искры на пороге.

«Когда тень одиночества горько ноет внутри меня, Возьми меня за руку, укрой меня крыльями.»

– Под такие песни только умирать, – Дима устало стягивает очки, когда неоновый свет вновь переливается с фиолетового в красный, с красного – в зелёный. Глаза устают, а Гром рядом, кажется, роняет лишь тихий смешок и тяжёлую руку на плечо Дубина. Пространство внутри кажется бесконечным — зеркальные поверхности стен и потолков множат отблески света, превращая их в калейдоскоп. Барная стойка словно плывёт в воздухе: её края подсвечены розовым и зелёным, создавая впечатление, будто она парит над сияющим полом из чёрного мрамора. Бутылки с напитками горят радугой оттенков, подсвеченные скрытой лентой. Музыка заполняет каждую клетку пространства — ритмичные басы, мягкий гул голосов и звон бокалов сливаются в живой, пульсирующий звук. Танцпол залит кроваво-красным и холодным фиолетовым светом, который мерцает, подчиняясь хаотичному ритму. Люди движутся, как тени, очерченные яркими контурами, их силуэты дробятся в лазерах и тумане, выпущенном из скрытых машин. – Да ладно тебе, Димыч. – Игорь Константинович, – Дима отрезает, не успевая дать Грому продолжить свою тираду о том, что люди здесь, вообще-то, отдыхают. Но они же приехали сюда не отдыхать, какого чёрта тот начинает свою шарманку? Где-то в углу спрятаны уютные диваны, утопающие в тени, но подсвеченные мягким золотым светом. Здесь разговаривают, смеются и шепчут. За этим миром иллюзий едва заметно проглядывает реальность: мелкие трещины на столах, следы от бокалов и чуть уставшие улыбки официантов, бегущих между танцующими.

«Эта боль не закончится, но я знаю: ты сильная; Держи меня за руку, обнимай меня крыльями. И люби.»

– Вон, видишь того гуся важного, судя по фотографии, он нам нужен, – Игорь кивает в сторону удаляющегося в вип-комнату мужчины, скалится и растирает ладони друг об друга, уже находясь на низком старте. – Август ван дер Хольт. Ты уверен, что нам нужно к нему? Вдруг он просто решил отдохнуть, а с твоим телефоном и качеством не поймёшь – ищем мы особо опасного преступника или йети, которого в последний раз видели на перевале Дятлова, – Дима цокает, закатывает глаза и нащупывает в заднем кармане брюк удостоверение. – Вот ты к нему и пойдёшь, раз такой умный, заодно узнаешь: йети он или человек. А я пока поспрашиваю барменов.

«Заводи мотор, Я хочу убежать – Можешь бежать со мной, но не вздумай меня держать.»

Это остров роскоши, отделённый от хаоса общего зала, словно тайная гавань, где время течёт медленнее. За тяжёлыми шторами из бархата цвета бордо, приглушающими ритмы танцпола, скрывается пространство, созданное для избранных. Пол устлан мягким ковром глубокого серого оттенка, который словно поглощает звуки шагов. Стены, обитые мягкой кожей с ромбовидной простёжкой, отражают тёплый золотистый свет встроенных светильников. На потолке мерцает тонкая линия неонового освещения, играющая мягкими оттенками синего и янтарного, создавая атмосферу утончённого комфорта. Диме здесь не нравится, но хоть музыка не такая удручающая. В углу комнаты возвышается небольшой подиум с грамотно расставленными колонками и виниловым проигрывателем для тех, кто хочет создать свою музыкальную атмосферу. На стенах, скрытых за тонированным стеклом, просвечиваются едва уловимые картины световых инсталляций — то ли городские пейзажи, то ли абстрактные формы. Комната пропитана ароматом дорогого табака, смешанного с нотами ванили и древесины, едва уловимыми, но запоминающимися. Август ван дер Хольт. – Good evening, officer, – Август прокашливается, отставляет пепельницу и даже поудобнее устраивается на диване. – Добрый вечер, офицер. Не успел узнать вашего имени. Смею предположить, что Вы сами представитесь. Вальяжный жест рукой, Август аккуратно перемещает бокал с виски подальше – чтобы не пролить, а после вскидывает голову, прикрыв глаза и сжав пальцами мягкую обивку дивана. – Дмитрий Дубин, – и Дима мог бы развернуться, поджав хвост, сбежать, но он устал: дело о нелегальной поставке оружия слишком давно висит на его плечах, потому стоило бы уже закрыть это дело с концами. Август – не подозреваемый, к Августу они решили всего лишь за советом. Наводкой.

