Смерть зовёт под Венец (18+)

      

61

      2000.11.1 Ноябрь. Сеул. Психиатрическая Больница «Белая Гвоздика».              Живой город пускает себя по миру вирусом закованных душ проклятых моментов бытийности нелепых существований среди синтетики эмпирических пространств, когда Минхо, стараясь не размышлять о каплях потерянного равновесия, ведёт машину в сторону социального дна психологических проблем заранее умерших клятв. Пусть понедельник и прошёл на отлично, а ежедневные телефонные разговоры по вечерам Лией стали чем-то родным, Минхо думает только о том, как всё начинает налаживаться. Полиция разбирается с Юджу, Санитарная служба прислала официальный запрос Сколо. Минхо только краем уха слышал, как возмущалась Директриса, громко разговаривая по телефону. Счастливый конец близится к необъятному миру, это чётко желанно и предельно ясно.       На небе и звёзды смерть нашли, и Минхо, общими усилиями копошась в загадочных документах, со своими друзьями смог найти светлое в прирученном порядке проклятого места. Конечно, вопросы оставались, их было так много, что даже органика бренного мира не справилась бы с двойными доньями этой больницы. И, обессилев от страданий и постоянного нервного напряжения, Минхо понимает, вернее, чувствует, что увольнение уже машет из-за героинового горизонта, медленно улыбающегося солнца.       Насколько он правильно услышал, в пятницу приедет Санитарная служба, есть огромный шанс того, что больницу с уродливым названием вечных поминок закроют. На сегодня у Минхо и Хёнджина есть планы. Тонкие, необузданные, но крайне важные в их серьёзном деле жизни. Как это обычно и бывает, в конце каждого месяца медсёстры занимаются подсчётом пациентов. Об этом рассказал Хёнджин, что в их и без того каламбурном дурдоме есть важный аспект. В конце каждого месяца назначают одну медсестру, которой выписывают пропуска во все блоки. Ей или ему, нужно посчитать пациентов, написать их заключительные диагнозы и принести на стол Сколо. Хёнджин говорил, что это дело далеко бесполезное, но раз принято, то так делают.       Суть их плана заключалась в том, чтобы навязаться на эту работу. Попроситься помочь, пусть и с корыстными целями. Так они не попадутся Психам. Сотрудники выполняют работу, что не так?       Лес словно смеялся мыслям, снег валил градом забытых мечт. Созерцание — остаточное количество трагичного постмодернизма в их суровых реалиях. Зелёные иголки вечно живых елей белеют цветами инея, отражая тусклый свет приближающегося ноябрьского солнца. Дорога скользкая, ехать приходится осторожно, но Минхо и не торопится. С ним ведь всё-таки пассажир. Разобьются — свою жизнь потеряет, да и Хёнджина с собой заберёт. Вечером вторника, когда парни болтали на кухне в квартире Минхо, обсуждая свой гениальный план, Хёнджин предложил ездить на работу вместе. Неделю на его машине, неделю на машине Минхо. Идея неплохая, учитывая цены на топливо. Потому Хёнджин и досыпает свой крайний сон, осторожно оттягивая ремень безопасности.       Парковка засыпана снегом, практически завалена им. Всё-таки прав друг был, тут осадков в разы больше, чем в любом другом месте серого Сеула.       Добрый охранник Им Ыну, закутавшийся в тёплую чёрную куртку, улыбнулся седыми усами парням, пожелав хорошего дня, отворил двери, где дворник уже привёл в порядок всю территорию.       Минхо с Хёнджином бесконечно шутили, пока добирались до регистратуры, шутили и в здании, вели себя как обычные люди. Только одно заставило насторожиться: Черён не было на рабочем месте. Но пожав плечами, решив, что она просто удалилась в уборную, парни ушли в свои кабинеты проводить обход, а после ждать Черён на горячий утренний чай с печенюшками, которые Минхо купил по дороге.       И, забывшись в проблемах обхода, ни Минхо, ни Хёнджин не заметили того, что Черён они так и не увидели. Только спустя двадцать минут, сидя, как обычно, в кабинете Минхо, ожидая подругу, Хёнджин вдруг сказал:       — Обычно она никогда не опаздывает.       И слова его резкие, словно гитарный риф старых роковых групп, ударились о край черепа. Минхо встревоженно взглянул на Хёнджина, ловя такой же беспокойный взгляд.       — Может, сегодня проспала? — сомнения плавали в тембре его тихого голоса. Всякое естественно, вдруг она просто опаздывает. Разные ситуации бывают.       — Может быть, но мне кажется, она бы предупредила, — продолжал Хёнджин. Хвостик его волос сегодня был идеально тугим.       — Спущусь-ка я, посмотрю. Прикинь, окажется, что она забыла, — стараясь разбавить обстановку, пошутил Минхо, поднимаясь со своего места.       Хёнджин улыбнулся, значит, вышло. Минхо вышел из кабинета, стремясь прямиком к цели на первом этаже за стойкой регистратуры. Он уже предвкушал, как подойдёт к Черён, как пошутит несколько раз, возможно, потреплет её по волосам, а после позовёт чаи гонять. Что ещё делать-то в этот трагично снежный день? Подсчётом пациентов заниматься нужно будет после обеда, а пока что работы нет, можно и сплетни прокрутить, прислушиваясь к каждому шороху за дверью.       И оказавшись на первом этаже безмолвия, Минхо увидел на посту другую медсестру. Кажется, её звали Пак Хэвон, но он не уверен.       — Доброе утро, — осторожно обратил он на себя внимание. — Пак Хэвон, верно?       — Доброе утро, доктор И. Да, верно. Что-то случилось?       — Не подскажите, где Чон Черён?       — О, — протянула девушка, — Вы не знаете, да?       — Чего не знаю?       — Директриса сказала, что её сегодня не будет. Не знаю почему. Приболела, может? — сомневаясь в собственных словах, всё же отвечала Хэвон.       — Может и так, хорошо, спасибо. Удачного дня, — улыбался Минхо, отходя от стойки. Хэвон кивнула, тут же отвлекаясь на подошедшую сотрудницу.       Странность не покидала скованного сомнениями тела. Минхо, засунув руки в карманы, нащупал телефон. Свою новенькую Нокиа. Прикасаясь подушечками пальцев к выпуклым кнопкам, он вдруг подумал: «А почему телефон до сих пор с ним?». Рутина заставляла всегда убирать его: к чему он в месте, где связь не ловит?       Приближаясь к лестнице, Минхо почувствовал, как этот самый телефон внезапно завибрировал. Недолго думая, он осторожно достал его из кармана, проверяя входящие сообщения. Вот только среди неразберихи виднелись пропущенные от Хосока и Черён. Минхо частотно напрягся, тут же выходя на улицу.       Преодолевая расстояния потерянных камней, предупредив сторожа на выезде, Минхо вышел за пределы больницы, подошёл к своей машине, понимая, что связь наконец-то ловит, набрал номер Хосока. Сам не понял, почему набрал именно его.       Гудки тянулись сонными сметанными мыслями, как ожидание липло к замерзающей кожи, пока снежинки хрупкого снега украшали макушку чёрных волос истинностью.       — Алло, Минхо! — тревожность Хосока ударила по голове кирпичом.       — Да, привет, Хосок, что-то случилось? На работе вечно связи нет, не видел твоих звонков.       — Минхо… — шептал в трубку Чон.       — Что такое? — тишина леса кутала в объятия беспринципности, пока на другом конце телефонной линии были слышны голоса людей. Минхо ощутил, как страх электрическими созвездиями разродился в его бренных мышцах.       — Минхо… Черён умерла, — глубокий вдох оттенял произнесённые слова. — Я нашёл её, когда домой пришёл. Около ванной в луже крови. Врачи сказали, у неё случился выкидыш, она не смогла вызвать помощь.       Дыхание участилось, глаза стали бегать по всевозможным существующим предметам, окружающих его. Минхо цеплялся за машины, ёлки и собственные снежные следы. В его груди до одури кровавая тоска охватила пространство страдающей души. Так просто и беззаботно, что от боли в сердце ему хотелось взвыть. Холод ощущался теплом, только уши покалывало, возвращая в реальность.       — Ты как? — не придумав, что спросить, вдруг неожиданно задал вопрос Минхо. За словами о трагичном он даже не заметил, что общение началось на неформальной ноте.       — Отвратительно. Тут полиция, скорая, меня допросили. Я вышел на улицу посидеть на ступеньках, а мне ещё кровь оттирать, Минхо, её кровь…       — Хочешь, я приеду? Возьму с собой Хёнджина, и мы приедем, хорошо?       — Не надо, ты на работе, и Хёнджин тоже. Я к маме поеду, передохну.       — Ты лучше на такси езжай, не садись за руль.       — Да я и не сел бы, — голос в телефонной трубке изредка пропадал, чувствовался, как старый фильм с Мэрилин Монро в главной роли, где пожалели деньги на звукорежиссёров. — Я бутылку соджу с пивом в себя вылил, как только меня отпустили. Сижу, тут снег валит, рядом эта бутылка и я зарёванный. Чувствую себя просто отвратительно. Как так могло произойти? Откуда взяться выкидышу? Она даже ничего не говорила насчёт задержек и ещё чего, а мне сказали там ребёнок размером с крышку из-под сока, это же большой срок!       — У неё могла быть внематочная беременность, тогда месячные сохраняются и ребёнок развивается, но до определённого срока. Обычно на четвёртой неделе может случиться выкидыш. А раз у Черён уже был такой большой… — Минхо замялся. Сказать человеку, который только что потерял и жену, и ребёнка, будет тяжело. Выдыхая мороз из лёгких, он продолжил: — большой плод, то естественно, что так произошло.       — Она не смогла вызвать помощь, — продолжал плакать Хосок. Голос в трубке рвался от спазмов трагедии. — Когда я её нашёл, на телефоне у неё был вбит мой номер. Она хотела мне позвонить, но не успела…       — Хосок… — прошептал Минхо. В однотонной комедии с криками уставшего леса, в чувственном созерцании неизбежного Минхо упёрся на бампер своей машины, чувствуя, что потерял нечто важное.       — Знаю, — лишь монотонно отвечал он, перебивая дальнейшие мысли Минхо. — Мне тоже тяжело. Надо ехать к родителям, иначе я тут с ума сойду.       — А родителям Черён сказали?       — Я позвонил им, они наверху. Примчались через десять минут. Когда я уходил, Папа Сынги успокаивал Маму Сонын. Отвратительное зрелище, знаешь. Она упала на колени и так громко плакала, что медики вкололи ей успокоительное. Я, бля… на стрессе уже пачку скурил.       — Тебе сейчас не помешало бы тоже успокоительного принять.       — Я накидался уже. Во мне бухло, сигареты и голодный желудок. Если ещё успокоительное вколют, желудок сорву.       — Тоже верно… Слушай, Хосок, ты, если хочешь, вечером приезжай ко мне. Одному сейчас лучше вообще не оставаться.       — Спасибо, Минхо, но лучше я останусь у родителей. Боюсь, что сделать с собой чего могу. А там мама, рука не поднимется.       — Могу психолога хорошего посоветовать, если потребуется.       — Надеюсь, до этого не дойдёт.       — Крепись, Хосок. Много предстоит сейчас сделать. И похороны организовать, и поминки… Тебе сейчас нужно сильным быть.       — Ради неё буду. Только ради того, чтобы похоронить Черён спокойно. Она заслужила нормальных похорон.       Минхо слышал, как голос на другом проводе обрывался. Ломался под гнётом убийственного понимания и принятия неизбежного. Хосок сильный, он обязательно справится, но сейчас ему нужен тот, кто поймёт, кто будет рядом, пока он будет организовывать похороны своей молодой жены.       — Мы с парнями поможем деньгами, — Минхо замерзал то ли от слов, то ли от снега на его ресницах. Мурашки облизывали кожу, кусали за щёки, замораживая глаза, пока, собираясь с силами, Минхо продолжал терпеть и разговаривать с Хосоком.       — Не думаю, что деньги станут для меня проблемой, — грустно отзывался Хосок.       — Так принято. Я соберу конверт и привезу тебе. Так правильно будет.       — Хорошо, спасибо, Минхо. Теперь я понимаю, почему Черён так любила вас, своих коллег. Всегда так тепло отзывалась о вас. Прости, что вывалил на тебя этот пиздец, мне некому было позвонить.       Минхо невольно улыбнулся от слов. Черён на самом деле всегда с трепетом относилась к парням, будто к своим младшим братьям, пусть и сама была младше Минхо и Хёнджина.       — Не выдумывай, — вздохнув, голос дрогнул от холода. — Всё нормально.       — Мы же толком и не общались, так пару раз здоровались, а тут я…       — Перестань. Ты… — Минхо хотел было сказать: «Муж Черён», да осёкся. Хосок теперь вдовец. — Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. Я всегда помогу.       — Спасибо, Минхо. Правда спасибо, что выслушал.       — Двери моей квартиры открыты для тебя.       — Как-нибудь наведаюсь к тебе.       — Отлично, я куплю пива.       — Спасибо, — Хосок засмеялся. Голос стал легче слёз снега. Тоскующее напряжение растворялось в прохладе и отдалённом хмеле. — Ладно, поеду я к родителям. Мне надо поспать, я только с ночной.       — Хорошей дороги, всё наладится.       — Может быть, — понуро бились звуки на другом конце трубки. — Спасибо, Минхо, бывай.       — Звони если что, — быстро ответил И, замечая, что через секунду вызов был уже сброшен.       Минхо вернулся резвыми шагами в здание регистратуры, понимая, насколько сильно он замёрз. Руки покраснели, а покалывания, сравнимые с терновым венком, раздражали кожу. Коридор был пуст, когда в прострации Минхо двигался в сторону кабинета на втором этаже. Его не было около десяти минут, а по ощущениям целый час. Ноги окаменели, грозясь прирасти к гранитовым блокам на полу. Преодолевая расстояние в пару шагов, Минхо распахнул двери кабинета, уставившись на Хёнджина, немедля всё рассказал. Запинаясь, запыхаясь, с накатывающей тревожностью, но сказал всё, что только что пережил.       Хёнджин внимал его, быстро начиная шмыгать носом. Пару капель янтарных созвездий выпали из его персидских глаз. Кусок в глотку не лез, чай с кофе, к слову, тоже. День с самого утра был обречён на очередной провал.       Но если Минхо и Хёнджин ещё как-то могли сдерживать свои эмоции при себе, аккуратно вспоминая хорошие моменты, то Джисон не смог. Стоило только прийти на работу и узнать, что произошло, второй охранник отпустил его, и Джисон всю свою смену провёл в кабинете Минхо, грустно пялясь в одну точку, созерцая скорбь.       Понимание вышло за пределы разумного, когда в тишине мелко мигающей лампочки и с яркими, но тихими разговорами в коридорах здания регистратуры Джисон рассказывал о том, как интересно было дружить с Черён. Он чувствовал себя самым настоящим младшим братом, рядом с которым была крутая старшая сестра. Все слова лились непереставаемыми водопадами прямиком в отсутствующее небытие. Теперь слова — всего лишь не существующая и не имеющая силы материя остатков памяти. Время, испугавшись чувственности, скрылось за мягкостью пушистых волос Джисона, напоминая о том, что парни живут, продолжают жить, а Черён лежит в морге, без возможности вновь громко посмеяться и улыбнутся ярче небесных закатов.       Не сдерживая порыв трагедий, Хёнджин рассказывал о том, как с Черён было хорошо. Он шутил, что не будь у неё мужа, Хван бы с удовольствием приударил за ней. Хёнджин был расстроен сильнее, чем пианино в заброшенном детском лагере на окраине леса рядом с автозаправочной станцией, провонявшей бензином. Глаза — серые океаны скорби и печали — роман повторяющихся слов.       Минхо разбит, как фарфоровый сервиз.       

