Родство по крови

      Учиться жить заново, привыкнуть к новой жизни и другому себе. Эти утверждения следовало произносить ежедневно, чтобы привыкнуть к ним и принять за правду. Единственную и истинную, поскольку другой теперь нет. Пусть даже это и невыносимо больно, и тяжело сейчас. Тяжело, когда не можешь смотреть на себя, ведь каждый раз при этом понимаешь, что тот человек, что смотрит из зеркала, был безжалостно предан людьми, которым так бесконечно доверял. И предал сам наиболее близкого человека, роднее которого нет и не будет больше. Собственную мать, обидев её недоверием. Мать, что отплатила за это невероятной стоимостью — собственной жизнью, умерев ради того, чтобы жил он. Её любимой и единственный сын, любовь к которому была сильнее всех обид.       Сложно сказать, сколько раз за последние дни прокрутил у себя в уме эти мысли молодой человек, лежавший на удобной больничной кровати, оснащённой всем, что положено пациентам после такой сложной и тяжёлой операции, как трансплантация сердца. Первое время после неё пациент ощущал себя непривычно. О чём и поведал со всей откровенностью своему врачу.       — Вы знаете, я словно бы стал другой, — сказал на вопрос о самочувствии Клэйтон, как звали пациента. — Я не могу это описать словами, но если коротко, я не ощущаю сердца. Впервые за долгое время. Обычно я всегда знал, где оно, а сейчас… Я не могу его почувствовать, потому что оно не болит. Совсем. Только там, где шов. А больше нигде, будто его нет.       Доктор Джонатан Нейро печально улыбнулся, слушая это. Он понимал, что чувствует его подопечный, и от всей души сопереживал ему. Очень хотелось его поддержать и утешить, но если бы только знать как. Но спешить в таких вопросах нельзя, нужно дождаться, когда сам Клэйтон решится заговорить прямо о том, что он ощущает помимо физического состояния. Ведь, как верно предполагал Джонатан, через описание самочувствия пациент пытался рассказать о том, что тревожит его душевно, только не знал, как это выразить или не был готов. Значит, следовало проявить терпение и ни в коем случае не давить. Пускай Джонатан и не был психологом, лечил сердца только в физиологическом смысле, но конкретно с этим человеком ощущал связь на совсем ином уровне. И не только потому, что был другом его матери и её первой любовью. Даже не в обещании было дело, хотя и оно играло серьёзную роль. Всё немного сильнее и глубже, на уровне кровного родства. Только об этом сейчас точно нельзя говорить, лишь много позже, и то не факт. Сейчас следовало принять то, что было, и научиться жить с этим. Им обоим. Врачу и пациенту. Отцу и сыну, не знавшие о том, что они есть таковые.       — Это естественно, — произнёс Джонатан мягко, отвечая на слова Клэйтона. — Ты привыкаешь к новому состоянию, то есть нормальному, ещё немного и всё будет совсем хорошо.       — Да, только мамы уже не будет, — послышалось вдруг с неожиданной болью и надрывом, которые явно звучали, хотя и тон голоса оставался прежним. Мужчина внимательно посмотрел на Клэйтона, и этот взгляд в одно мгновение выхватил всё то, что молодой человек так долго и эмоционально переживал, нося это в себе. Что долгие бессонные ночи терзало его сознание. Нет, во время осмотров это замечалось, Джонатан видел, что пациент плохо спит, ест с неохотой, глаза, часто покрасневшие от непролитых слёз. Он знал, что это такое и почему, и что лишь природная сдержанность не позволяет Клэйтону открыто об этом сказать. Зато показатели медицинской аппаратуры отмечали все следы глубоких переживаний, которые рано или поздно вырвутся на поверхность, устав сидеть внутри. Слишком тяжёлый этот груз, чтобы носить его бесконечно. И заметив начало этого неизбежного срыва, Джонатан мягко коснулся руки Бэресфорда младшего и, легко сжав её, произнёс тихо и сочувственно:       — Я понимаю тебя, знаю, что ты сейчас чувствуешь. Это на самом деле огромная боль, такая потеря ещё долго будет ощущаться и нет смысла утешать и убеждать, что ничего страшного и жизнь продолжается, это не так. Я ни в коем случае не обесцениваю твою утрату, напротив, готов разделить её с тобой. Наша Лили и для меня была близким человеком, и мне тоже больно от того, что она ушла. Но это был её выбор, и нам придётся принять его, как бы ни было горько. И пускай боль не сравнится с твоей, это так, но если ты захочешь об этом поговорить, то я всегда готов помочь тебе. Ведь я обещал это твоей матери.       