны и вставлю прямо там. Мы же за дверью будем, никто этого даже не увидит, да? Антон видит, как он нервно сжимается, при этом в спине прогибается ещё сильнее и расставляет ноги шире, от его взгляда не может скрыться ни одно движение Попова. Но у самого сил терпеть уже тоже не остаётся, поэтому он быстро расправляется с ремнём и молнией на джинсах и снимает их. Ткань нижнего белья неудивительно мокрая, поэтому уже через пару секунд трусы оказываются рядом с другой одеждой: на полу. — Давай…пожалуйста… — просит ли он, чтобы Антон на следующем концерте исполнил своё обещание или просто скорее взялся за него — сам не уверен в ответе. Зато полностью уверен в том, что его парень хочет этого всего не меньше, чем он. Потому что вставший член плотно прижимается к нему сзади, пачкает смазкой ягодицы, а руки перемещаются на грудь, начиная сжимать соски. Ему кажется, что он никогда не хотел чего-то так же сильно, как сейчас. — Телефон в руки возьми, — Арсений думает, что у него начались слуховые галлюцинации. Не может же Антон на самом деле попросить его не прогнуться больше, не завести руки за спину и не трогать себя, не достать смазку из ящика, а… взять чёртов телефон?! — Ч-чего? — Пока ты мылся, тебе пришло сообщение. Посмотри, вдруг там что-то важное. Антону нравится. Нравится наблюдать за тем, как Арсений теряется от непонимания всё сильнее. Ему вроде, и возразить хочется, покапризничать из-за несправедливости, но ощущение, что сейчас у него такого права нет, становится сильнее всего остального. — Обычно ты ругаешься, что я постоянно в телефоне сижу, а сейчас… — Арсений. Обращения по имени и сильного щипка за уже красные соски хватает, чтобы тот потянулся к телефону, лежащему всё это время прямо перед глазами, на комоде. Какое-то время он молча смотрит в экран, что-то нажимает там, снова смотрит. — Ты мне перевёл пятьсот рублей? — Перевёл. Арсений тяжело дышит, продолжает смотреть на сообщение от банка и пытаться разгадать эту загадку. Обычно такой умный, логичный и с замечательной памятью мужчина становится маленьким, ничего не понимающим мальчиком, нуждающимся в ответах на все свои «почему». — И что ты так высоко оценил? За минет было бы логичнее скинуть триста. — Ты сам назвал эту цену. Антон оставляет горящие соски в покое, обращая всё внимание на привлекательную задницу. А сжатая в ладонях она кажется ещё идеальнее. Попова пробирает с головы до ног. Кажется, остатки сознания помогли решить эту «сложную» задачку и найти правильный ответ. — Ты хочешь меня… отшлёпать? Слышать этот неуверенный голос, переходящий на шёпот под конец предложения — ещё один невидимый оргазм для Антона. Мурашки усыпали любимую спину, а сам любимый Арсений выпрямился, подняв голову и взглянув в зеркало, висящее на стене. В его глазах что-то невероятное. Там уместилась целая палитра эмоций, пополняющаяся новыми оттенками каждую секунду тишины между ними. Антон уверен, что готов смотреть на это вечность. Он приближается к покрасневшим ушкам, проводит по ним кончиком носа, целует мочки, смотря при этом на отражение в зеркале. Видит, как Арсений млеет от этого, как расслабляется. — Хочу, — целует нижнюю челюсть, щёку, висок. Делает глубокий вдох, стараясь вобрать как можно больше родного запаха. Он пахнет всегда одинаково: немного геля для душа с ароматом арганы и что-то сладкое, очень хорошо знакомое. — Ты себе даже представить не можешь, как сильно я этого хочу. Я давно был готов отшлёпать тебя за каждую шутку и весь дурацкий флирт на наших концертах. — Ты же знаешь, что я это всё для тебя. — Знаю. От этого ещё сильнее хочу. Антон утаскивает Арсения на кровать, нависает сверху, одной рукой перебирает кудряшки, а второй гладит шею. Арсений же гладит себя, сжимает и двигает рукой в таком темпе, будто хочет закончить всё прямо сейчас. Тяжело дышит и сглатывает, Шастун чувствует под своей ладонью движение кадыка, и желание слегка сжать горло появляется так же внезапно, как и желание оставить парочку засосов. Второе побеждает, поэтому он впивается губами в тонкую кожу, чуть прикусывает, и чувствует, как длинные ноги обвиваются вокруг него и прижимают ближе к бёдрам. Попов бесстыдно трётся о его член своим, пальцами размазывая по ним смазку, а остатки вытирает о