62

      Глубоководные волны нескончаемых небесных потоков роняли на потускневший мир побелевшую от страданий мýку. Листья снега небольшими кучками падали с плеч тоскливых Богов, игнорируя скорость и всё остальное составляющее метафизической особенности. Снег хрустел под ногами, когда похоронная процессия двигалась в сторону априорной ямы, где эмпирический опыт не будет познан умершим. Казалось, что, ступая по столь стеклянному звону, в действительности ломаются чьи-то кости. Быть может, надежды и замёрзшие снежинки, но обстановка вокруг была близка с трагичному.       Двенадцатого ноября замёрзли все дороги, реки покрывались тонким слоем льда, пока люди в старых домах замерзали от шумного ветра за окном.       Только спокойствие, прятавшееся за высокими деревьями нескончаемых лун, откровенничало о такой молодой смерти. Чёрный гроб с лаковым покрытием пресекал рассвет могил ангельских, на собственных крыльях тянулся к земле. Хосок, глотая собственные слёзы, часто шмыгая носом, нёс гроб, в котором лежала его любимая. Минхо, Хёнджин и Джисон идут вместе с ним. Отец Черён не смог тащить гроб, шёл рядом, роняя кровавые слёзы на остатки пожелтевшей травы. Близкие друзья шли рядом, готовые в каждый момент подменить парней. Возможно, самого Хосока, у которого ноги дрожат, а руки давно не держат.       Людей собралось много, все они — хоровод давнишних воспоминаний и слёзы к горькой скорби. Мать Черён не плакала — она кричала, надрывая голосовые связки, запинаясь за каждую неровную кочку, знакомые ловят её, плача в унисон. Лиа, которую попросил с собой пойти Минхо, обнимала её, шла рядом, принимая страдания незнакомой женщины, чувствуя её чувства на всевозможные проценты. Лиа сама мать, она бы и представить не смогла, что было бы, потеряв она Эри. Джисон плакал молча. Его одинокие слёзы катились по лицу, падали на куртку, замерзая внутри плотной ткани. Хёнджин кусал щёки до крови, изредка вскидывал голову к белёсому небу, сдерживая слёзы. Выходило плохо. А Минхо, набравшись силы, держал эмоции глубоко внутри себя, понимая, что он не может плакать. Кажется, свои слёзы он оставил на плече Лии, когда приехал к ней без предупреждения первого ноября.       Черён продержали в морге полторы недели. Патологоанатом не мог выдать тело на захоронения, потому что был уверен, что умершая почила мир не от выкидыша. Внутренние органы — тёплые, практически расплавившиеся. Это поставило в ступор и полицию. Полторы недели они копались в её внутренностях, пытаясь понять: насильственная смерть или естественная? В конечном итоге так и не разобравшись даже после нескольких относительно не долгих анализов, пришли к выводу, что смерть естественная, и выдали тело на захоронение.       Минхо после узнавших новостей, даже с Субином, патологоанатомом «Белой Гвоздики», обсудил это, но к общему знаменателю они так и не пришли. Непонятно почему так.       Сейчас ясно было одно: на его плечах тяжеленный гроб, рядом плачущие люди, а его подруга умерла.       Во время похорон и панихиды Минхо не ощущал себя в себе. Он был тут, но существовал где-то за пределами происходившего. Белый шум в голове, но чёткость действий наяву — всё это сказуемое его немого горя. Черён правда ушла быстро и неожиданно, на шутку даже никого не предупредив, но вот почему, вопрос оставался открытым. Банальности ради хватало ума, чтобы понять, что смерть её естественная, даже несмотря на дополнительные вопросы. Если бы тут были замешаны Психи, Черён умерла бы в больнице, а не здесь, дома, по случайности, выходя из туалета.       Минхо с Хёнджином сразу после произошедшего, отпросились у Сколо, и тут же примчались к Хосоку. Он еле стоял на ногах, медики ему под нос нашатырь толкали, пока полиция пыталась дозвониться до его родителей. Не зная, как помочь человеку, который только что потерял жену, Минхо посадил Хосока в машину, а после они с Хёнджином быстро сходили за продуктами, чтобы банально выразить соболезнования и немного помочь Хосоку. Они оставили его у родителей, выразили соболезнования, и уехали обратно на работу.       После похорон Лиа показала на Джисона, объясняя Минхо, что молодой парнишка выглядит слишком плохо. И вправду, на нём лица не было. Казалось, что серые тучи спустились с неба, прижились меланомой на замёрзшей кожи Хана. По совету Лии, Минхо пригласил к себе Хёнджина и Хана, уговаривая всех остаться. Быть одному в такой непростой день — тяжесть атомной массы урана.       Под гнетущим алым закатом, с закрытыми окнами они разместились на кухне с бутылками алкоголя и солёными закусками. Стулья скрипели под натиском напряжения и страдающей комедии, всхлипы Джисона разбивались о стеклянные стаканы в прохладным соджу и пивом.       Минхо чувствовал, как земля медленно возвращается под его ноги. Ощущение того, что теперь он может стоять, давило на пятки. Словно тысячи осколков из пуанта балерины, вывалились тяжёлые мысли и гнусные размышления о прошедшем. Купаясь в напрасных потухших пожарах, Лиа пододвинула стул к Джисону. Минхо мирно кивнул, ощущая во взгляде вопрос: «Можно?». Он не знает, почему Лиа решила спросить или посмотреть так. Она никогда не была тактильной, даже с Минхо. Только в редких случаях Лиа позволяла себе находится в объятиях дольше положенной минуты. В её глазах читалось сожаление, пусть она и не знала Черён лично, всё равно испытывала грусть к умершей от выкидыша девушке. Женщины тоньше чувствуют потери детей, сильнее, чем мужчины. Потому, возможно, как только она узнала о причине смерти, тут же согласилась пойти на похороны. Это была женская печаль. Черён была молодой, здоровой девушкой, могла родить и здорового малыша, но несправедливая Судьба решила по-другому.       Важность пряталась за переплётами книг, пока Джисон плакал, утыкаясь у плечо совершенно незнакомого человека. Лиа ласково гладила его по плечу, ерошила волосы и шептала, что всё обязательно будет хорошо. Хан не отвечал ей, потому что не верил.       Из небольшого радиоприёмника тихонько играла старая радиоволна. Минхо утром забыл его выключить, а сейчас в этом не было смысла. Мелодия компенсировала тягость всевозможных мыслей, разрезая напряжение нотами тоскующего волшебства.       За окном снежное солнце стремилось к концу горизонта, скрываясь за линиями гравитационного притяжения, в крайний раз наблюдало за слезами и разговорами о не важном. Разговоры были в квартире лишь только ради того, чтобы не молчать и не загонять себя в пороку неразборчивого слога ничего неумеющего автора. Который чувства путает и пишет лишь с глаголами, заставляя страдать персонажей от порезанных линий нелинейного повествования.       В восемь вечера, когда Джисон опустошил бутылку самостоятельно, Хёнджин выпил только стопку, а Лиа и Минхо и вовсе не пили, разговоры стали вестись о приятном. Скорбь спряталась в углах, закрывая уши хлопьями пыли. Воспоминания о хорошем цвели тёплыми багровыми цветками шиповника, а ореховые лампочки освещали пространство небольшой кухоньки. Здесь были трагедии после развода, счастье и смех после смены; были разговоры о странном и даже расследования, а сейчас на кухне пахнет персиковым соджу, орешками с беконом и печалью.       Они потихоньку опускали тягости. Переключиться на другие ноты было нужно. Джисон рассказал про свой недавний зачёт; Лиа про то, как сотрудник в компании пролил на неё кофе; Минхо рассказал про фильм, который смотрел, а Хёнджин начал рассказывать про сына и про то, как он упал с велосипеда, сломав ногу, но не успел договорить. В коридоре раздался звук дверного звонка. Волосы встали на руках то ли от неожиданности, то ли от страха. Минхо обернулся, вглядываясь в пустоту.       — Ты кого-то ждёшь? — изогнула бровь Лиа, внимательно посмотрев на Минхо. Джисон положил свою голову ей на плечо, закрывая глаза.       — Нет, я никого не звал, — сомневаясь, поднимался со стула И, — может быть, Хосок пришёл?       — Он бы предупредил, — прохрипел Хёнджин, проглатывая застрявший в глотке орешек.       — Смерть пришла, — засмеялся напившийся Джисон, падая головой на стол.       Лиа осторожно подхватила его, тут же спрашивая, всё ли в порядке. Хан тряхнул головой и тут же стал огурчиком, сказав после ещё одного звонка короткое:       — Надо открыть.       Минхо кивнул, соглашаясь: игнорировать незваного гостя было нельзя. В коридоре призраком плыл натянутый воздух. Забывая посмотреть в глазок, он провернул пару раз ключ, открывая дверь в прекрасное неизвестное, но чётко ощущая, что за железной дверью с небольшими царапинами стоит что-то до одури родное.       — Привет, — прошептал Феликс.       Ворвавшийся в квартиру ветер сбил со лба Минхо чёлку, пробрался дальше, неся эхо голоса потерянного человека, прямиком до ушей Джисона и Хёнджина. Минхо широко раскрыл глаза, не осознавая: перед ним правда или иллюзионный страх? Поражённая тоска озарила гнётом полного непонимания зенки Минхо, когда он начал понимать, кого видит. Феликс натянуто улыбался, создавалось впечатление, словно ему больно это делать. Некогда молодой и вполне здоровый И Феликс, который любил чаи гонять и шутить крайне редко, сейчас выглядел как настоящий старик.       Паучьи морщины сорняковых орхидей, расплылись по лицу уставшими солёными волнами. Глаза потускнели, потеряли свой истинный цвет, как трава по осени. От некогда яркого —Минхо уверен — шоколадного цвета, осталась только тусклость мокрого асфальта. Под глазами — бетонные чёрные кольца, украденные у Нептуна. Губы тонкие, уголки тянутся к заразительной земле. А полупрозрачная щетина блестит красотой серебренных истинно седых волос. Феликс снял шапку, глупо улыбаясь, а Минхо видел, что от копны чёрных, как смол, волос, не осталось даже пары локонов. Алопеция и сияющая лысина — такой итог.       У Минхо сердце неприятно кольнуло от такого внешнего вида. Он ощутил, как ускорился его пульс от страха. Человек, которого он видит перед собой, — тот самый хороший коллега с работы, который пропал несколько недель назад? Минхо не мог думать, он, переступая порог, своей квартиры, крепко обнял Феликса, чувствуя каждой клеточкой своего тела чужие кости.       — Заходи, — тихо проговорил Минхо, впуская пропажу.       В квартире воздух спрятался по комнатам, оставляя свободу тяжёлой духоте. Феликс медленными движениями снял с себя громоздкое пальто и бросил его на пол покойником, шапку положил в рукав прошедших месяцев и, ловя взглядом смятение Минхо, улыбнулся.       Феликс правда постарел. Сверкающая лысина кроилась тьмой под злотом молодых небес. Борода седая, как у Иезекиила. Свитер, связанный косичкой, только сильнее придавал возраста. Минхо молчал. Перед ним стоял не молодой И Феликс, первоклассный хирург, а самый настоящий старик, которого жизнь потаскала по всем урокам, которые только могла выдумать.       — Знаю, что ты хочешь спросить, — аккурат прошептал Феликс, кладя костлявую морщинистую руку на плечо. — Давай позже, за столом?       Минхо не ответил, лишь кивнул, выдыхая шумно через нос. Только плохие вести могли привести этого человека к нему. Человека, которого в тишине своего сердца, он искренне считал мёртвым, но никому не говорил об этом.       Шаги закончились на кухне, когда под гнётом тишины страдающих людей, Джисон громко ахнул, закрывая рот руками, а Хёнджин, кажется, готов был вытащить собственные глаза, чтобы убедиться, то ли он видит.       — Феликс, это ты? — не церемонясь и не подбирая слов, возможно, грубее, чем хотелось, спросил Хёнджин. Пусть голос и был полон решимости, внутренности всё равно дрожали от нежелания верить в происходящие.       