need you around

Do you picture me like I picture you? Am I in the frame from your point of view? Do you feel the same? I'm too scared to say Half of the things I do when I picture you

      Детская влюбленность так чиста. Так прекрасна и так невинна. Она, словно молодая белокрылая бабочка, порхает над полями, тянет за собой цветущий летний аромат юности, что подобно солнцу сияет на небосклоне и кажется таким вечным, высоким, что грудь сжимает премилый трепет, отражающийся в налитых румянцем щеках и дрожащих пальцах.       Порой бабочка так чудесна, что от её нежных крылышек невозможно взгляд отвести. Но всё было так обманчиво и не хранило в себе ничего прекрасного по правде. Ты смотришь по началу, думаешь, что перед тобой прелестное божье создание. А стоит пройти чуть больше времени, как ты только природное уродство насекомого. Мерзкое и неприятно. Но все равно продолжаешь смотреть, будто ожидая переменчивости этой сущности. Однако ничего не следуют, всё те же прекрасные крылья и та же несуразная мохнатая морда.       Какое счастье, что двуликая не знает о том, какие страшные у неё глаза.       Бабочки, как и влюбленность маленького ребенка, живут недолго. И это было хорошо, правда?       Так думал Александр. Он в последнее время очень много думал, в особенности о бабочках.       Раньше, будучи совсем дитем, он их любил. Негоже было молодой столице только родившейся империи интересоваться бабочками. Так говорил Михаил Юрьевич. Но ведь они так милы детскому глаза, да и жизнь их так же коротка, как эта сладкая пора. Так говорил отец. Но отца более с ним не было, но был Михаил Юрьевич. Казалось, что он всегда был где-то подле, даже если находился далеко в Москве.       Вечное чувство его присутствия сопровождало его всегда. И непонятно было, что делать: плакать от радости иль горечи. Ведь, казалось бы, время детской влюбленности пора было уже перерасти, но на дворе было уже начало девятнадцатого столетия, а сердце всё так же пульсировало чем-то непонятным при каждом появлении Михаила Юрьевича.       Случалось это чаще всего на балах, которые Михаил совсем не любил, но при этом всегда на них присутствовал. И в компании его всегда были женщины. Они все были красивы внешне и безусловно безупречны умом, поскольку других в окружении Московского быть не могло. И каждый раз, видя его и его спутницу в величественном полонезе, внутри всякое биение сердца отдавалось тяжестью в груди.       Было бы ложью считать, что Александр не завидовал этим женщинам, не представлял себя на их месте. Сложно сосчитать то количество раз, когда он стирал колени и разбивал чело в попытках вымолить прощение за свои чувства, ведь это ощущалось так неправильно. Нечто разъедающее.       Порой человеческая усталость и вытекающая из неё сонливость вызывала в Александре страх. Ему так не хотелось ложиться спать, видеть сны. Ведь всё, что он делал - это мечтал о нем. Мечтал всегда, не прекращая. Даже, если перед ним лежала огромная кипа требующих проверки бумаг, он не мог остановить себя представлять, как их бы разбирал Михаил, забавно сосредоточенно нахмурив лицо.       Михаила Юрьевича действительно было за что любить. Если многие города даже терпеть его не могли, за глаза проклиная, придумывая самые разные прозвища и оскорбления да стараясь как-либо насолить, то для людей он был крайне уважаемой личностью, породниться с которой желали все, за исключением тех, кто всё же знал, что Михаил не являлся обычным живым человеком, или догадывался, понимая, что именитый московский князь не мог так хорошо сохраниться, как минимум, с петровских времен, не имевши наследников. Москва обладал замечательной внешностью, блистательным умом и харизмой, прекрасно держался в седле, имел немало государственных наград, званий и побед, и всегда был каким-либо образом связан с реформами и прочими преобразованиями. Кто бы не захотел иметь такого у себя под рукой или самому находиться у того под боком?       Города не нуждались в браке, как люди, видящие в этом экономическую и социальную выгоду, однако это не мешало некоторым, например, Твери и Новгороду, обвенчаться. И это не мешало Екатерине Алексеевне однажды попытаться женить Михаила на какой-то родовитой польской аристократке с целью, известной лишь ей одной, но всё обернулось неудачей(для императрицы, для самого Москвы же злорадством, а для Александра счастьем), поскольку с некоторых пор Московский на дух поляков не переносил - одну конкретную представительницу этой нации был готов утопить в ближайшей реке и оставить там же труп на съедение бобрам; после уже троица польских разделов не заставила себя долго ждать. Екатерина почему-то наконец успокоилась, а Михаил потом ещё долго с лицом, какое бывает у чертей, отправлял в Варшаву письма. Более браком Михаил Юрьевич обременяться не хотел да и смысла не видел, посему вызывал много вопросов, недопониманий. Как это так, такой мужчина и холост!       