«Заводи мотор – Полегче на виражах; Заводи мотор, Ведь мне никого не жаль.»

– Да, точно. Дмитри. Проходите, угощайтесь, – Август улыбается, открывает глаза, чтобы взглянуть на гостя: потерянный, едва ли что-то видящий. А вот Август видел его просто отлично. И его товарища, разумеется. Август изучает со светлой макушки до вылизанных до блеска ботинок. Статно. Крайне статно. Дубин аккуратно проходит вглубь комнаты, усаживается на край дивана и любопытно склоняет голову, думая, что надо было заранее подготовить речь – иначе он выглядит крайне жалко. – Нам известно о Вашей компании и о том, что Вы, как никто другой, крайне разбираетесь в рынке, – Дима начинает издалека, стараясь наглеть не так сразу. Руки сложены на коленях – как у примерного мальчика, очки вновь на переносице – потому что иначе не видит, даже если глаза неимоверно болят. – Я отвечу на любой Ваш вопрос, если Вы ответите на мой. Ничего сложного, ведь так? Сыграем с Вами в порядочных людей и заведём дискуссию чуть иначе, – Август смеётся от удовольствия, выпрямляется и закидывает ногу на ногу, намекая, что в этот вечер они будут играть по правилам исключительно Августа. – Что для Вас справедливость, my dear friend? Дима тупит взгляд, потому что ван дер Хольт крайне нагло тянется и стягивает очки с переносицы блондина. Не вырывает. Всего лишь пытается расслабить собеседника и расположить к себе.

«Заводи мотор и помни: всё это снится, Когда мы с тобой – всё вокруг не имеет смысла; Заведи мотор, догони любовь – Бесконечно вниз по трассе номер «боль.»

Дима мнётся, Дима теряется, но Дима знает, что ответить. Дима знает, что у него в голове. Дима же трезв. – Справедливость – это хорошо, Август. Пусть для каждого и своя справедливость, -- Дубин вздыхает, склоняет голову и поправляет очки. Пить на работе – плохо, но вскоре алкоголь оказывается на языке, а после и где-то в крови. Дима всегда пьянел слишком быстро, а потому и на корпоративах особо не пил. – Нет, Дмитри, меня интересует развёрнутый ответ на свой вопрос. Мы уже не в школе, чтобы апеллировать такими понятиями как «хорошо» и «плохо». Докажите мне, что у Вашей справедливости есть смысл, – Август не против, Август улыбается и угощает, двигаясь ближе. – Зачем она Вам нужна, офицер? Ведь Вы лезете туда, где у закона нет шанса. Вы, с наглостью и уверенностью идиота, думаете, что справедливость есть во всех и вся. Так, покажите мне эту справедливость, офицер? А то, уж простите, в этот томный вечер я не смогу Вам поверить. Дима злится, а потому фыркает себе под нос. Разве он – идиот? Разве это всё зря? Вряд ли. Или злится в нём алкоголь. – Вы спрашиваете, зачем мне это нужно, Август? Почему я с упрямством, достойным идиота, лезу туда, где, казалось бы, у закона нет шансов? Потому что я знаю, что справедливость существует. Не где-то там, в книгах или на плакатах, а здесь, между нами. Она в мелочах. В том, как мать утешает плачущего ребёнка, как человек возвращает забытый кошелёк, как сосед поднимает дверь, упавшую с петель. Это не какие-то великие подвиги, не громкие дела. Справедливость — это выбор, который мы делаем каждый день. Она живая. Но для этого её нужно защищать, – он снимает очки, стирает с них невидимые пятна, будто выравнивает мысли. – Я видел, как её убивают. Видел, как деньги, страх и жадность душат её в подворотнях, в кабинетах с кожаными креслами, в продажных судах. Она умирает там, где людям проще промолчать. Вы, наверное, думаете, что это бесполезно, что один человек ничего не изменит. Может быть. Но я не могу просто смотреть. Если никто не встанет за неё, она исчезнет. И тогда мы останемся с Вами в мире, где побеждает только тот, у кого больше силы и меньше совести. Я не хочу жить в таком мире. И знаете что? Пока я дышу, я не позволю ему существовать, – он снова надевает очки, взгляд твёрд, зелёные глаза смотрят прямо в чужие. Он знает, что у Августа, наверняка, другая политика, но это совершенно неважно. – Так что можете смеяться. Говорить, что это глупо, что я ребёнок, застрявший в своих мечтах о героях. Но я всё равно продолжу. Потому что справедливость — это не то, что можно выиграть или проиграть. Это то, что делает нас людьми. Дима жмурится, прикрывает глаза. Он знает о чём говорит, он говорит об этом не впервые и знает, что сейчас Август будет смеяться. Так смеялся Игорь, так смеялся Цветков, так смеялись ещё в академии. Дубин привык, он никогда не отрекался от этих мыслей и позиции. А Август только молчит. Выжидает, выслушивает, кажется, даже пропадает в собственных мыслях. Удивительный человек этот Дмитри Дубин. У-ди-ви-тель-ный. Так живо рассказывать о справедливости, так свято верить в то, чего нет. Любопытный.