Феликс развёл руками в стороны, присаживаясь на свободное место. Он улыбнулся сухими губами, вводя в заблуждения остальных.       Лиа, не зная, кто такой Феликс и почему Минхо дружит со стариком, любезна налила ему воды, чувствуя ошеломлённость остальных. Но Феликс не притронулся к стакану.       Сидя теперь за столом впятером, они молчали. Глазели, рассматривали не из наглости, а из-за потрясения. Казалось, слов не подобрать. Феликс тихонько обсасывал арахис в кляре, руками, на которых были ярко-выраженное витилиго, скрывал свои грехи, прикрывая рот руками, стесняясь того, что в тридцать восемь он лишился зубов, теперь ходил с протезами, которые ему сделали буквально за день в одной стоматологической клиники.       Минхо набрал полные лёгкие воздуха, готовясь задать главный вопрос, забывая про то, что за столом сидит та, которую он обязан оберегать.       Но озвучить собственные мысли он так и не смог. Телефон в гостиной разревелся младенцем, нарушая идиллию тихо работающего радио. Минхо лишь кинул быстрое: «Я отвечу», и удалился. Если разговор с Феликсом можно было оттянуть, он готов сделать абсолютно всё, что дозволено его силам. Преодолевая это небольшое расстояние, Минхо охватила паника: он привёл свою жену, свою пока что бывшую, но до конца жизни любимую жену. Он показал людей, с которыми работает, с которыми работал. Минхо слишком сильно посвятил Лию в эту историю. Ей нельзя знать большего… С ощутимой лихорадкой в руках, он снял трубку, отвечая:       — Алло, И Минхо слушает.       — Минхо, здравствуй, — в голосе женщины он тут же узнал бывшую тёщу.       — Здравствуйте, госпожа Хэсук.       — Пусть Лиа приедет, Эри нездоровится. Температура высокая и тошнит. Я уже вызвала скорую, но она всё мать зовёт.       — Что-то серьёзное? — быстро спрашивал Минхо, готовясь гнать к дочери, забывая про страшную тень в кухне. — Мы сейчас приедем, — встревоженно отвечая, он вспоминал, где у него лежит паспорт.       — Не обижайся, Минхо, но тебя я видеть не хочу. Потом с дочерью повидаешься. Пусть Лиа одна приедет, — она, как всегда, беспроворотна и рубит правду, игнорируя всё вокруг. Минхо оставалось только кивнуть, понимая, что даже если он наведается в квартиру родителей Лии, его не пустят. Оставят за порогом, и чёрт с ним.       — Д-да, конечно, я передам ей.       — Спасибо.       Женщина положила трубку, даже не попрощавшись, отрезая их разговор, как связки голеностопного сустава. Чего греха таить, мать Лии всегда была такой.       Он положил трубку телефона, переводя дыхание и неприятное гложущее чувство внутри. Тёща умела сделать всё, чтобы Минхо себя за минуту почувствовал маленьким мальчиком, которого мама при друзьях ругает. Отвратительные ощущения. Возможно, поэтому он практически никогда не ездил в гости. Если с тестем у него ещё были более-менее нормальные отношения, тёща не приняла его, объясняя это тем, что такой человек не достоин быть отцом детей Лии. И спустя столько лет брака госпожа Хэсук радовалась, доказывая дочери, что она оказалась права. Минхо и правда не подходил ей, раз смел целоваться с другими, а возможно и спать. Он знал, что тёща не верила ему, и доказать он ей не мог. В её глазах он навсегда останется подонком, который изменил жене. В своих же — Минхо совершил ошибку, но сейчас старается её всеми силами исправить.       Разговаривать с тёщей всё равно, что добровольно глотнуть мазута. Минхо тряхнул головой, отпуская мысли в молоко, и вернулся на кухню, в полную тишину, что натянулась тяжестью словесных недосказанностей.       — Лиа, — осторожно позвал её Минхо, аккуратно поправляя кофту, сползающую с её плеч, — Мама Хэсук позвонила, сказала, что Эри плохо стало, она скорую вызвала.       — Что случилась? — на лице Лии расцвёл испуг. Она схватила Минхо за руку, сжимая её крепко, боясь услышать ответ.       — Не знаю, она толком ничего не объяснила, — виновато отвечал он, мягко проводя подушечками пальцев по её ноготкам.       — Боже мой, — тут же отозвалась Лиа, хватая со стола свой Нокиа. Она выбежала в коридор, надевая обувь в спешке.       — Лиа… — вышел вслед за ней Минхо, пытаясь сказать, что он ехать не может, пусть и очень хочет.       — Я знаю, Минхо, она тебе сказала не приезжать?       — Да.       — Всё нормально, я позвоню тебе, когда заберу её домой, тогда приедешь, ладно?       — Позвони мне, когда всё станет ясно, хорошо?       — Позвоню.       Накинув на плечи пальто, Лиа чмокнула Минхо в губы, забирая сумочку, покоящуюся на обувнице, и выскочила в открытый коридор многоквартирных апартов.       Закрыв дверь за любимой, ощущая внутри переживания за дочь, Минхо вспомнил про главную причину сегодняшней трагедии: Феликс. С Эри всё будет хорошо, даже если у неё тошнота из-за температуры, это легко решается метоклопрамидом, например. Эри в надежных руках родителей Лии, да и сама она скоро будет там. А вот у Минхо, сколь бы эгоистично это не звучало, были проблемы похлеще заболевшей дочери.       С ним Смерть в прятки играет, отрезая третье Солнце на западной линии, играет в шахматы и ходит ферзём без разрешения. Игры опасны, другими им уже не быть.       Он вошёл в кухню ровно в тот момент, когда Джисон касался лысины Феликса и, словно набравши в рот воды, спрашивал:       — Что случилось, Ликс?       Лампочки мигали, изображая симулякр, а может быть всё это — истина? Вдруг мир, в котором они живут, — поэзия, написанная страдающим поэтом? Минхо отмахнулся от этих мыслей, не понимая, к чему вдруг словил эти мысли среди того количества космических аномалий, продолжая глазеть на Феликса, так и застывши в дверном проёме.       — Мы с Чонином, — он горько вздохнул, — сбежали, как вы уже могли понять. Оставили всё как есть, думали начать новую жизнь.       Минхо медленно сел на свой стул, не отвлекая от разговоров парней.       — Что произошло? — не унимался Джисон.       — Она нашла меня, — хрипотца в голосе, дрожащие колени отыгрывали акварельную тревогу. Страх цеплялся за рёбра, кусал мягкие ткани, запрещая дышать.       — Она? — вскинул брови Хёнджин.       — Та байка Психов. Она нашла меня, — горькая улыбка украшала печальные уста.       Минхо нерешительно осмотрел присутствующих, замечая уголками глаз потерянность друзей.       — Что случилось, Феликс? — задавая миллионный вопрос, Минхо продолжал смотреть на него. В руках истинный тремор не свойственный для здорового человека, а в некогда тёплой кухне тяжесть метана с примесями урана на постоянной основе. Этот органический недуг — катализатор, ярко пылающих вопросов в пространстве познания истинности трагедии, запутанной, как корни высоких вечно-мёртвых кипарисовых пучин. И даже топкое болото с одноимёнными раскрашенными листьями не есть реализация невольных бед.       Свет падал жёсткими лучами на предметы, кусал за кожу, гоняя мурашки из стороны в сторону. То жаром опаляя мысли, то холодом снимая лапы смерти.       Феликс молчал, смотря на Минхо как на своё единственное спасение. Напряжение било кувалдой по голове, а шаги до стула отплясали чечётку на медном гробу.       — Вы должны поверить мне, парни, — прохрипел Феликс спустя минуту. — Я не спятил.       — Что бы ты ни сказал, мы поверим тебе, — утверждал Хёнджин, смотря ровно в глаза. Надежности ради, Хван был прав. Они готовы поверить во всё, что скажет Ликс.       — Всё началось с простого, — опустив голову к ногам, осмотрев чёрные тёплые брюки в катышках, старик восьмидесяти лет начал свой рассказ: — В квартире были постоянно открыты окна. Я думал их открывал Чонин, поэтому молчал. В Пусане, на удивление, погода была жарче, чем обычно. А Чонин думал, что их открывал я. Когда мы поговорили и поняли, что никто не открывает эти грёбанные окна, мы задумались и стали следить. После разговора всё было нормально, — Феликс взял паузу.       — Я, — осторожно начал Минхо. — Я тоже замечал, что окна сами по себе открыты.       — Это плохо, — вертел из стороны в сторону головой Феликс. — Значит, она уже приходила к тебе.       — Она? — голос Джисона дрожал.       — Она, — вторил Феликс, — я не знаю её имени. Я тоже не верил, пока она не показалась. Это был так жутко — смотреть в отражение в ванной, а за спиной видеть девушку в чёрном платье.       — Ликс, ты уверен, что это была именно она? — Хёнджин стучал пальцами по столу, напрягаясь всем телом. Он вытянулся будто струнка виолончели. Настолько остро, что подойди — убьёт.       — Тупости ради, да, — усмехался тяжело Ликс. — Она всё втирала про какую-то её дочь, что я уехал и предал её. А должен был защищать. После этого она постоянно стала появляться в зеркалах. Я начал думать, что сошёл с ума. А потом Чонин рассказал, что тоже её видит, он думал, что спятил. Мне пришлось объяснить ему, — Феликс сорвался на слезливый шёпоток, — мне правда пришлось…       Джисон, пододвинув свой стул поближе, обнял Феликса.       — После этого в квартире появилась целая стая сколопендр. Они вылазили просто из ниоткуда. А потом умер Чонин, — Ликс заплакал, выпутываясь из объятий Джисона. — Его сбила машина на перекрёстке. Водитель погиб вместе с ним. И прикиньте совпадение… в морге в его желудке нашли блядскую мёртвую сколопендру.       Феликс замолчал на минуту, вытирая слёзы рукавами растянутого свитера. Чувствовать его тоскливую печаль с каждым моментом было невыносимее. Не сдержавшись, Джисон взял со столешницы чистое полотенце с аккуратными цветочными рисунками и передал его Феликсу. Хёнджин молча встал из-за стола, положил руку на плечо, поглаживая. А Минхо набрал стакан холодной воды. Может быть, у них и не получится успокоить истерику Феликса, но они рядом. Готовы поддержать его.       — У меня обнаружили опухоль мозга, — дрожа от боли, спустя пару минут слёз продолжил он. — Я часто всё забываю, практически уже ничего не помню из своей жизни. Я постарел, будто мне не сорок, а восемьдесят. Я думаю, что это всё делает она.       Так отвратительно Минхо не чувствовал себя уже давно. Казалось, что всё только начало налаживаться… Лиа, больница, дружба, и тут опять этот бесконечный цикл вечностных страданий о постоянном и простом. Черён умерла, Феликс умирает, что станет с остальными? Что будет дальше? Смерть, и больше ничего? Минхо с грохотом наркотических переживаний упал на стул, резко схватившись за волосы. Чёртова жизнь! Он чувствовал, как внутри у него хоровод костных прелестей ломает пальцы, душа выворачивается на чёрную изнанку тревожных мыслей.       — Это лечится? — задавал в воздух вопрос Минхо. Сам врач, пусть и психиатр, понимал, что не лечится, но отчего-то надеялся, что Феликс скажет ему обратное. Скажет, что он в ремиссии и всё хорошо. Вот только Ликс тоскливо улыбнулся серыми глазами и голову к ногам опустил. Это не лечится.       — Нет, — опустошённо прошептал Феликс. Улыбка, украшавшая уста, подтолкнула складки кожи к существенным слезам. Потоки разорванных мечт омыли блеклые ланиты.       Минхо видел стеклянный взгляд Хёнджина, чувствовал горечь Джисона. В зимней квартире после похорон важного человека парни были не просто друзьями — они чувствовали себя семьёй. Старой семьёй, с историей и временным колесом в бесконечных снах. Тысячи мыслей сгорали, вместе с их общими трагедиями.       — Если это, то Существо из больницы, для чего ему понадобился ты? — Хёнджин склонил голову, чувствуя, как его собственные ощущения тонут в страхе под крылатыми качелями их неминуемого будущего. От этого места не убежать, не спрятаться. Можно только остаться жить в грязи взвешенных решений и ждать смерть до скорой конечной светлого дня.       — Знал бы я. Один раз я слышал, не уверен, но в голове словно что-то говорило про дочь. Типа дочь в больнице и так далее, — махнув рукой, Феликс растворил своё сердце в стакане с прохладной водой, но так и не сделал глотка.       — В больнице?       — Да.       — У нас ведь не держат детей, да и давно никого нового не было, — закусив губу, парировал Хёнджин.       — Ты серьёзно думаешь, что у какого-то демона будет живая дочь? Она явно говорит про кого-то, что сидит с основания больницы, — размышлял Минхо, попутно смотря в одну точку, сосредотачиваясь на собственных мыслях.       — У нас нет пациента, который числился бы давно.       — Может, Это и не числится, а просто есть.       — Нахрена кому-то держать что-то в этой больнице? — резко ворвался в разговор молчавший до этого Джисон.       — Да не за чем. Это просто один огромный бред, — Хёнджин схватил со стола налитую стопку, опрокинул её в себя, звонко отбивая стекло.       — Но я же болею, Чонин же умер. И врачи умирают. Чёрт, да даже Черён умерла.       — Черён не причём, — Хёнджин медленно откинулся на стенку, сложив руки на груди.       — С чего ты это взял?       — Она умерла дома от естественной для женщины смерти.       — А её расплавившиеся органы — тоже естественно для обычного выкидыша? — Джисон ехидно усмехнувшись, закинул в рот орешек, готовясь запить солёную вкусность крепкостью.       Хёнджин замолчал. Аргументировать высказывания Хана ему было нечем.       Неловкое склизкое молчание потянулось стотысячакрылыми молитвами о насущном бытийном. Холод окутывал свободную кожу рук, кусал за локти не желая отпускать зимующие эмоции. Пламя надежд сгорало под гнётом тихо скатывающихся по щекам слёз. Только огонёк со светом, верный товарищ и настоящий защитник, опустив плечи к полу, светил из-за всех своих возможный ярких сил. Может, он и не сможет скрыть этих людей от того, что ищет их среди мотивов о смертном, но он старается хоть немного защищать их, пока так просто, на кухне ночью за одним столом сидят люди, что оказались в одной беде. В одном омуте, который с каждой секундой времени топит их, утаскивая на дно к остальным загадкам человеческого познания.       И ни одна философия, ни одно учение не в силах объяснить причины возникновения потустороннего, которое, потеряв весь наблюдательный контроль, начало творить настоящий хаус, окутывая причинно-следственные связи в тёмные дыма ядовитых испарений. Отгадывать или находить новые причины всё равно, что схватиться за человека, который топчет личность.       Они не властны над тем, что держит их. Они не в силах справиться с тем, что существует для поддержания мирского равновесия. Разве может существовать только добро? А зло? А размышляя о простом, можно ли обозначить столь банальные слова чёрным и белым цветами, дабы дать окраски? Разве не существует в сие бытийном понимании творения кликаемое — серый цвет. Разве существует только две крайности, от которых люди кидаются под поезда, бросая свои двенадцать шагов?       Стараясь понять и вернуться к обычной жизни, они ввязались в то, что не позволено довольствоваться людям. В Христианстве Бог спустился с небес, за что получил наказание, в ситуации же людской что-то принудительно было спущено или поднято, что теперь не желает отпускать тех, кто попал в лапы неизвестного Божества.       Или это не Божество вовсе, а всего лишь частичка, оторванная от той великой части, которая не должна быть там, где живут люди.       А может быть, игнорирование смерти есть потерянная память? Отрицание и невзаимная любовь?       Во всяком случае, это ещё только предстоит узнать.       — Надо на кладбище сходить, — легко произнёс Джисон.       Слова долетели до каждого молнией, обуздавшей пустоту. В секунду глаза уставились на Хана, взгляд которого выглядел как настоящая аксиома, как точка в конце созвездий. И напряженная обстановка, и тянущееся молчание Квазара в миг лопнуло последней чёрной дырой.       — Ты рехнулся? — спрашивал, но словно утверждал Хёнджин, положив ладони на колени, уперевшись на них. Волосы, рассыпанные кровавым снегом по болтливому асфальту, упали на глаза. Он склонил голову, внимательно осматривая Джисона. — Забыл, что будет, если идти туда?       — Ради неё я готов сходить даже один, — изумрудно утверждал Хан, рассматривая потолок, будто пытаясь найти на нём звёзды.       — Не выдумывай, — вмешался Минхо, — умереть раньше времени решил?       — А что терять-то? — скалился Джисон. Нервозность выдавал его правое веко, что предчувственно дёргалось, когда Хан старался контролировать слова. — Мы один хуй умрём. Как показала практика, — мелодии вспыльчивого смеха ударились о холодные оконные рамы, — даже сбежав от этого, ты всё равно умрёшь. Так какая разница, умереть завтра или через неделю?       — Может быть, есть возможность всё исправить… — стараясь сгладить углы накаляющейся обстановки, прошептал Хёнджин, пряча волосы за ушами.       — Да нихуя уже не исправить, вы не поняли ещё? Посмотрите на Феликса. Что с ним стало?       — Не кипятись. Мы что-нибудь придумаем, — махнул рукой Минхо, ощущая, как начинает закипать. Джисон — молодой придурок, которой не может контролировать абстракцию своих чувств. Минхо тоже не может, но делает это, потому что понимает, что как только он даст волю эмоциям, он тут же потеряет рассудок.       — Да нехуй придумать, Минхо, блять, да как вы понять не можете, а? Сдохнем, и на этом всё, — не сдержав дикаря, отрицая страх, разрешая ему быть здесь и править кричащими мыслями, сорвался Джисон.       — Прекрати орать, Джисон, — тут же постарался осадить его Минхо, только в итоге закричал сам. — Я же ничего не говорил о том, что меня, например, никто не предупредил, когда я устраивался? Никто, блять, а вы могли буквально жизнь мне спасти.       — Я не знал тебя тогда. Даже не видел, — Хан смотрел ровно ему в глаза, продолжая говорить на повышенных тонах. Он пьяный, расстроенный после похорон подруги, увидел Феликса таким… Внутри Джисона расцветает сад мёртвых цветов.       — А тебя кто-нибудь предупреждал?       — Нет, — фыркнул он, отворачиваясь к окну.       — Ну а хули тогда доказывать что-либо? Успокойся, мы что-нибудь придумаем.       — Ты собрался со смертью играть? Вперёд! Дебил херов! Не понял, что идея эта хуёвая?       — А у нас блять выбор есть? Нет, конечно, давай на кладбище сгоняем и просто сдохнем, даже не попытавшись выбраться из этого.       — А мы не пытались? Сколько времени мы потратили на эти ебаные расследования? Сколько, блять? И что толку? Черён умерла, Феликс… Феликс… Нет толка в этом, Минхо!       — А сдаться проще?       — Да, проще!       — Заткнулись оба, — крикнул Хёнджин, вмешиваясь в перепалку неконтролирующих себя людей. — Идти на кладбище — тупо. — Заключил он, читая эмоции на лице каждого.       — Ну конечно, выбор-то у нас есть, — продолжал язвить Джисон.       — Я могу сходить на кладбище, мне всё равно терять нечего, — отрезал Феликс.       Джисон стушевался, заглядывая в тающий мир. Неуверенность охватила его. Умирать самому — плевать. Убивать вот так просто друга — нельзя.       — Нет, — резко ответил он.       — Хан, это не тебе решать. Я умру сегодня-завтра.       — Вот чёрт… — прохрипел Минхо, переводя тему разговора.       — Что? — Хёнджин насторожился, отставляя несчастную конфетку в розовой обёртке, которую он без конца и края держал в руках.       — Вон она, — Минхо ткнул пальцем на дверцу кухонного шкафа, где среди приятного мягкого цвета красовалась чёрная пружинка с сине-зелёными лапками.       — Ебаный рот! — закричал Хван, резко замечая за плечом Джисона ровным счётом эту хитиновую мразь.       — Что за пиздец! — следом прокричал Джисон, соскакивая со стула, прижимаясь к противоположной стене, рядом со столом.       — Отойдите все! — скомандовал Минхо, повторяя за Джисоном.       И только один Феликс как сидел на стуле, ровно напротив хищницы, так и остался. Он чётко понимал, что бежать — смысла нет никакого. Она коварна и решительна, достанет даже из-под земли. Она нашла его, ему от неё не убежать. Поэтому сейчас она сидит, усикам шевелит и ждёт. Отдыхает, искала его — устала.       Парни могли поклясться, что слышали, как звучит её писклявый голосок, словно насмехаясь над ними. Лапки зашевелились в полёте фантазии, насекомое сорвалось с места, убегая прочь, а Феликс заметил, что окно на кухне было открыто. Она услышала их и пришла подтвердить догадки.       Тень из любительской книжки ожила, став настоящим монстром среди трагичного Сеула, медленно умирающей Кореи.       — Что это за хуйня такая! — в крайний раз крикнул Джисон, проваливаясь в пропасть.       Десять минут они сидели молча, отыгрывая в памяти то, как хитиновое равновесие, как прибежало из окна, так в него и удалилось.       — На кладбище пойду я, и точка. — твёрдость Феликса удивляла. — Мне недолго осталось, а у вас, парни, впереди жизнь. Моя жизнь умерла вместе с Чонином, — закончил он спустя двенадцать минут тишины.       Уродливые мысли ломали, и только ещё немного тёплый свет ноябрьского солнца, проникая сквозь стеклянные окна, согревал подушечки пальцев. И, путаясь в тоске произнесённых слов, захлебывался в напряжении сгорающем. Комната медленно погружалась во мрак. Кричать «Помоги!» было бессмысленно ровно настолько, сколько топить переживания в густых облаках.       В детстве казалось, что взрослый мир крутой — так Минхо описывал всё, что видел. Обычная оплата на кассе в небольшом магазинчике представлялась действительно стоящим действием. Минхо, как и все дети, хотел поскорее вырасти, стать тем самым взрослым. Хотел семью, жену и детей. И повзрослев, он всё получил это. Но мог ли он подумать о том, что зайдёт за край обычного людского понимания? И представить не мог. Мама всегда говорила, что чудовищ не существует, но как же она была не права.       И чёрные лужи серебристого снега — пустотная история неправильно кричащих птиц. И как обернётся жизнь, когда цитадели нескончаемых тайн начнут превышать чувственность созерцания гласных событий, пока неизвестно. И эта сверкающая неизвестность — молния среди сонного неба в глухой ночи. Что будет дальше — вопрос, оставшийся без ответа.       Чудовища рождались в пустоте, сказуя о простом. Компания до ночи просидела под лучами медленно умирающего солнца, пока оно окончательно не умерло под гнётом наступающей ночи. Может быть, Луна и хотела защитить ту, в которую была вечность влюблена, транслируя взаимность в виде седых отражений, Мир устроен так, что даже далеко не все Божества могут любить. Божественная полемика — усложнённая вариация имитированных чувств.       После небольшой ссоры, попросив друг у друга прощения, пытаясь отговорить Феликса, к компромиссу так никто и не пришёл. Феликс наотрез отказался от предложения. Он плакал искренне, объясняя, что ему осталось недолго, у него больше нет семьи, а у Минхо есть дочь, а у Хёнджина целых три ребёнка. Джисон ещё успеет встретить ту, что осчастливит его, ту, которую он осчастливит сам. Феликс скоро умрёт, это буквально вопрос времени. И если он прогуляется сквозь кладбищенских могил, пройдёт рядами среди замёрзших трупов под землёй, мало что изменится в его заглушающейся жизни.       Минхо так глупо не чувствовал себя, кажется, никогда. Настолько абсурдно звучали слова из его уст — сходить на кладбище, чтобы найти могилу с той гвоздикой и понять, кому она принадлежит, чтобы уволиться и попробовать спокойно жить. Но он понимал, что это далеко не абсурд, а теперь вполне естественная среда его жизни, и если он не найдёт возможность исправить то, куда попал, выйти из лабиринта вечных смертей он сможет только вперёд ногами.       