Михаил был очень похож на людей. Ему гораздо более пошло бы уродиться человеком, нежели городом. Оно и было понятно, ведь воспитывали его простые крестьяне, как простого крестьянского ребенка. В этом, наверное, и была его особенность? Его человечность, очеловечность? Он искренне любил народ своего государства, всегда старался быть на его стороне и войны не любил именно из-за потерь человеческих жизней. Возможно, именно это и поглотило собой сердце Александра?       Он смотрел, как девичье личико расплывалось в игривом удовольствии, когда Михаил Юрьевич подарил ей свою улыбку, и в то же мгновенье из горла вырвался отчаянный выдох. Они вдвоем были так красивы, что всё свое естество Александр посчитал искаженным, чуждым для этого мира.       Александр смотрел на Михаила Юрьевича. Смотрел и понимал, что собственное сердце более ему не принадлежало.       Не было ни дня, когда бы дыхание не замирало в ярком и горячем трепете. И Александр лишь надеялся, что однажды он тоже посмотрит на него, с такой же искрой в глазах.       Но её там не найти. К щеках прилила кровь, отдавая жаром.       — Сашенька, куда же Вы? — восклицает Екатерина Павловна ему в след, но уже танцующая толпа поглотила убегающий Петербург.

***

      Александр бежал по опустевшим коридорам Зимнего дворца, к себе в покои. Щёки горели, а руки дрожали. Пальцы сжимали то, что он бессовестно украл у одной из сестёр Александра Павловича. Это было так давно, что возможно никто уже и не вспомнит, а он сам не вспомнит жертву страшной кражи. Как и Михаил Юрьевич не вспомнит об этой мимолетной встрече их взглядов. Никто даже не узнает. Жить с таким чудесным подарком судьбы уготовано только Сашеньке Романову; когда-то давно мечтавший о том, чтобы освободиться хоть на жалкий часок от пристального внимания своего учителя, Александр стал тем, сердце которого пропускает сразу два удара стоит уже бывшему наставнику просто находится в одном помещении с ним. Он не понял, как и когда появилось это ужасное и в то же мгновение восхитительное чувство, и разузнать что же делать с ним, увы, было не от кого. А священник таких душевных порывов исповеди этой, увы, да не поймёт.       Бесконечные комнаты отражали собой величественные напевы шумного бала. Александр молился, чтобы все придворные и их отпрыски были либо на торжестве, угождая родовитым и знатным гостям, либо у себя. Пусть думают, что он, отказавшийся от развлечений компании возвышенных аристократов, сбежал в сад ради прогулки с кокетливыми павлинами или тратит время в кабинете в размышлениях о новых военных кампаниях антифранцузской коалиции.       Больше всего, ему бы хотелось, чтобы все думали, что он утопился.

***

      Личная опочивальня наградила приятным полумраком, мирной тишиной и родным морским запахом. Александр впервые за долгие сутки набрал полные легкие воздуха. Выдохнул, крепче сжимая в золоте, с искусно вырезанными узорами декоративные краски для лица. Они не изготавливались в крупном производстве, представительницам монаршей фамилии их предоставил придворный француз, однажды додумавшийся использовать растительные масла и ягоды совершенно непривычным образом. Обер-шенк тогда собирался высечь этого умника за порчу, но, благо, обошлось — непонятно откуда вырос император под руку с сестрами, а те уже под руку с Александром Петровичем.       Он отбрасывает расписную крышечку куда-то в угол и погружает в карминовую субстанцию два пальца, набирая немного. Александр смотрит на окрашенную кожу с затаившим дыханием. Уставившись на собственное отражение в зеркале во весь рост, он всё же делает первые мазки. Он делал это уже множество раз, но сегодня чувствовал себя по-новому странно.       Нежная кожа щек отлила нарисованным девственным румянцем, почти как у юной девчушки, что только-только переступила порог совершеннолетия и всей своей натурой пышет молодость и здоровьем, ещё совсем не зная сути и грешности человеческой природы, будучи взращенной на почве французских романах и любовной лирике, в которых истинности было не больше, чем доброты в намереньях старого дремучего графа на счет молодой красавицы с пышным декольте и вьющимися волосами. Интересно было, а какие же женщины вызывали у Михаила Московского нечто большее, чем просто заинтересованность? Любовное влечение. Плотское. Был ли Александр Романов хоть немного похож хоть на одну из них? После он мажет по губам, выходя за контуры. Тонкие губы не становятся пухлыми и плюшевыми, просто вид его теперь грязный. Могут ли милые дамы быть грязными? Или это позволено им лишь в границах брачного ложа?       