низ живота Антона. Тот понимает: балуется. — Нравится разводить грязь? — он отрывается от его шеи, любуясь наливающимися синяками. Завтра они будут отлично оттенять синеву глаз брюнета. — Нравится пачкать тебя… — Какой же ты… — Антон хватает его за согнутые колени и переворачивает на живот. Арсений сразу выгибается, укладываясь на правую щёку и вытягивая руки вперёд ближе к изголовью кровати. Вид открывается замечательный. — Какой? — Мой. Антон замахивается и сильно шлёпает. Ягодица загорается огнём и прошивается маленькими иголочками боли, по комнате пролетает глухой стон. Арсений инстинктивно пытается отодвинуться, но его сразу останавливают, кладя одну руку на поясницу и надавливая. — Я за это заплатил, — он сжимает бёдра, покачивает их, а затем ударяет несколько раз подряд с прежней силой. — Так что терпи. Арсению хватило бы только этой фразы, чтобы оргазм накрыл его с головой. Но он терпит. Сжимает зубы, руками терзает простынь, но терпит. Шлепки покрывают обе ягодицы, поочередно согревая то правую, то левую. Антон бьёт резко, по одним и тем же местам, наблюдая за тем, как с каждым шлепком они краснеют всё сильнее. Ладонь покалывает и ему нравится это. То, что приятную боль сейчас ощущает не только лежащий с задранной кверху задницей парень, но и он сам. — Я… — череда шлепков останавливается, давая возможность перевести дыхание. — Я ждал, что ты хотя бы раз ударишь меня ремнём там… на сцене. Я же намекал тебе. — Могу сейчас за ремнём сходить, надо? Антон и сам понимает, что не надо. И даже если тот скажет «да», всё равно этого не сделает, потому что кожа уже неестественно красная, а порка ремнём оставит такие синяки, что следующие пару дней сидеть будет мучительно больно. И, каким бы привлекательным не казался шанс увидеть скулящего Арсения и услышать его умоляющие всхлипы, это стоит оставить на другой раз. На отпуск, например. Вместо этого он шлёпает ещё раз, оставляя ладонь на ягодице и продлевая ощущение ожога. Отодвигает её, опять обнажая на все сто процентов. И снова плюёт. Только в этот раз не на пальцы, а прямо на пульсирующий анус. — Блять, Антон… — Попробуй сказать, что тебе не нравится, — он обхватывает его руку, крепко сжимающую его член, и начинает двигать самостоятельно, сбивая уверенный темп Арсения. — Соврёшь, — он резко останавливается, убирая их руки и перекладывая на кровать. — И мы всё это прекратим. Так что? Арсений хнычет, униженный и возбужденный до возможного предела. И соврать тяжело, и правду сказать ни капельки не легче. Надо было просто взять его с собой в душ… — Нравится… — говорит тихонечко, словно щебечет, при этом дёргает руку в попытке вернуть её назад на свой член и продолжить. — М? Я не слышу тебя. Не нравится? — он вздыхает, стараясь показать всё своё недовольство и разжалобить Антона. Это слишком жестоко с его стороны: знать, что ему это слишком сильно нравится и пользоваться этим! — Нравится! Шастун улыбается, сам возвращает их руки туда, куда Арсений просил, и оставляет несколько поцелуев на позвоночнике. — Умница, котёнок. Конечно, тебе нравится, иначе и быть не могло. — Но мне больно… — Бедненький, — он пару раз осторожно похлопывает розовые ягодицы. Краснота уже начала спадать, оставив после себя приятный глазу оттенок нежной розы. — Пожалеть тебя нужно? — Сука. Просить о таком он точно не будет, ни за что! Назло будет молчать весь вечер. И ночью тоже, да и завтра слова ему не скажет, чтобы знал, что его нельзя дразнить. — Не злись, малыш. Я обязательно пожалею тебя, разве я могу оставить такого хорошенького мальчика без ласки? Тянется рукой под подушку, доставая оттуда прозрачный тюбик. Мокрыми пальцами скользит по ложбинке, останавливаясь у упругого колечка мышц, и массирует указательным и безымянным. Мышцы легко поддаются, впуская сразу два пальца. Он движется бережно, растягивая нежные стенки и смазывая их. Чувствует, как они начинают сжиматься, а рука на члене движется быстрее за счёт Арсения. Потратив ещё пару минут на растяжку, он вытаскивает пальцы, целует мокрую макушку и входит. Обеими руками держится за тазовые косточки, прижимает его близко к себе, вгоняя член полностью. Арсений захлёбывается вдохом, привстаёт на колени и облокачивается на Антона. Он ждал этого целый