63

      Ближе к полуночи гости разошлись, и даже Феликс. Куда он ушёл, забрав с собой полотенце, которым слёзы вытирал? Минхо не мог предполагать, пусть и предлагал остаться, даже приготовил место в гостиной, но Ликс был непоколебим. Харкаясь кровью в белый платок, он отмахнулся, сказав, что ему есть где ночевать. Минхо не стал настаивать. Убегать из тёплого дома в холодную стужу смердящих таинств — личная пытка И Феликса.       Состояние Джисона было на грани повторной истерики, и вот его Минхо точно не мог отпустить. Успокоительные препараты не помогли возбуждённому трагедией состоянию Хана, он стал понурым, но не спокойным. Минхо, поговорив с Хёнджином, предложил остаться. Да, они взрослые люди, но оказавшись в скорби, должны быть рядом. Моральная поддержка сейчас нужна как нельзя кстати, но Джисон отказался, даже несмотря на то, что Хёнджин буквально уговаривал его, объясняя, что так будет лучше. Хан не хотел смущать Минхо, согласился только на то, чтобы переночевать у Хвана. На том и решили.       Захлопнув дверь за друзьями, Минхо погрузился в черепную тишину, ясно ощущая, как быстро гуляет кровь по венам и бурлит в сосудах, превращаясь в пену. Минхо на всякий случай проверил, закрыты ли окна, готов был даже на плёнку сфотографировать, чтобы быть уверенным. Но вместо этого просто запомнил. По рассказам Феликса, эта странность приходит с открытыми окнами. Потому нужно следить за тем, чтобы двери в голову были на замках.       Волнение играло на трубке, в голове стоял шум, а боль ленивыми нотами расстроенных созвездий тянулась по организму страшными волнами бытия. Заглотнув обезболивающее, Минхо смотрел на телефонную трубку, и без конца перебирал мысли: нормально ли позвонить столь поздно, чтобы узнать, в порядке ли Эри? Несмотря на громкие и долгие разговоры с парнями, Минхо не мог выкинуть из головы свою дочь и жену, уехавшую к ней.       Чувствуя внутри сомнения, Минхо не стал сопротивляться отказным мыслям, он взял трубку телефона в руки, быстро набирая номер, который знал наизусть. Гудки тянулись тишиной ожидания…       — Семья И, слушаю?       — Лиа, привет, это Минхо, — быстро проговорил он, садясь на столик.       — О, Минхо, да, привет, — голос сделался мягче, свободнее.       — Прости, что поздно. Не мог не позвонить… м… Как там Эри?       — Знаешь, — она усмехнулась, — в полном порядке.       — Температуру сбили?       — Оказалось… её не было. Мама соврала, потому что не хотела, чтобы я с тобой была. Сейчас Эри спит, обнимая куклу, которую ты подарил.       — Твоя мама как всегда, — усмехался нелепо Минхо.       — Извини, мне жаль, что всё так получилось, — Лиа расстроилась из-за лжи. В столь важный момент для важного ей человека она не смогла быть рядом.       — Всё хорошо, солнце, не переживай. Я твоей маме, в целом, никогда не нравился.       — Всё равно неудобно, что я вот так уехала.       — Ты уехала к Эри, всё нормально, возможно, нам с парнями надо было побыть немного вот так.       — Хорошо, — шепнула она. — Ты как сейчас?       — Нормально, спать собрался.       — Выспись, ладно?       — Ты тоже, любимая, тебе завтра тоже на работу.       — Любимая… – вторила шёпотом Лиа.       — Рано?       — Нет, приятно очень, знаешь. Зови меня так чаще.       — Я рад, — не веря в сказанное, неуверенно, буквально влюблённо прошептал Минхо.       Тишина повисла приятным наслаждением, когда облака, гуляя по пространству небесному, купались в темноте пришедшей ночи, пока заново влюблённые друг в друга души чувствовали себя уютно, как и больше десяти лет назад, в свой первый, нелепый, но дочего искренний поцелуй.       Минхо представлял, как Лиа сидит на полу, как она обычно это делала, крутит в руках витиеватый телефонный провод и просто слушает его дыхания, вспоминая, как это дыхание грело её в холодные, но никогда одинокие ночи.       Сам же он сидел на столике, рядом с ним, тоскливо опустив листочки, спал цветок. Внутри неистовым огнём горело желание — обнять её. Почувствовать запах её волос, нежность кожи… Утонуть в тёплом поцелуе со вкусом мягко-красной помады. Минхо ревнует Лию, но не говорит об этом. Думает, что не имеет права ревновать ту, которую потерял по собственной вине. Даже несмотря на то, что он всеми силами пытается вернуть её. Вернуть семью. Ему не возвратить прошедшие года и не наверстать затускневшее одиночество. Но он может создавать новое, творить то, что так крепко горит в его тоскующей душе.       Минхо услышал, как громко Лиа вздохнула. Ему резко сделалось дурно: вдруг сейчас она скажет, что не готова вернуться к тому, что было. Не готова создавать новое? Тревога сдувала чувства, как ветер сдувал пепел с сигареты крепкого синего Бонда. Минхо напрягся, задержав дыхание.       — Давай ты вернёшься домой, Минхо?       Он глупо улыбнулся, сжимая пальцами телефонный провод. Так глупо и искренне он смотрел на точку на полу, слушая томные вдохи, наполненные волнением. Неужели он достоин этой девушки? За что ему такое счастье, если однажды Минхо по собственному желанию потерял её?       Опустив голову к острым коленкам, хрустя позвонками шеи, он неуклюже проговорил полушепотом:       — Можно?       — Эри скучает по тебе, — всё, что ответила Лиа.       — А ты скучаешь? — отчаянно спросил он, боясь услышать кошмар своей жизни.       Лиа медлила, Минхо ждал. Говорить откровенно по телефону — дело романтиков, они давно выжили из романтики, но отчего-то, оттаивая лёд своих отношений, ярко и с неким унынием растворялись без страха в своих голосах.       — Уходя, я очень хотела тебя поцеловать, — наконец произнесла она, — но подумала, что неправильно целовать тебя при твоих друзьях.       — Не думаю, что они были бы против, — усмехался Минхо, кусая щёку изнутри. Его сердце забилось в тахикардии, он радовался. — Одного «чмока» мне было мало.       — Дурак, — засмеялась звонко Лиа. Её голос обжог перепонки, утопил в тепле и помог приобрести давно забытую заботу.       Минхо взглянул на часы, они давно пробили час ночи. Он знал, что утром Лиа должна быть на работе, решать вопросы с бухгалтерией, а она сидит с ним на проводе, трогая без касания чувства.       — Милая, тебе нужно поспать, — переводя дыхание, заключил он.       — Тебе тоже, — солнечно отвечала Лиа. Минхо думал, что сейчас она улыбается. — Позвони мне завтра, хорошо?       — Обязательно наберу после работы.       — Я буду ждать. Тогда доброй ночи?       — Тёплых снов, Любимая.       — Люблю тебя, — быстро ответила Лиа и тут же сбросила трубку.       Гудки в трубке сыграли влюблённость связанных душ. Минхо положил телефон, медленно моргая, цепляя веками густой воздух. Внутри его тела кислород застрял в каждой клетке тела. Минхо усмехнулся, чувствуя, как тёплые слова лились в сердце его честной истинностью. Он запустил руку себе в волосы, ероша их, продолжая улыбаться ковру на полу.       Оказалось, что счастье действительно кроется в одной женщине, а не в остальном существующем мире.       Минхо выдохнул свободно, чувствуя, что он наконец-то может дышать. Всё было хорошо, а это главное. Ему не было обидно, понимая, что ему солгали, нагло выдёргивая Лию. Он даже был благодарен, что тёща так вовремя решила позвонить. Минхо искренне не хотел впутывать во все дела Лию. Он слишком любит её, чтобы подвергать опасности.       Хорошо, когда налаживается хотя бы один важный аспект в жизни. Минхо принял ванную, лёг в постель и бесконечно думал о том, как вскоре окажется в родных стенах, как на ночь будет целовать Эри в щёчку, желая добрых снов, а Лию нежно обнимать, вдыхая её мягкий запах свободы. Он уснул с чувствами о прекрасном, мечтая поскорее разобраться с работой. Поскорее…       

64

             Во втором часу ночи, когда Минхо видел пятый сон, на всю квартиру раздался дверной звонок. Его разрушительная сила пронеслась по сонному пространству, словно крик Гагары на болоте за кладбищем. Минхо резко распахнул глаза от испуга. Руки упёрлись в постель, когда он подскочил, вглядываясь плывущим взглядом в густую пустоту. Сердце отбивало рёбра со спины, пока он пытался сообразить, что происходит. Морщась темноте, услышав ещё один громкий звон, он поднялся с постели, чувствуя, как тело не готово к столь быстрому пробуждению. Надевая тапочки на босые ноги, ступая по скрипучему полу, Минхо ёжился от страха, но чётко, правда, опираясь на стенку, шёл к двери.       — Какого лешего тут принесло, — бубнил он под нос, включая свет в квартире.       И леший пришёл не один, их было два и оба были в стельку. Джисон и Хёнджин стояли на пороге квартиры Минхо, разговаривая практически внятно, извинялись по тысячу раз за дискомфорт и свои пьяные рожи, но после того, как они разошлись, Джисон предложил выпить, Хёнджин не отказал. А потом Луна, подруга неспешная, закружила их в танце, да настолько, что ключи потеряли, а идти в общежитие к Хану было уже поздно. Вот и вспомнили про ранее сказанное предложение.       Минхо лишь посмеялся, почёсывая макушку своих волос, а после впустил двух бедолаг на диван. Что поделать с ними?       В сонном состоянии он дал им подушки и одеяла, хотя Джисон отказывался и всё твердил, что будет спать как истинный кореец, возможно, немного как бедный, на коврике у порога — этого было бы достаточно. Но хватило только голову на мягкость лебединого пера положить, так тут же все возмущения исчезли с поля зрения, а Хан довольно засопел.       Хёнджин с Минхо перекинулись парами фраз, а после разбрелись по комнатам. Минхо напоследок ещё раз проверил, закрыты ли окна, теперь он играет в непостоянную судьбу, и защищать тех, кто есть рядом с ним, — его долг и бесконечная обязанность.       На душе стало спокойнее от того, что друзья всё-таки остались ночевать в его квартире. Даже несмотря на то, что оба они давно были взрослыми, оставляя их в таком горе, Минхо чувствовал смятение. Возможно, в нём играли отцовские чувства, а может быть, он боялся потерять и их. Вдруг лицо Феликса всплыло в сознании. Сколько ему осталось, знает только сам Бог Смерти или его помощники. Жизнь порой несправедлива к тем, кто искренне влюблён в неё.       