Вдруг неизвестный порыв заставляет его разорвать одежды на себе да так, чтобы по полу разлетелись бусины да пуговицы. Александр не жаловал беспорядка, но сейчас, как и в прочие моменты его падения в чувствах, он не видел ценности в этом принципе. Как и во всех своих остальных.       Уже представ полностью обнаженным и телом, и душой, он забирается на постель, мелко вздрагивая от ощущения морозящей прохлады хлопковых и шелковых простыней; уже давно привыкший спать в одиночестве и никогда не переживающих по этому поводу, Александр понимает, что ему сердечно важно и охотно разделить ложе с пышущим жаром телом.       Низ живота приятно обожгло теплом возбуждения, а половой член налился кровью, потяжелев, и прикосновению к которому вырвало из груди тихий стон.       Александр то и дело трогал и ублажал себя последнее время многажды, представляя только одно лицо, только одно тело и только одни руки.       Руки у Михаила Юрьевича безусловно красивые. Они сильны, не испещрены уродливыми венами, а здоровый цвет кожи в локтях чуть розовеет, нежно, словно бутон пиона. Нередко Александру удавалось видеть как он работает, как работают его руки. Как крепко сжимают пальцами они гусиное перо, выводя угловатые буквы. Ах, эти прекрасные руки! Эти длинные пальцы!       Ладонь крепче сжимает горячее достоинство, начиная двигаться быстрее, позволяя голосу стать тоньше и громче. Александр откидывается на мягкие подушки, когда пальцами касается головки, а там уже прижимается к дырочке уретры. Ему бы так хотелось чтобы собственные руки хоть на мгновение заменили бы чужие, чтобы это Михаил одаривал его тело пылкими и жаркими прикосновениями, доводящими до исступления! Александр бы сам не поскупился на стоны, на ответные действия, которое бы тоже несомненно довели бы до удовольствия. Он представлял, как коснется красивой груди, усыпанной очаровательными веснушками, проведет по шее и одарит горячим дыханием ухо, чтобы потом поцеловать где-то за ним. Как никто бы не поцеловал. Чтобы изо рта его вырвался томный вздох.       Фрикции спешно набирают скорость, а к одной руке прибавляется вторая, что принимается ласкать молодую грудь, прикасается к набухшим темным виноградинам сосков, сжимая. Губы мажут по белым наволочкам, оставляют следы, стоны теряются где-то там же, в глубине, кажется, запугивая, словно одинокими ночами собственный голос, оставленный в мягкости подушек, не даст спокойно спать, напоминая. Тыкая мордой в грязь.       У Михаила милое лицо с простыми, но в то же время отличными чертами; веснушки, например - крошечные солнышки-звездочки, очень драгоценны для юной влюбленной души.       Он не был похож на могучего древнерусского богатыря, которого видел в нем тогда ещё малолетний Петербург, но походил чем-то на средневекового рыцаря. Сказочного, нереального. Благородного, хитрого, бесстрашного. На сильном верном скакуне, в блестящих доспехах он - такой поражающий разум, такой волнующий душу. Но Александру до принцессы далеко, он даже не принц (рыцарь же никогда не полюбит принца, как и принц его).       У Михаила самые прекрасные глаза на всем белом свете; в их глубине отражаются безоблачные небеса и бесконечные моря, в них так много чистоты! В них совсем не страшные волны сражаются друг с другом, разбиваются до пены, делая любую эмоцию его взгляда пленительной. Может думаться, что они (глаза) холоднее льда, но Александр не мог найти ничего теплее, кроме них.       Поясница по-змеиному выгибается в преддверии наступающего блаженства. Телесного утешения. Радости плоти. Он делает ещё несколько движений вдоль по члену, пока тело пробила долгожданная крупная дрожь. Александр, наконец, почувствовал себя так хорошо, как никогда не мог почувствовать в Воскресную службу. Перед глазами засверкали такие искры, какими не могут быть звезды в темные ночи. Ярче могут быть только у Михаила.       Дыхание постепенно стало ровным.       Михаил. Михаил. Михаил.       У Михаила очаровательные манящие губы. Напоминающие перезрелую испанскую малину. Они не слишком пухлые, не слишком тонкие. Всегда искусанные и с милыми капельками крови, которые слизывал язык. Он тоже хотел. Прикоснуться своими, оставить мокрый след, толкнуться внутрь. Ощутить их мягкость на себе.       