«Что-то ты натворил – посмотри свой багаж: Не заводи мотор, хоть и просят прямой массаж; Запах жжёной покрышки, вот уже пот на шее – Винтики вылетают, сейчас отъебнёт кронштейн.»

– Хотите расскажу, что для меня «справедливость»? То, за что Вы так пытаетесь бороться? Короткий кивок, Дима смотрит. Он умеет не только говорить, но и слушать. Август облокачивается на стол, слегка усмехаясь. В глазах – насмешка, но голос звучит ровно, почти мягко, с тенью усталости. – Справедливость, офицер... Знаете, она всегда казалась мне красивым словом. Таким, которое приятно произносить. Её любят писать на флагах, врезать в камень, возводить в ранг идеала. Только вот за всем этим блеском есть одна проблема: она существует только в теории. Реальная жизнь не заботится о справедливости. Ты можешь быть лучшим из лучших, но один неверный шаг – и тебя сожрут те, у кого больше зубов. Твой закон, твои принципы, твои мечты – всё это сломается о реальность, если ты не поймёшь одного: справедливость – это инструмент. Её используют, чтобы оправдать насилие, чтобы продавить свою правду, чтобы держать людей в повиновении. Для неё нет абсолютов, – Август поворачивается к Дмитрию, глядит в пьяные глазки, у самого взгляд вспыхивает. – Вы видели, что случается с теми, кто верит в неё слишком сильно. Их обманывают, предают, бросают. Они гибнут, потому что держатся за иллюзию. А те, кто сильнее, продолжают жить. Я знаю этот мир. Я видел, как «справедливость» вершили, уничтожая тех, кто не мог защититься. Я знаю, как это слово превращается в оправдание для самых мерзких поступков, – он делает паузу, потом смотрит на Диму так, словно пытается прочитать его мысли. – Но Вы другой, да? Вы верите, что можешь это изменить. Что Ваша правда лучше моей. Это... восхищает, если честно. И немного раздражает. Потому что Вы не видите главного: справедливость никогда не победит, пока люди остаются людьми. Август боится. Август коротко отворачивается. Голос предаст его когда-нибудь. Голос заставит показать, как страшно жить, даже если ты имеешь миллионы и миллиарды. – Но знаете... иногда мне хочется ошибиться. Хочется, чтобы кто-то доказал, что я не прав. Что этот мир может быть больше, чем просто борьба за выживание. Может, Вы и есть тот, кто это сделает, – он замолкает и, кажется, впервые за долгое время выглядит действительно уязвимым. Но затем усмехается, снова надевая свою маску циника. – Только не забудьте. Пока Вы пытаетесь это доказать, мир будет продолжать бить Вас. Убедитесь, что выдержите. Дима хлопает глазами, кажется, вовсе теряя дар речи. Он обязательно подумает над этим, но его правда – останется при нём. Никуда не денется. – А сейчас, офицер, прошу меня простить, но мне пора идти, – Август поднимает ладони вверх, в жесте того, что сдаётся, улыбается привычно и уже знакомо Дубину, а после ведёт острыми плечами, встаёт и подцепляет пиджак пальцами. – Но, мистер ван дер Хольт... – только сейчас Дубин вспоминает, почему он вообще сюда пришёл. Для чего. – Обещаю, если наши справедливости связаны, то мы ещё не раз с Вами, my dearest interlocutor, пересечёмся. И, может быть, Вы сможете найти ответ на свой вопрос, – Хольт касается кончиками пальцев чужой скулы, пускает лёгкий удар током и усмехается, пропадая из комнаты и поля зрения Димы, не давая ему подумать и даже среагировать. Вот же.

«Смерть уже не отступит, выруби ближний свет, Под колесом подвижно всё, но это дело ступиц – Шлифую: зелёный, красный.»