65

      Утром, собираясь под постоянные возгласы Джисона «У меня башка сейчас лопнет», Минхо с Хёнджином медленно тянули чашки ароматного кофе. Утро напоминало медицинское студенческое общежитие, а не квартиру. Приятная ностальгия укутала в свои объятия и выкинула голым на мороз, оказавшись в машине, вспоминая, куда они едут и зачем. На работу, безусловно, но там будет Феликс, который один пойдёт искать могилу с гвоздикой.       Минхо вёл машину чётко по накатанной колее, эту дорогу давно никто не чистил. Мысленно он ругался на службы по уборке снега, но старался держать себя в норме, слушая приятное кантри из магнитолы автомобиля. Сам не понимал, почему выбирал именно эту волну, хотя тут и песни похожие звучали, будто одна и та же, но разные. «Это же кантри», — подумал Минхо, забывая про то, что песни данного жанра слишком похожи друг на друга.       Хёнджин звонил по дороге Феликсу, но его номер был недоступен. Сложилось впечатление, что у Ликса нет сотового телефона, по крайней мере вчера за весь вечер он так и не достал его. Может, и вправду не было.       Снег колесил среди седых отражений грустных зелёных иголок сосны, когда шины машины не торопясь вгрызались в заледеневший асфальт. За лобовым стеклом мир казался толще, чем он есть, может быть, безопаснее, но коварнее, готовясь в любую минуту времени схватить за щиколотки, чтобы утащить под кровать к монстрам из-под одеяла.       Дети боятся монстров из-под одеяла, потому что родители говорили, что чудища обязательно утащат их в свои мира нескончаемой боли. Но как быть, если монстры давно знакомы?       Минхо перекидывается с Хёнджином парой фраз, продолжая помнить о Лие. Вечером он планирует приехать домой с цветами и вкусной едой, чтобы за семейным столом обсудить все волнующие моменты. Разговаривать по телефону о том, чтобы вернуться в семью, — несерьёзно и довольно по-детски. Раз они решили играть во взрослые игры, значит и правила должны быть соответствующие.       Пока Джисон тихо спал на заднем сидение, взяв полную смену только ради одного, Минхо думал о том, чтобы предложить Хану снимать его квартиру. Джисону он доверяет и цену может сделать символическую, просто чтобы квартира не пустовала. Идея хорошая, за утренним чаем нужно будет обсудить.       В здании регистратуры было приятно тепло. Погода была ужасной, а потому, продрогнув до самых склизких костей, Минхо слегка дрожал, ощущая мурашки на лопатках. Теперь на посте медсестры стояла не рыжеволосая красавица с какой-нибудь вкусностью, которую она купила по дороге на работу, а другая девушка, которую раньше Минхо не видел. Она вежливо улыбнулась, кивая головой. Чёрные волосы аккуратно собраны в хвост, на голове чепчик, а чёрная, ничем не примечательная униформа, идеально выглажена. Глаза девушки блеснули словно ехидством, заманивая своей густотой. Кажется, Минхо никогда не видел настолько глубоко-синего оттенка глаз. Будто в итоговую фотографию после ретуши чёрной тушью добавили синего оттенка, чтобы сделать акцент.       Только Хёнджин насторожился при виде неё. Они молча взяли каждый свои ключи от кабинета, Джисон увязался за ними, оправдывая себя тем, что его смена начинается в девять.       Поднимаясь по лестнице, Минхо спиной чувствовал тревогу Хёнджина. Взгляд выдавал с потрохами все его мысли. Хван был напуган, и почему — Минхо не понимал.       — Что-то случилось? ‐ тут же задавал вопрос он, оказавшись в своём кабинете.       Хёнджин плюхнулся на стол, проговорив томное:       — Ага, мёртвая ожила.       — Опять? — слишком громко воскликнул Джисон. — Никого же не было столько времени.       — Может, из-за смерти Черён? — предполагал Хёнджин, смотря на закрытые оконные жалюзи.       — Как её звали?       — Чхвэ Мунён, — Хван сел ровнее, вспоминая эту историю, — была пациенткой в девяносто восьмом. В подростковом возрасте была сильная алкогольная зависимость, в двадцать появилась снова, положили к нам. Вроде как должна была выходить, но тут, ни с того ни с сего, просто крадёт нож из столовой и вспарывает себе брюхо в здании регистратуры.       — Ёпта… — морщился Джисон, закрывая рот рукой, чтобы утреннее похмелье не окрасило пол краской вчерашнего ужина.       — Что на это Сколо сказала?       — Ничего, Мунён похоронили, дело замяли. Но кроваво было пиздец. Я тогда на вечерний осмотр перед концом рабочего дня пошёл. Спускаюсь по лестнице и вижу это, — Хёнджин вскинул руками, парадируя взрыв, — кишка висит с небольшой дырки, пол заливается кровью, Мунён захлёбывается собственной кровью, а медсестра на посте кричит от ужаса.       — Что стало с той медсестрой?       — Это была Омджи.       — Та самая Омджи?       — Да, которая тоже давно мертва.       Минхо закусил губу. Снова Психи, снова мёртвые гуляют по больнице, а он и предложить не может почему. Они не высовывались, если и проворачивали какие-то свои дела, то только дома, там, где Психи точно не найдут их. Но тогда почему мёртвая пациентка резко стала медсестрой с ехидной улыбкой?       Что-то не вяжется, сомнения закручиваются в безумном бедствии, не разрешая даже посмеются с происходящей ситуации.       

66

             Феликс много не рассказал коллегам, сидя за одним столом. Не рассказал того, что Чонина убил он, бесщадной толкнув под машину; что рак у него не мозга, а ВИЧ, который он подхватил, оттрахав придорожную шлюху, а постарел он, потому что искупался в отбеливателе. Кожа иссохла, стала грубой, по всему телу появились ожоги, похожие на старческую кожную вуаль. Но сделал он это всё не по своему желанию, не по своей вине. Феликс не соврал в одном: Она правда приходила за ним, правда угрожала, но он не слушал. Феликс думал, что свихнулся, но осознал действительность, когда толкнул Чонина под машину. Всё выглядело невинно, словно никто ничего не заметил, а парень сам шагнул на красный свет. Водитель старого грузовичка с булками хлеба размазал тело Чонина по дороге. Феликс наблюдал за тем, как голова его любимого человека катится со скоростью в кусты, пока тело оставляет одну огромную кровавую кляксу на седом асфальте. Феликсу хотелось кричать, реветь и броситься к тому, что осталось от Чонина, но всё, что он мог — стоять и смотреть. Тело парализовало, будто нога, ступившая в ил. Феликс слышал, как на корке его черепа колышутся слова и бесконечный шёпот течёт через кровь в уши. Это всё сделало то Существо, в которое он не верил.       После этого, буквально спустя пару дней после похорон, закрывшись в квартире, собирая вещи и покупая билет в Японию, Феликс разбил все зеркала в квартире. Он был убит горем и ничего поделать не мог. Ему хотелось бежать как можно дальше, как можно скорее. Жить желалось неистово. Но буквально этой же ночью его тело, пока он спал, самостоятельно отправилась в район красных фонарей, нашло там самую марамойную женщину и сделало с ней такие вещи… Феликс проснулся, будучи же в процессе. Он от первого лица наблюдал за тем, как собственный член погружается в небритую, гнойную вагину. Но только опять: он ничего не мог сделать.       И сцена в ванной, которую он разыграл сам для себя, тоже не принадлежала ему. За него всё это сделала та, в которую он продолжал не верить.       И только после того, как умер Чонин, билеты в Японию он потерял, понимая, что с ним что-то происходит, Феликс обратился в больницу, где у него обнаружили вирус иммунодефицита человека — ВИЧ; а кожа превратилась в помятое полотно, он понял — сопротивляться бесполезно. За месяц от статного мужчины не осталось и следа. Феликс посидел за нервами и событиями происходящие в его жизни. Он договорился с Ней, он привёл Её в квартиру к Минхо, так удачно попав на всех коллег.       А ночью…       Ночью Феликс разрыл медленно замерзающую могилу Черён и сожрал её лицо. Только веки оставил, не смог в глаза покойной смотреть.       Это была не его прихоть, это делала Она, обещая отпустить его после того, как Феликс накормит её. Это и случилось.       Сидя на мягком изрезанном теле молодой девушки, Феликс ронял слёзы на её изуродованное лицо, кусая губы, замёрзшими руками вытирая капли остаточной крови, он надрывал голос, пока наблюдавшие за ним вороны медленно молчали. Он был готов убить себя, но она не позволяла ему это сделать. Контроль над телом отпустила, но убить — не позволила. Феликс зарыл могилу обратно, поскорее, пока не расцвело, и ушёл с кладбища прочь, даже не оборачиваясь. Снегом умыл кровь с лица, ощущая неимоверную тяжесть за совершённые действия. Он чувствовал себя стаканом: наполовину полон, наполовину пуст. И пустота — вакуум. Феликс одновременно чувствует все чувства мира, рыдая на сырой могиле, но в этот же момент он максимально пуст.       Шагая пешком с одного конца Сеула в другой, он всё крутил в голове свою жизнь. Эту беспомощную нить, тянущуюся как заусенец на среднем пальце. Феликс пришёл на кладбище «Белой Гвоздики» со стороны леса пролез в дырявый деревянный забор и шёл будто по накатанной, словно знал, куда идти. Сколопендра давно была над ним не властна. Здесь, в стенах этого здания, она могла только нашёптывать и причитать, но управлять телом не могла. Поэтому Феликс выдохнул свободной грудью, чувствуя, что в его костях больше нет этих щекотливых лапок. Он мог взять в руки нож и вскрыть себе глотку, мог разбить собственную голову о любой гранитовый камень или прыгнуть со склепа на деревянный крест — он мог умереть так, как пожелает. Но вместо этого он нашёл могилу. Могилу с гвоздиками.       Бродя среди заваленных сугробами могил, он то и дело цеплялся пальцами за знакомые имена, роняя слёзы замерзать. Феликс задыхался. Паническая атака наступала на пятки, хватала за босые ноги, а редкие камушки, что не успели утопнуть в снежной пучине потерянности, резали кожу стоп. Он обессиленный тяжестью своей неистовой ноши, шёл к конкретной могиле, держа в руках иссохшие красные розы, которые успел забрать с чужой могилы. Штаны вымокли, пальцы на ногах постепенно чернели, а Феликс мечтал, как окажется на уже известной ему могиле, напишет в своём дневнике правду и умрёт тихой смертью среди хвойного тёплого леса. Снег скроет его тело, сосны заберут его печаль, а сам он обретёт покой на небесах. Нежно поцелует Чонина, зная, что тот обязательно его простит. Наверняка уже простил. Вина далеко была не Феликса в том, что произошло.       Под звуки мелодичной шкатулки и шепот листвы он нашёл то, что искал. Остановился на окраине кладбища напротив заваленной могилы. Только на белом тюле этой трагичности лежала одна яркая, отвратительно не подходящая этому месту роза. Феликс даже знал, кто её принёс, кто приносил на эту могилу цветы. Но промолчал. Падая на колени, рассматривал, как в правом углу выше фамилии, игнорируя фотографию, цвели бесконечно мёртвые гвоздики.       Изредка пролетающие птицы приторно громко кричали над седой головой. Феликс нашёл её — могилу, причину бед и вечностных страданий. Серая, ужасно обычная гранитовая стена глядела на него с презрением: неужели она имела вес над этим медленно умирающим человеком? Имела, ещё какой, и имя с фамилией — тому доказательство.       Феликс сел на ноги в корейском манере, достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и мягкий карандаш, принялся записывать всё, что успели ему нашептать Мёртвые души, запечатанные в этой могиле. Он писал быстро, но тщательно вырисовывал каждую буковку, делал сноски, оставлял пометки, пока девушки-сёстры с разбитыми головами с вырванными языками шипели, рассказывая ему истинную историю. Они представились как сёстры Шин.       Уже кровавыми пальцами он дописывал свой рассказ, оставляя небольшие капли на крахмальной бумаге. Рассказ вышел длинным, трагичным и, как всегда, жестоким для людского понимания. В шесть утра, когда солнце стало лениво окрашивать кладбище первыми лучами рассвета, появились люди — умершие когда-то в этой больнице. Феликс, обернувшись, смотрел на их макушки, освещённые солнечным светом, на их до одури печальные глаза, молящих о помощи. Среди них Феликс увидел Чонина, он держал свою голову на руке и улыбался остатками губ. Заметил и Черён, которая всё-таки открыла глаза.       — Простите меня… — хрипло прошептал он.       Подрываясь со своего места, что успело растаять под теплом его ног, Феликс, вцепившись в блокнот, рванул в сторону здания регистратуры, что было мочи. Люди — призраки, стоявшие у могил, оборачивались вслед за Феликсом. Хватались взглядом за его затылок, роняя слёзы. Они хотели быть спасёнными.       Тёплый солнечный свет проводил Феликса с кладбища, укрывал, пока он ломал замок в стеклянной двери здания регистратуры, защищал, пока в кабинете Минхо он прятал блокнот за семью печатями крассолианской правды — кровь, смешанная со слезами человека, узнавшего правду. Никогда и никто из несуществующих существ не сможет открыть этот блокнот. Только человек. Только живой. Феликс написал подробный план, как вынести книгу так, чтобы никто не заметил, написал прощальное письмо и, выйдя на улицу, ощущая вселенскую боль в своём теле, подошёл всё к той же дыре в заборе. Он не колебался, поступал чётко. Острый сук вошёл точно в глотку, вышел ровно так, как и оказался там. Феликс видел Тварь, что изводилась за забором, она кричала, билась в сумасшедших конвульсиях, но Ликс не слышал её. Он, захлёбываясь кровью, вылез за забор, прошёл мимо неё и, пройдя пару метров, упал мёртвым телом под гигантской сосной. Провалившись под снег, закрывая замерзающие от слёз глаза, Феликс чувствовал, как медленно, но верно тепло покидало его тело. Наконец-то И Феликс обрёл долгожданную свободу. И под пение ангелов, под крики плачущих птиц Сосна, сломав собственную ветку, накрыла тело, скрывая от лживой правды. Феликс мёртв, но он сделал всё, что было в его силах, сделал всё, чтобы те, кто сейчас пьют кофе за столом в тёплой квартире, собираясь на работу, смогли найти ответы, прочесть их и выжить. А Феликс? История Феликса на этом заканчивается. Закончилась так, как и началась: он трус, сбежавший от проблем, ставший самым сильным человеком.       