Он посмотрел вниз, на собственные живот, бедра и упавшее достоинство: тело было окроплено белесым семенем. Его было много. Его всегда было много, когда он думал о Москве, трогая себя. Жидкость медленно остывала и начинала неприятно холодить кожу, стягивать её. На мокрых пальцах ещё было чуть-чуть краски. Довольно мало, она почти смазалась в момент самоублажения, но всё ещё достаточно. Он, надавливая, касается бедер, внутренней их части, лобка и чуть выше. Следы заметно отливают красным на контрасте с природной бледностью, Александр очерчивает их. Смогут ли когда-нибудь на его коже появится такие же, но только настоящие? Захочет ли он пометить его собой, своими губами? Позволит ли быть помеченным в ответ?       Замечает слабые разводы на половом члене, что заставляют густо покраснеть. Хотя куда более, если уже всю свою скромность он давно растерял. Или же сам добровольно избавился? Он смотрит на собственные худые ноги и вздыхает. Они мало чем похожи на женские, чаще всего пышные, округлые. Роскошные. Твердящие о здоровой природе. Напоминающие собой цветочные лепестки в весеннюю пору, когда обдувает легкий ветерок, срывая их, лепестки, и устремляет за собой.       В приоткрытой дверце окна видны шелестящие деревья, слышны людские возгласы с поднятым настроением. Точно коснулись ушей чьи-то приказы, правда, неясно было о чем, пока не раздались салютные гул и свист, а за ними восхищенные мужчины и женщины, смех одной из них напоминал резвый ручеек. Он точно знал, кого именно.       Бал близился к завершению, кто-то из знати уже отправился к себе в обитель, а кто-то собирался тянуть до победного. Придворные потихоньку начинали наводить порядки, заодно стараясь услужить развеселившимся господам.       Романов вздрогнул, когда услышал, что за стенами, в коридоре, раздался звучный бег, сопровождающийся пьяном напевом. Он поднял голову, взглянул в противоположную сторону покоев, и сглотнул. Ему так надо. Ещё в послеоргазменной неге, на ослабших ногах поднимается с помятой постели, борясь с угрозой упасть. Ступни кусает гулящий по полу холод. Раньше казалось, он не был так восприимчив к низким температурам.       Александр смотрел по ту сторону зеркала, не узнавая своей же наружности. Он даже не сразу заметил, что его очи были болезненного вида, с полопавшимися кровяными сосудами, ресницы страхолюдно слиплись подобно паучьим лапам, веки опухли так, словно он в одиночку прикончил винный бочонок, по щекам устремилась соленая влага, собираясь у точенного подбородка его крупной каплей и по пути утягивая краску.       Шут! - кричало ему подсознание. Шут! - с украдкой, с насмешкой шептало лицо и тело. Шут. - с разочарованием сказал бы Михаил Юрьевич, увидев его. Придворные шуты, теми ещё уродцами сделала их природа, были приятнее, чем он сам.       Его любили в стране, он пытался показаться и покрасоваться перед другими державами, иногда получалось, на удивление, успешно, придворные одаривали излишним вниманием и покорностью, дворянство заглядывало в рот, крепостные наслаждались им во снах. Но зачем это всё было дано, коли самого его выворачивало наизнанку охотничьей шкурой? Коли тот, кто является для сердца недосягаемой мечтой, видит не более, чем малолетнего дурака?       Тонкая кожица на губах треснула, подсохла. Аж малейшее шевеление ими отдавалось колющим импульсом. Искусственная ягодная красность почти впиталась, смотрелась, как штукатурка, бедная, но пережившая несколько столетий. Но Александру этого было достаточно.              Он прислонился губами к собственному отражению, вцепившись, как умирающий хватался бы за каждый свой последний вдох, касался, так, как мог бы Михаил. Как должен был Михаил. Он, представляя себя другим, целует себя ещё и там, где могут быть его щеки, нос, лоб, шея, уши. И целует ещё больше. Целует. Целует! Целует до тех пор, пока его лицо не скрывается за мазками мути и каждый новый поцелуй просто накрывался предыдущими, образую грязное месиво.       Сама сущность его бьёт по ногам, заставляя упасть на колени там же. Ковер оставляет свои ранки, царапает. Он кажется таким колючим - настоящий терн. Внутри всё бьётся от переизбытка чувств, вот-вот точно лопнет. Но не лопается, просто разрывается, не пытаясь заглушить скулёж.       Ветер громозвучно захлопывает окно - маленький Александр обязательно бы заплакал, содрогнувшись от страха. Сейчас уже вошедший в лета Александр вновь позволил себе разрыдаться взахлеб, но только разрушаясь окончательно и бесповоротно.