без фанфар и конфетти

Иногда, так уж случается, самые эпохальные события твоей жизни происходят с тобой в самом неподходящем для них месте. По крайней мере, Андрей успокаивает себя именно этой мыслью. Стоя в толчке второсортного бара. Со стояком. На лучшего друга. Конкретно к этому величественному моменту Андрея вела целая череда сопутствующих деталек, которые он не-слишком-успешно игнорировал весь вечер. Пара шотов. Бедра Серафима в возмутительно узких скинни. Много тактильного контакта. Еще пара шотов. Ноги Сидорина на столе, пока он воет в отжатый у кого-то микро «сигаретку без кнопки». Дурацкое подмигивание вкупе с довольной хмельной улыбкой. Еще пара шотов. А потом этот шепот, придурковатое заигрывание, которое бы Андрей смело пропустил мимо ушей, если бы не был на иголках и без того уже к десяти блядских вечера. Он как раз сподобился свалить умыться, пока компания рассосалась на перекур, когда Серафим прижал его лапищами за бедра к раковине, мурлыкнув в ухо хриплое: — Один тут отдыхаешь? — У-уже нет, — охуев от внезапного напора, заикнулся Андрей и, кинув в отражение зеркала нервную усмешку, продолжил тереть ледяными ладонями разгоряченное лицо. — Сладкого мальч-ка ответ, — пьяно заплелся Сидорин и, шлепнув Андрея на прощание по тощей жопе, выплыл из уборной обратно в облако алкогольных испарений. И вот она, точка отсчета до неминуемой гибели убежденности в собственной гетеросексуальности. Стартовала отсюда, с толчка вонючего бара на краю Петроградки. Андрей изрядно отрезвевшим от ахуя умом старается прикинуть. Ну хуй. Ну встал. Подумаешь. В шестнадцать у него вставало даже на запах свежей выпечки, уж стояк на Серафимовы гейские шуточки он сможет пережить. Ему, правда, двадцать шесть, и это совсем, блядь, немножко отличное от пубертатной озабоченности, но он справится. Снимет девчонку. Кудрявую, темненькую. Жмурится до рези в глазах. Стоп. Стоп, блядь, никаких девчонок. Будет не просто странно, а пиздец как странно пойти клеить подругу на ночь при полной-то компании корешей. Которые отлично знают, что Андрей такой хуйней давно не страдает. Он споласкивает лицо еще раз. И еще раз, для верности, вымывая остатки паленого Б-52. Ебанутые мысли постепенно сходят на нет, оставляя нотку загадочного послевкусия, которое явно не предвещает ничего хорошего в обозримом будущем. Со временем Андрей понимает — дело в голосе. Ублюдской привычке говорить томным полушепотом с трижды пиздоблядской хрипотцой. Всегда, когда не смеется и не пытается говорить на повышенных. Что раньше воспринималось как данность, в теперешних обстоятельствах заиграло свежими красками. Серафима до ломоты в костях хотелось слушать. Желательно ближе, чтобы только ему, на ушко, как в том сраном баре, но по-честному, без тонны смешков и клоунады непрошенной. Особой находкой становятся стримы, на которые раньше залетал по приколу, фанов подразнить да хуйню послушать. Теперь же — в крысу. Со второго аккаунта, упорно игнорируя натянувшуюся ткань домашних штанов. Прикоснуться к себе в таких обстоятельствах боязно, все равно что перейти черту. Андрей только-только с горем пополам смирился с фактом, что у него иногда (ха-ха) привстает на голос брательника. Рвануть с этой отметки по шкале Кинси до новых радужных горизонтов не хочется вовсе. Но подрочить, блядь, хочется. Поэтому Андрей врубает на фон заурядную порнушку, первую в поиске. Категория «вайф», хоум-видео, и на жопу, елозящую в камере, он честно пытается смотреть первые пять минут. И от этого едва не падет, пиздец, приехали. Переключается на донельзя смешное ебало Серафима, который даже камеру по-нормальному выставить не удосужился, и тут-то все как по расписанию. На двенадцать ровно. Андрей злобно-разочарованно закрывает обе вкладки, не дождавшись и первых стонов со стороны безымянной жопы, и решает передернуть в душе, от греха подальше. День, когда Сидорин зовет на студию слушать демку, оказывается личным проклятием. Днем откупа за все двадцатилетние ошибки, не иначе. Андрей старательно вслушивается в текст, силясь не замкнуться на переливах голоса, и делает это, по-видимому, так выразительно, что Серафим щипает его пальцами за затылок, призывая мальца расслабиться. — Че, настолько шлак? Только честно, пока демка, еще можем перелопатить, — интересуется солидно приунывший Сидорин. — Не, не шлак. Просто… башка болит, не могу щас здраво, — нервно передергивает плечами