Клэйтон так же внимательно посмотрел на своего врача. Пожалуй, сейчас впервые рассмотрел его. Довольно крепкий, почти лысый, лицо круглое и добродушное, короткая борода охватывала нижнюю часть, а небольшие карие глаза выражали сейчас самое настоящее сочувствие. И не просто как врача к больному. А как просто хорошего и доброго человека, неравнодушного к страданиям другого, который искренне хочет помочь и даже стать другом, если возможно. Клэйтону стало ещё более не по себе, пускай и от этих слов на душе начало теплеть и появилась надежда, что будущая жизнь не так и страшна. Не по себе от того, что он посмел отвергнуть помощь такого человека, доброго и самоотверженного врача, на счету которого сотни благодарных пациентов и их спасённые жизни, вырванные в последний момент из лап жестокой смерти. И отчего и ради кого? Злобного, циничного интригана, что с лёгкостью наплевал на их дружбу и клятву Гиппократа, посчитав возможным легко и без колебаний убить беспомощного человека. Клэйтону стало совсем нехорошо от этих мыслей, стыдно и горько, в первую очередь перед самим собой. Возможно, скажи он это сейчас Джонатану, тот опровергнет это, ни в коем случае не поставив в вину. Сказав, что Клэйтон не должен винить себя, ведь он ничего не знал и искренне верил, что молодой хирург Джейк Харпер с ним так же искренен, как и он. Никто не мог бы тогда догадаться об обратном. Все мы хотим видеть хорошее в людях и верить им, особенно когда те хорошо и талантливо играют свои роли. Примерно такое же сказал и Ларри, тот самый анестезиолог из другой клиники, что единственный был не в курсе смертельной аферы. Но если это сказал бы Джонатан, Клэйтону стало бы ещё стыднее. Этим бы тот невольно показал ему его же несовершенство, наивность и доверчивость. И, как по иронии судьбы, доктор сейчас сказал:       — И ты не должен себя обвинять в том, что произошло. Не твоя вина, что тебя обманули, это сделали без твоего ведома, сыграв на лучших твоих качествах. Ты был одинок в душе и искренне хотел любви и дружбы. И этим воспользовались негодяи, надругавшись над святым. Это полностью их вина и их ответственность, а вовсе не твоя. Просто пойми это и научись жить. Просто жить ради того, чтобы мама была довольна, чтобы её жертва была не зря. Ведь ты сильный, гораздо сильнее, чем кажешься и в твоей власти доказать это.       Стоило прозвучать этим словам, как рука Клэйтона особенно сильно напрягалась в руке Джонатана. Пальцы судорожно обхватили её в ответ, словно боялись отпустить. Взгляд стал ещё более пронзительным, глаза потемнели и будто бы увеличились от расширенных зрачков. Лицо стало бледнее его светло-голубой больничной пижамы. Мгновение Клэйтон сидел неподвижно, будто окаменев, спиной подперев подушку. И вот, спустя секунду, внезапно сказал с ещё более сильным надрывом и резкостью ознаменовавший начавшийся срыв:       — Нет, я не могу этого понять! Никогда не смогу! Это значит жить, потому что умер другой человек! Жить вместо другого! Да, это шанс! Это возможность! Но меня кто спросил, нужна мне такая жизнь или нет? Кто скажет мне, каково это — просыпаться и засыпать с мыслями о том, что твоей матери больше нет! И виноват в этом я сам! Я её убил! Я! Я не поверил ей! Она предупреждала, что они плохие! Она говорила! А я не поверил! И теперь её нет! Она умерла, а я жив! Почему? Я не хочу так!       