67

      — Ну так что думаете, откуда ей взяться? — глотая крепкий чай в продрогшем кабинете, Джисон вальяжно развалился на стуле, держа в руках горячую чашку. В его мыслях ещё купались реки скорби, печаль никуда не ушла, разве тише стала.       Минхо, сидя за столом, лениво кусал практически засохший шоколадный рулет, который ещё покупала Черён. Хёнджин пусть и выглядел свежее всех, внутри себя он так не ощущал. Молча опуская ситуацию, они старались не вспоминать про то, что буквально вчера были на похоронах, а сегодня уже сидят на работе. Им нужно делать вид, что всё в порядке, всё так, как должно было быть. Но эта грустная тоска сидит на сердце, напоминая, что прошло слишком мало времени для того, чтобы проститься с воспоминаниями. Как вообще возможно забыть про человека, который ещё недавно сидел рядом, разговаривал и делился мечтами? Внутри грозы играют с дождливыми ливнями, но приходятся терпеть, потому что терпение — единственное, что есть на данный момент.       За окном всё также летают пушистые хлопья снега, которые невидно из кабинета Минхо. Жалюзи, как всегда, закрыты и только тёплый свет от настольной лампы, где замёрзшие души купались в его сливочных лучах, спасал. Каждый погрузился в свои размышления. Разговаривать не хотелось, молчание ценилось больше. Язык словно онемел от мороза да к нёбу прилип. Изредка горячий чай размораживал на несколько секунд его, но тут же замораживал обратно. По телу гуляли лесные мурашки, в волосах прятались неозвученные мысли, а тишина всё не могла закончится.       Минхо лениво возил подушечками пальцев по кружке, ощущая перепад температуры от холодного к горячему и без конца думал о Психах. С чего бы им явится сюда после смерти Черён? Она умерла дома. Вопросы были, ответы на них отсутствовали. Минхо ощущал себя маленьким мальчиком, что впервые взял в руки отцовский молоток. Система понятная, вещь простая, но вариаций исхода событий такое количество, что даже в шахматах ходов меньше. Здесь так же. Есть теории, догадки, предположения и смешавшееся воедино пятно, но итога, который бы мог описать и объяснить нет. Так и сидят коллеги, размышляя, прикидывая, составляя эту игру, кликаемую пятнашки. Все тайны общества — загадки, игра в пятнашки на тонкой деревянной доске — утомляет.       В коридоре сегодня особо шумно. Шаг, второй и третий разносятся за дверью, Минхо моргает, медленно сдерживая зевоту, прислушивается, но отпускает мысли в молоко. Думать о том, кто там ходит у него нет сил, пусть и настроение достаточно хорошее. Он поднимает взгляд на Джисона того ещё похмелье за лопатки держит, Хёнджин разглядывает жалюзи. Чего он там ищет непонятно, но Минхо почему-то думает про пыль. В кабинете летают пушинки божьего творения — ороговевшая кожа, частички волос, мусор перетёртый в порошок. Думается ещё, что обязательно чей-нибудь прах, и мысли таковые не отбросить. Больница странная, и будто бы здесь может быть буквально всё. Погружаясь в дела, вспоминая про список, Минхо мысленно продолжает составлять пункты на этот день, как вдруг за дверью раздались буквально громкие шаги. Настолько, словно удар того самого молотка из отцовского гаража, свалился на пальцы ног со страшной силой неуклюжести ребёнка.       Минхо поднимает свой взгляд, когда кувалда тяжёлых костей начинает долбить по деревянной двери. Несчастные два удара, простые и вольно быстрые, но ощущающиеся как настоящее последнее забвение.       Минхо оглядывает коллег, которые, по ощущению, тоже столь неожиданно испуганы, немного ошарашены, возможно. Глотая быстро свой медленно остывающий чай, Минхо, не думая ни разу, кричит быстрое:       — Входите! — и отбивает дном чашки стол.       В мысли не закрались сомнения, что это может быть Сколо или кто выше, учитывая последние события. И чайные принадлежности так и остались лежать на своих законных местах, пока Джисон громко сёрбал чаем.       Дверь взвизгнула со скрипом, открылась словно гроб. Резкий звук похожий на летучую мышь оглушил. Минхо невольно сощурился, отводя голову в сторону. На мгновение возникло чувство, словно ему в голову вбивают длинный гвоздь. Лоботомия двадцатых годов и вся прекрасность в одном флаконе радости. Он вновь смотрит в дверной проём и, не успевая сообразить и сопоставить что к чему, медленно открывает рот, не веря своим глазам.       На пороге стоял Чанбин. Чёрные волосы с засохшими реками крови плыли по треснувшему черепу, как иголки по толстым венам. Позвонок, торчащий из сломанной шеи, игриво привлекал к себе внимание, напоминая, как именно погиб стоящий перед ними живой человек. Порванные ткани плоти колыхались на лёгком ветру, что возник из-за открывания двери. Ноги кривые, кровоточащие, скрученные. Чанбин стоял практически на костях. Про руки и говорить тошно — перекрученные, пальцы болтаются на сухожилиях — ужас возникшей ночи.       Изо рта вываливались обрывки фраз. Смазанные, как первая зимняя кровь. Слюни текли по губам, когда Чанбин самостоятельно перешагнул порог кабинета.       И в это же мгновение, когда дверь за ним молниеносно захлопнулась, Чанбин стал прежним. Обычный человек всё с теми же добрыми, но пустыми глазами, субтильного телосложения и крупными кругами под глазами. С редкими волосами, но доброй улыбкой. Чанбин стоял в костюме, в котором его похоронили, руки держа в замке, рот открыл, чтобы что-то сказать, но Джисон опередил его, крикнув быстро-испуганное:       — Ёбаный в рот!       И тут же подорвавшись со стула, встал за спину Минхо, прижимаясь к белой стене. Затылок! Единственное, что сейчас особо важно — затылок. Джисон схватился за свой, ощущая потные ладошки, посмотрел на Хёнджина, ошарашенного больше, чем он, на Минхо, и застыл, боясь пошевелиться.       У Хёнджина перед глазами всплыла картинка того, как Юджу срезала уши Со Чанбина, жевала сладко их, ухмыляясь, а Минхо рассматривал живого, но мёртвого человека, в голове крутились обрывки смерти, похорон и осложнений после событий в морге. Он взялся рукой за халат, сильно сжимая ткань, хрустевшую меж его пальцев, не церемонясь и не подбирая слов, он произнёс:       — Ты чего пришёл? — твёрдость его голоса — небывалая уверенность, которой сейчас настолько сильно не хватало.       Чанбин невольно улыбнулся одними уголками глаз, переступая с ноги на ногу, неловко голову к полу опустил, пытаясь слова с извинениями подобрать. Но на ум ничего не шло.       — Я по делу пришёл, доктор И, — слишком любезно и в столь стиле некогда живого Чанбина произнёс мёртвый человек. Минхо даже не по себе сделалось. Внимание привлекли мурашки, медленно гонящие волну по рукам, перемещаясь на шею.       — Какое дело у тебя ко мне, Чанбин? — всё столь же твёрдо продолжал Минхо. Свою вину за грубость он положил на пол и придавил её ножкой стула, пока что эта никчёмная частичка сознания ни к чему хорошему не приведёт.       Но Псих уже не ответил. Он лишь повторно много раз кивнул, будто разминая шею, а после приоткрыл дверь в коридор.       Казалось, потрясений на сегодня достаточно, но нет, это был далеко не конец этой поэзии. Скрип петель пусть и пытался разбудить, проявить достаточно силы для того, чтобы привести в сознание людей, у него не вышло. Минхо, стоя, наблюдал за тем, как дверь медленно отворилась и как в неё вошёл никто иной, как И Феликс. Прежний, ещё здоровый Феликс. С яркой улыбкой на устах, с ухоженными волосами и светлой кожей. Это был облик того Феликса, которого последний раз видел Минхо.       На сердце разразился пожар. Сопоставляя вчерашний день и сегодняшний, Минхо пытался понять, а то, что сейчас происходит, — взаправду? Или он всё ещё спит крепким и беспокойным сном. Хотелось ущипнуть себя, но он сдержался.       Феликс, продолжая улыбаться, прошёл в кабинет и сел на свободный стул, на которым до этого сидел Джисон, пока Чанбин оставался в дверях.       — Что случилось, Феликс? — растерявшийся в сомнениях, но уверенно задававший вопрос Минхо, сам опустился на стул.       — Времени нет, Минхо, — был твёрд Феликс. — Моё тело лежит за кладбищем под сосной. Через две недели меня найдут, но вы пока ничего знать не должны. Я пришёл помочь и лучше нам поторопиться, пока меня не заметили.       Напряжение вспыхнуло в воздухе атомными соединениями. Минхо напрягся всем телом, вникая в слова бывшего коллеги. Хёнджин так и остался стоять за спиной Минхо, пока Джисон уселся на стул.       — Что происходит?       Голову кружило от происходящих событий. Минхо желалось встать и окно открыть нараспашку, чтобы вдохнуть хотя бы каплю свежего морозного воздуха. Лёгкие сковал страх и ненависть к своей же слабости. Паника — царица сегодняшнего утра, иначе — необъятная пустота, чарующая бескрайнее пространство.       — В конверте, что лежит у тебя в столе, всё подробно расписано. Я написал то, что мне удалось узнать, как дальше поступать вполне понятно, осталось только…       — Что только?       — Документы Пака у тебя?       Минхо задумался, продолжая рассматривать красивого, молодого парня. Не ту оболочку старости, которую он видел вчера. Документы Пака… Кажется, они стоят в прихожей в коридоре. Минхо тогда всё рвался выкинуть их, но руки так и не дошли. Он забыл про них, убрал в шкаф и не вспоминал больше. А зачем ему? Два месяца уже прошло.       Вдыхая тусклый воздух, слишком влажный для сегодняшних размышлений, Минхо отвечал:       — У меня.       Феликс кивнул, словно с облегчением.       — Это хорошо. Тебе нужно будет найти его блокнот, тот самый блокнот. Найти восемьдесят седьмую страницу и прочитать первый абзац. Только первый, там всё сказано. Там всё расписано максимально понятно.       — А что делать-то с этим?       — Письмо, — вторил Феликс. — В твоём столе лежит письмо от меня. Я написал его, пока был жив. Там всё подробно написано. Забери его сегодня домой, прочти и сделай то, что там написано. Тянуть больше нельзя.       — Я ничего не понимаю, — вмешался в разговор Хёнджин. — Для чего всё это делать?       — Хёнджин, — мягко прошептал Феликс, — история подходит к концу, нужно довести всё до ума. Я умер, я знаю, каково быть тут. Вы живы. Вам нужно остаться живыми.       — Почему ты умер? — забывая про темы обсуждаемые, хриплым голосом спросил Джисон. В его глазах горела печаль.       — Я сам себя убил.       — Почему?       — У меня ВИЧ, я убил своего любимого человека, совершил множество нехороших вещей, но я сделал всё, чтобы вы жили спокойно.       — Ты же говорил…       — Я врал. Я не мог сказать правду. Она не позволяла.       — Феликс… — негромко произнёс Хёнджин.       — Заберите конверт и блокнот, прочтите его. Сделайте всё, что написано. Помните про документы Пака. Мне нужно идти.       — Феликс, нужно больше конкретики, — попытался остановить его Минхо.       — Знаешь, почему Психи любят затылки?       — Почему? — Минхо не понял вопрос, но задавал свой собственный.       — Потому что клиновидная кость похожа на мотылька.       — Мотылька?       — Мне нужно идти. Если она заметит, мне хуже будет.       — Кто «Она», Феликс?       — В документах всё есть, читайте.       И, подорвавшись с места, Феликс быстро кивнул Чанбину, тот открыл дверь и выпустил его, сам же остался в кабинете. Минхо по-недоброму покосился на него, пытаясь разузнать причину.       — Я видел медсестру Черён, — хрипло заголосил Чанбин, понимая, что от него ждут. Комната молчала, пока что в этой немой тишине бился только голос мертвеца. О стены, о предметы, о разбившиеся воспоминания. — Она тоже заперта тут. И Доктор Феликс теперь тоже.       — Почему? — расстроено задавал вопрос Джисон.       — Потому что все, кто тут работали или работают, остаются на этом кладбище. Выйти нельзя. Души гниют, страдают. Ненависть растёт и поэтому начинают убивать. Из-за обиды.       — Мы живы, а вас неправильно убили?       — Типа того. Я тоже не хотел умирать. Место заставило. Я хотел вылечиться и, может быть, попробовать играть. Снова.       — Если я могу что-то сделать для тебя? — осторожно, выражая сочувствие, чувствую тоску колкую на сердце, Минхо закусил губу.       — Сделайте всё, что написал Феликс, если однажды я выйду отсюда, я приду к вам чёрным котом.       — Я не подведу, Чанбин, — обещал Минхо. Практически клялся. Он и сам не понимал толком, почему хочет помочь мёртвому человеку, почему так настроен серьёзно, для него это что-то значило, но что — он не понимал.       Чанбин кивнул и вышел прочь. И стоило ему только переступить порог кабинета, как тут же шея снова сломана, а тело превратилось в то, что в последний раз видел Хёнджин. Ему тут же сделалось плохо от вида. Он вспомнил кровь и мясо, тело и синюшность света в морге. Живот скрутило в спазме, Хёнджин скатился вниз по стенке, чувствуя, как сознание покидает его.       Минхо с Джисоном, наблюдавшие за картиной быстро исчезающей, даже не заметили состояние Хёнджина. И спустя секунду, как дверь закрылась, Хван полетел на пол с грохотом весенней грозы.       — Эй, ты чего? — резко оборачиваясь, громко произнося, испугался Минхо.       