Андрей, — оценивать. — Опять за своими компуктерами ночь просидел, — со знанием выдыхает Сима. — Иди сюда, разомну. — Бля, не надо, — взмаливается Андрей, вырываясь из хватки как ошпаренный. — Там не зажим, просто таблеток дай. Если есть. — Есть, — помедлив, кивает Серафим, продолжая не без подозрения коситься на дерганного кореша. И притаскивает блистер «нурофена». Андрей жрет сразу две, для верности. Абсолютно забыв, что в башке звенит совершенно по другой причине. Трухлявый карточный домик рушится совсем не по правилам, без подготовки и объявления войны. С тупого голосового на пять минут, присланного в ночи. У Серафима тур в разгаре, и кружочков в телеграм-канале для полной разрядки ему по-видимому не хватает, поэтому он смело решает заняться доебами ближайшего свободного уха. И, когда тон его с запыхавшегося переходит в монотонный, слегонца уставший, невыразительный, Андрей чувствует, как тело начинает подводить. Судорогой до бедер, выше — мурашками, электрическим разрядом в районе мошонки. Пиздец. Тут уже не откосишь, не сольешься, не вытравишь. Поэтому раз в кои-то веки он решает остаться честен самим с собой. Столько лет отрицал зависимость, чтобы за пару месяцев бодро нырнуть в другую — смешно до коликов. Ставит голос на повтор — руку на живот, пока не касаясь, поддразнивая, давая себе время. Тянется ладонью ниже, как вдруг вибрация телефона выбивает из колеи, заставляет запутаться в одеяле, судорожно замахать башкой в поисках. Сидорин, по-видимому не дождавшись ответа, решает перезвонить. Андрей, долбоеб несчастный, снимает трубку до того, как успевает внятно подумать. — Игнорщик хуже пидораса, — оповещает Серафим. Андрей задушенно хмыкает. Ироничненько. — Привет. Прости, не успел. Так что там с Казанью? Снова посрался с администратором площадки? Его вообще-то мало интересует, что там, блядь, с Казанью, и остатки совести в один голос вопят: хуевый ты друг, Андрюша. Он спорить даже не пытается, потому что, ну. Хочется быть не другом, давно уже, как оказалось, только понимание стреляет почему-то сейчас. — Ага. Мягко сказано. И вместо световика ебаната какого-то выдали, но похуй, мы и так отыграли хорошо, зал охуел вообще, — продолжает задорно щебетать в трубку Сидорин, улыбается, по голосу слышно. Андрею до красноватых вспышек на внутренней стороне век эту улыбку хочется по гланды вылизать. — М-м, — не очень дальновидно отвечает он, скользя пальцем по контуру члена через ткань белья, замирая на кончике головки. — Главное, что зал доволен. Ты был хорош. В смысле, я чекнул комменты под постом, — поправляется тут же, продлевая извращенную самопытку. Голос предательски сбоит на пару тонов. — Я там песню тебе посвятил, — так же чуть тише, в тон, почему-то меняет тему Сидорин. — Фит наш? — фыркает Андрей. — Нет, другую. «Жди меня дома». В животе кубарем вверх до диафрагмы вспархивают ебучие бабочки. Сладко почти до тошноты. Он улыбается уголком рта, безотчетно сжимает себя сильнее, до короткого, резкого выдоха. — Почему? — Только ты и ждешь. — Мы в разных городах живем, придурок. — Я знаю, — улыбается в трубку Серафим совершенно обезоруживающе. — Сим, — обреченно скулит Андрей, ныряя ладонью под ткань, чувственно смазывая каплю предэякулята. — Не надо такого говорить. — Почему? — весело фыркает Сидорин. — До слез заводит моя сентиментальность? Андрей вздрагивает, как злоебучий подросток, пойманный за грязным делом с поличным. Понимает: на взаимную подъебку крови в мозге сейчас однозначно не хватит. Поэтому выдыхает: — Да. И слушает натянутый смех, считывает не видя вопросительный надлом темных бровей. — Это правда? — спрашивает Серафим хрипловато, резко, снова меняясь в тоне. Серьезный. И Андрей, будто пощечины ожидая, жмурится. Кивает, чувствует, как тембр этот опасный кишки по спирали скручивает. — Ага, — мычит, силясь задушить рвущийся наружу горький всхлип. — И голос твой. Не могу тебя слышать. Вообще. Он пытается взять себя в руки. Не расплакаться, не обернуть и так криво выбитое признание в инфернальный пиздец. — Насколько? — громко шепчет в динамик Серафим, и Андрей между шепотом читает жесты: как тот прикрывает глаза, коротко лижет свою блядски припухшую нижнюю губу. — Заводит. — Настолько, блядь, что я в ладошку дрочу уже второй месяц, — со всей внутренней обидой огрызается Андрей. Без толку. — А сейчас? — Т… — ой, да хуле терять. — Тоже. Серафим немеет на долгие секунды, и в трубке