Ресницы парня вспорхнули вверх, как стая испуганных птиц. Взгляд затуманился, и две глубокие дорожки слёз бесшумно скатились по бледным щекам. Они продолжали течь всё более сильно, вынося наружу всю боль и всю её тяжесть. Это был тот самый срыв, последствия которого были непредсказуемы. Обычно в таких ситуациях следовало просто вколоть пациенту успокоительное и дать заснуть. Но сейчас это не поможет, а лишь отсрочит срыв, снова загонит боль вовнутрь, а ей надо уйти. Джонатан это точно знал, хотя психологом и не был, но жизненный опыт подсказал это. С другой стороны, пациенту вредно ещё так волноваться, могла подняться температура и даже лопнуть швы, этого тоже нельзя допускать. Нужно было как-то прекращать это и вместе с тем позволить эмоциям выплеснуться. Наконец мужчина решился заговорить снова:       — Поверь мне, ты неправ, сложно понять такую ситуацию, когда ты так сильно хочешь быть нужным и невольно поддаешься иллюзиям как любви, так и дружбе. Это нормально, когда ты принимаешь желанное за действительное и не веришь тем, кто говорит обратное. Даже если это родная мама…       Джонатан продолжал говорить всё так же мягко, при этом не отпуская руки пациента и когда тот, обессиленный слезами, начал склоняться вперёд, не в силах держаться от слабости, поддержал его за плечи и слегка обнял, как будто хотел укрыть от незаслуженного чувства вины. Клэйтон не стал противиться столь неформальному поступку, даже был рад стать ближе тому, кто был близок для его мамы, и тем самым вернуть связь с ней. Вероятно, нечто похожее, как сейчас, Клэйтон почувствовал бы, оказавшись в объятиях отца, если бы тот был жив и любил его. Но тот ушёл настолько рано, что сын не успел даже достаточно вырасти, и потому не помнил, когда с отцом у них было так. Скорее всего, потому, что этого просто не было. Отец не любил сына, потому что не был ему отцом по крови, и, зная это, не смог принять горькую правду и полюбить его. И сейчас как будто появилась возможность узнать, каково это было бы, будь всё иначе. Как приятно это было ощущать тепло близкого человека, чувство его родственной любви к тебе, знания того, что ты ему нужен. И под влиянием этих чувств тяжёлая боль начала уходить, уступая им место. Мама права, он сильный, он ещё докажет всем, что достоин жить и встретить настоящих друзей и истинную любовь, пускай и сейчас это кажется невозможным. Но это случится, мама сказала так, и значит, это правда. И она увидит это. Теперь и всегда. С этими мыслями Клэйтон начал плавно погружаться в крепкий здоровый сон.       — Я всегда буду любить тебя, — прошептал Джонатан почти неслышно. — Ведь ты мой сын и всегда будешь им. Пусть ты не знаешь об этом, но я буду с тобой рядом в любой момент, буду всегда, просто знай это.

***

      Больше полугода минуло с тех пор, с того доверительного разговора в палате. И за всё это время доверие крепло, отец и сын стали друг другу настоящими друзьями и часто подолгу общались. Джонатан свято хранил свою тайну, чтобы не нарушать привычную жизнь бывшего пациента. Но тот сам узнал обо всём так неожиданно для них обоих. Это произошло, когда всплыл старый генетический тест, сделанный ещё давно Бэресфордом старшим, видимо, заподозрившем неладное. Клэйтон нашёл его в фотоальбоме и, видимо, чисто инстинктивно, бросился к Джонатану за правдой. И тот, едва увидев в дверях кабинета донельзя взволнованного Клэйтона и услышав от него про тест, вынужден был признаться, что его результат правдив. Только вот речь шла о разных тестах. Но знали они лишь каждый про свой. Ведь Джонатан и сам вскоре после роковой операции, тайком сделал экспертизу, и та дала положительный результат. И произвела эффект разорвавшейся бомбы, едва не порушив то, что создавалось огромным трудом. Снова пришлось приложить много усилий, чтобы не позволить правде сломать жизнь как новоявленным отцу с сыном, так и молодой жене Клэйтона и их будущему ребёнку. Всё получилось, но всё равно так ожидаемая фраза прозвучала ещё нескоро. Лишь когда семейство Бэресфордов посетило новое испытание, Клэйтон сказал:       — Спасибо тебе, папа.       И это послужило знаком окончательного принятия родства и новой правды. Торжества истины над ложью и интригами. И скоро оба они будут готовы рассказать, что предшествовало этой истории.