68

      Сознание Хёнджин потерял из-за испуга. Пусть он и врач, картина, что потрясла его, до сих пор светила перед глазами, как яркий свет фонарей перед оленем на дороге. Рвотные позывы сами набросились на него, как стервятники на тухлятину. Лёжа на кушетке, рассматривая выключенные лампы на потолке, Хёнджин думал о жизни. О мёртвой жизни. Сколько он тут уже? Столетия — так ощущалось. По факту чуть больше пары лет. Но чувства стояли такие, будто бы Хёнджин скрывает что-то. От себя в первую очередь. Лицо Чанбина — перекошенный ужас тёмной ночи со срезанными частями, со сломанной шеей и еле как прямыми конечностями — таким его запомнил Хёнджин. Внутри росли посевы тревоги, стоило ему вспомнить, а после и вовсе увидеть его…       В ушах стоял шум. Хван не слышал того, что происходило вокруг. Только собственные тонущие в иле мысли и постоянно шептание играли на задворках. Грудь жгло, как при инфаркте, испугавшись, боль стала сильнее, Хёнджин вновь опустив свои тяжёлые веки, смочил сухие глаза слезами, что появились по той же причине. Подушечки пальцев слегка дрожали. Тремор ощущался жалящей осой и поделать с этим ничего было нельзя. Облизнув губы, Хёнджин вновь попытался открыть глаза, на этот раз успешно. Стекловидное тело больше не пыталось вытечь, а ресницы не пытались лезть под кожу век. Вздохнув, кажется, со вселенской усталостью, он сел на кушетку, упираясь на неё руками. Голова не поднималась. Мышцы шеи были настолько слабы, что Хёнджин забыл название каждой. Думать не было желания, двигаться тоже. Единственное, что сейчас заполонило мозги, — побег. Хёнджин хочет бежать отсюда как можно дальше, как можно скорее, но сил нет даже на то, чтобы снова моргнуть. Капли слёз, защищающие глаза, неистово падали на пол, разбиваясь вдребезги.       Ещё раз вздохнув плечами, Хёнджин всё же смог осмотреть кабинет, в котором никого не было и со стола давно всё было убрано. Тёплый свет опоясал всю комнату, стараясь достать до каждого угла, жаль, не получалось. Но он старался, без устали старался. Жалюзи пропускали пасмурные лучи, оставляя на полу лёгкие полоски. В кабинете пахло сыростью и чаем. Хёнджин поправил свои выпутавшиеся из основного пучка волосы, скинул резинку на пол. Из шкафа достал небольшой пушистый плед и, вновь рухнув на неудобную, скрипучую фальцетом кушетку, накрыл своё замерзающее тело и, закрыв на минуту глаза, тут же уснул, забывая про то, что он на работе. Сон огрел обухом по голове, сопротивляться ему было бесполезно. И мысли наконец заглохли, стоило укрыться теплом. Хёнджин уснул, скорее, умер, чем заснул. Конечности обмякли, волосы растеклись реками Иордана по кожаной подушечке от кушетки. Чувства замёрзли, и тишина окунула в горячий снег Хёнджина с головой.       

69

             Чувствуя тревогу под сердцем, Минхо на панике бежит в сторону блока А1 говорить Джисону, что пора собираться. Нужно срочно уезжать.       Пока Хёнджин лежал в тёплом, но беспокойном сне, а Хан сидел смирно в своём блоке, Минхо делал обход и, только вернувшись с него, проходя мимо всё той же жуткой медсестры, увидел, как в здание регистратуры вошли люди в медицинском обмундировании, с пакетами и респираторными масками на лицах. Не хватало только того, чтобы их лица были скрыты под полиэтиленовыми костюмами и тогда беды точно можно было бы не миновать. Живые показали удостоверения, и главный среди них попросил вызвать Сколо. На чемоданчиках Минхо заметил неприметную, но во весь голос кричащую «ССЮК — Санитарная Служба Южной Кореи». Всё сразу стало на свои места.       Рядом с сотрудниками Санитарной службы Минхо узнал знакомых полицейских из полицейского агентства, пусть и видел их один раз, запомнить такие серьёзные лица выдалось простым решением. Лица их насупившиеся, уставшие, словно до этого момента они пару суток не спали, возможно, больше. Стоя рядом с цветком, название которого Минхо так и не мог вспомнить, держа в руках кофейный блокнот, он подслушивал, делая вид, что занят работой.       Спустя десять секунд после того, как люди в белом появились в здании, а мёртвая убежала звать Сколо, Минхо услышал стук грозных каблуков о гранитовый пол, намереваясь его разнести в дребезги. Стоя под лестницей, укромной и скромной, Минхо наблюдал. Сколо изначально была в бешенстве и встретила ССЮК не особо приветливо. Директрису вежливо попросили показать подвальные помещения и остальные блоки. И пока они были в подвале регистратуры, несколько людей отправились подгонять машины к блокам. Они забирают пациентов, забирают их всех. И причина тому — нарушения состояния целостности зданий и плесень, которая не должна быть в психиатрической больнице, несмотря на влажный климат страны.       Парень с лысой головой, похожий на человека, принадлежащего субкультуре «Скинхед», про которых Минхо читал в журналах, попросил помочь сообщить, что Психиатрическая Больница «Белая Гвоздика» закрывается на неопределённый срок. Сотрудников попросили собраться в здании регистратуры в главном холе.       Поэтому первым делом Минхо отправился к Джисону. Они получили шанс как можно скорее уехать, значит, нужно хватать эту возможность за крылья и уезжать. В суматохе будет намного проще забрать письмо и блокнот Феликса. Хёнджин пока пусть спит, у него и без того удар случился, отдых ему не помешает и лишние пару минут тем-более.       На удивление Минхо, Хан был спокоен. Возможно, виной тому сильная настойка пустырника и валерьянки, которую в чайной ложке намешал Минхо для него, чтобы предотвратить срыв ещё одного друга. Хан запил настойку тёплой водой, кинул кусочек сахара под язык, а после ушёл на свой пост.       — Значит, нас неожиданно закрывают? — шагая по стеклянному, не отапливаемому коридорчику, спрашивал Джисон, руками обнимая себя. Все его вещи остались в кабинете Минхо.       Минхо чувствовал, как мурашки застывали на своих местах, а плотный тусклый свет не мог пробраться в коридорчик из-за снега, что, навалившись будто печаль на тяжёлые веки, скрывал верхушку стеклянного бескрайнства.       — Я на это надеюсь, — пожимал он плечами, ощущая холод.       Разговор кончился, толком не начавшись. Сквозь грязные стёкла в налёте от ещё недавнего дождя, Минхо разглядел, как полиция выводит пациентов, но Минхо крайне желалось сказать «заключённых». Сам не понимал, почему приписал людям такой ярлык. Казалось, тучи стали серьёзнее и опаснее, небо сердито гоняло чернеющие облака, давая человечеству намёки. Вдалеке слышались церковные колокола, которых до этого никто и никогда не слышал, но придавать этому значение было некогда. Тремор в руках гнал, как ветер гнал пока что лёгкие снежинки снега. Скоро должна была начаться метель. И судя по всему серьёзная. Минхо мог поклясться, что слышал гром.       

70

      Прошло чуть больше получаса, Хёнджин еле стоял на ногах, постоянно закрывал глаза, намереваясь упасть в обморок ещё пару раз. Минхо с Джисоном держали его за руки, стоя у стены в холле, дожидаясь того, что объявят люди из службы. Среди толпы и шума с гамом Минхо смог разглядеть лицо Директрисы Сколо. Она краснела с каждой минутой всё больше. Стоило только следователям снова открыть рот, как глаза её, что и так горели огнём ненависти к происходящему, сужались в щёлку, а сама она, забыв про банальную этику, кричала на полицейских, наблюдая за тем, как люди из ССЮК выносят в чемоданчиках образцы из подвала и кабинетов.       Не зря Директриса не нравилась ему, опускаться настолько могла только она. Минхо медленно осмотрел Хёнджина. На лбу у несчастного выступила капли холодного пота, кожа бледная, а голова горячая. Все признаки простуды и, чувствуется, сильной. Пока была возможность, Минхо с Хёнджином поднялись наверх, где И измерил температуру и, увидев на ртутном градуснике тридцать восемь и пять, сразу же дал антипиретик. Состояние это не улучшит, но хотя бы что-то. На Хёнджина было жалко смотреть. Минхо решил, что, как только их отпустит, он тут же отвезёт друга домой, по дороге купив достаточное количество лекарств.       Собрание закончилось спустя ещё полчаса, где полицейские объявили о том, что больница на самом деле закрывается на неопределённый срок до тех пор, пока не будут выяснены некоторые обстоятельства и пока блоки не приведут в полный порядок.       Коллеги нашли в этом быстром жесте со стороны правительства шансы. Шансы, за которые они ухватятся, как паук за свою тускнеющую паутину. Вроде и появилась возможность выжить, не возвращаться сюда, но думать о таком было нельзя. Вдруг кто услышит и раскроет кружева запутавшихся в бездне людей. Доработать сотрудникам не дали, и того более ССЮК были недовольны тем, что Директриса Сколо проигнорировала все предупреждения и не дала конкретики своим подчинённым. Как узналось на этом собрании, Сколо высылали письма, звонили из главного офиса, но она старательно всё проигнорировала. Видимо, решила, что обойдётся, да не обошлось. И вместо заявленной пятницы Санитарная служба явилась в обед понедельника.       Оборачиваясь, надеясь, в последний раз Минхо видел Феликса, видел Черён и позади них Чанбина. На мгновение ему показалось, что в череде событий он заметил и Юджу, но в пустоте чернеющей привиделись лишь мёртвые монстры и страдающие души.       Безумие машет из-за оконца, а покалеченные нервы на медленный танец Смерть зовут. Что будет, если в этих мысленных агониях существо, что выше всех, самостоятельно попросит помощи?