кроме звона ушей не читается даже шума. А потом выдыхает рвано, обжигая нутро по касательной одним только звуком: — Тогда продолжай. До Андрея доходит не сразу. Он, так и не переварив, крепче сжимает телефон, сыпется запоздалыми, глупыми извинениями: —…сти, прости, я не то… — Замолчи. Сейчас же, — перебивает Сидорин, по звуку меняя трубку в руке. — Продолжай. Трогать себя. Андрей давится всхлипом, послушно, на пробу ведет треморящими пальцами вдоль длины. — Почему, — выходит даже не тоном вопросительным, на глаза налипает влага. — Потому что я убил бы бога, чтобы оказаться рядом с тобой сейчас. Прошибает до ебаного позвоночника, выламывает чистой слезой, вздохом, несдержанным стоном. Серафим шипит, ебануто, сквозь зубы, как ошпарившись. — Хотел услышать тебя. Вот таким. — Сейчас? — соображалка работает откровенно хуевенько. — Всегда, — бросается признанием Серафим. Андрей прокусывает щеку до крови. Отрезвляет. Открытие: не очень-то просто дрочить, когда тебя коноебит от собственных эмоций. — Сим… — зовет. Чудо, что его хватает хоть на что-то внятное. — Ш-ш. Умница, — слышать Серафима вот таким, почти вмазанным, незнакомо. И хорошо до поджавшихся пальцев ног. — Как ты хочешь? Хотел бы. Со мной. Вопрос от экспертов, уважаемые знатоки. Андрея не хватало даже самому себе признаться в некоторых моментах, а уж признаться в них объекту своих влажных снов… Это же Серафим — напоминает себе. Его Сима. — Ты. Меня. И чтобы метил. Оказалось легче легкого. — Кусался? — рвано уточняет Сидорин. — Да. Да. — Блядь… — глухой стон по ту сторону телефона ебашит в черепную коробку артериальным давлением. До звездочек. — А ты когда-нибудь… ну, чтобы тебя… — мнется Серафим. — Нет. Ну, то есть да, — поправляется Андрей. — Только сам. — А сейчас? — Нет, — мотает головой, несмело смещая ладонь глубже между ног. — Хочешь… — Хочу, — с голодным энтузиазмом отвечает Серафим. И, выждав томную паузу, полную взаимных вдохов, добавляет: — Начинай с двух. Андрей наскоро лезет свободной рукой под подушку, зажимая нагретый, уже запотевший телефон между ухом и плечом. Выуживает початый тюбик лубриканта, который в последнее время изводил нихера не на партнерш. Щедро льет на пальцы и мимо, пачкая свежепостиранные простыни. Волнение сковывает до ломоты в костях, поэтому, стараясь расслабиться, он спрашивает: — А ты бы как хотел? — Тебя, — с готовностью отвечает Серафим, хрипом выбивая сомнения. — Всегда. Сначала попробовать. Вылизать всего, везде. Трахнуть. Становится хорошо внутри, несмотря на ощутимый, опиздахуительный дискомфорт. Мысль о том, что это мог бы быть Сима, вот так, с блядоватыми грязными нашептываниями на ухо, плавными поступательными движениями, заставляет размякнуть до неприличной податливости. На момент стирается все, кроме взаимно-горячечных вдохов-выдохов в трубку и попыток настроить собственный ритм. — Если бы я знал… блядь… давно бы уже, — задыхается Серафим. — Я же намеки кидал, только и делал, что… — Твои намеки ебучие… м-м… мне во снах снились, уебок, — выскуливает Андрей, насаживаясь уже без стеснения. — Злой какой, — запыхавшись, фыркает Сидорин. — Приеду — выебу. Андрей сбивается, телефон соскальзывает дальше уха, только и успевает поймать на самом краю кровати. Снова встраивается в ритм, резкий, жесткий, все из-за этого сучьего голоса, вселяющего непоколебимую надежду. Точно выебет. — Сим… Сим, хочу тебя, — скулит едва разборчиво. — Сколько пальцев? — Д-два. — Три. Команда, от которой кончить хочется прямо сейчас. Но добавляет послушно, толкается глубже, грубее. Прошибает до темечка, вспышкой инфракрасного на веках. — Блядь, я щас… Голос срывается на плаксиво-порнушный стон. Андрея срывает тоже, как дурачков со скалы, без фанфар и конфетти. Зато со слезами на уголках глаз, будто в душу выебали. За красной пеленой из глухого шума в ушах он различает похожий на музыку ада продолжительный стон Серафима и распадается окончательно. — Ого, — хрипло отмечается Сидорин спустя пару остывших минут. — Я люблю тебя, — вкидывает так, просто кстати. — А то ты хуйни себе сейчас опять накрутишь, пока я в туре буду. Андрей, у которого ахуя в организме за вечер не осталось ни на толику, размазывает заплаканное ебало по подушке и вынимает из себя длинные пальцы. — Че, замуж позовешь? — хмыкает. — Ага. Когда съедемся, — устало подъебывает в ответ Серафим. Андрей обреченно-счастливо жмурится. — Тогда буду ждать тебя. Дома.