день. — Блять, Арс, — он хватается за его тело, пытаясь потрогать всё, до чего могут дотянуться руки, гладит, сжимает, щипает. Начинает двигать бедрами резче и грубее, входя быстро, ударяясь лобком обо всё ещё тёплую задницу. — Как я тебя люблю… — Да-да-да… Ещё, — Арсений стонет и полностью забывает про все свои обещания молчать из вредности. Это уже не имеет смысла, Антон его любит и делает ему хорошо. Вот, что самое главное. Толчки сзади становятся всё глубже и сильнее, они буквально выбивают все силы из него. Губы сами размыкаются, а пальцы Антона вновь оказываются во рту. Он обсасывает их, загоняет языком за щеку, чуть прикусывает кожу. Ему нравится ощущение того, что Антон повсюду. И, если судить по тому, что над его ухом звучит рычание, а шлепки тела о тело становятся всё громче, это нравится не только Арсению. — Я так хотел взять тебя там… пока ты раздевался… — правая рука начинает водить по члену быстрее, одинаковыми рывками, а пальцы левой движутся вперед-назад во рту, иногда заходя слишком далеко. Попов прикрывает глаза, маленькая слезинка скатывается по щеке. — Я был готов пойти к тебе… чтобы хотя бы потрогать… поцеловать… — Я…я сейчас… Антон ускоряется, сильнее вбиваясь сзади и резче двигая рукой. Его член стискивается горячими стенками, это давление вызывает пот по всему телу и пелену перед глазами. Если он не кончит прямо сейчас, его сердце точно остановится. Левую руку он высвобождает и хватается за его талию. — Давай, кончи прямо на мою руку, испачкай меня. — Антон! Он кусает напряжённые мышцы плеч и через мгновение чувствует горячие капли, стекающие по ладони. Пульсация на члене становится невыносимой, ему кажется, что он навсегда останется внутри. И для его оргазма хватило бы этого, но Арсений берёт его правую руку и слизывает белёсые капли. Всё, это конец для него. — Блять… я же сейчас в… — Да, да, давай, пожалуйста!.. И он кончает. Внутрь. Слух притупляется, в голове звучит только белый шум, все конечности слабеют, и он едва удерживает их обоих. Антон замирает и тяжело дышит, всё ещё чувствуя редкие сжимания. Арсений тихо стонет, откидывает голову назад, укладывая её на плечо Шастуна. — Арс, — он мелко целует его лицо, обнимая мокрыми руками и пачкая голый торс. Медленно выходит, смотря вниз, и видит белую стекающую дорожку. И, на последок, он вновь раздвигает ягодицы, чтобы полностью и навсегда запомнить это. Пульсирующий анус пытается удержать всю сперму внутри, но некоторые капли всё равно просачиваются наружу и падают на кровать. — Ммм, Антон, — Арсений позволяет ему посмотреть на это, но мышцы слишком устали от долгой растяжки и требуют покоя. Как и всё его тело. — Как насчёт того, чтобы теперь я тебя немного пожалел, мой хороший? Он укладывается на постель, раскрывая руки и приглашая его лечь рядом. И, обычно, Арсений сразу бы ушёл в душ, чтобы смыть с себя всю сперму и пот, но сейчас так хочется оказаться в объятьях и провести там минут пятнадцать… — Только недолго, мне ещё всё это вымывать придётся. — Я тебе помогу, — Антон получает лёгкий удар по предплечью и смеётся, крепче обхватывая Арсения. Руки сразу спускаются ниже, успокаивая поглаживаниями тёплую кожу, нос зарывается в кудри, а губы оставляют маленькие поцелуи. Ему так хорошо от того, что он рядом. — Это тебя так моё имя в той истории вдохновило? Ира… — Арсений смакует каждую букву, задумчиво замолкая на пару секунд и вглядываясь в зелёные глаза. — Возбуждает? — А вот за это я могу тебя по-настоящему выпороть, — Антон посильнее сжимает его и целует в губы, долго и очень… искренне. Чтобы подобные мысли больше не появлялись в этой чудесной голове. — То есть это было не по-настоящему?! — Арсений раскрывает свои глазки и серьёзно смотрит на снова смеющегося Антона. Его поглаживают по голове, заправляют пряди волос за уши и опять целуют, на этот раз — в нос. — Я тебя люблю, — он готов говорить это постоянно, но сейчас это кажется ещё более правильным. Особенно, наблюдая за тем, как после его слов губы Арсения трогает милая улыбка, а щёчки поразительно быстро розовеют. — И я тебя люблю, — он укладывается на его груди, прижимаясь к сердцу. — Напомни мне завтра перевести тебе обратно пятьсот рублей. Тебе можно шлёпать меня бесплатно, сколько захочется.