Тишина звучащих чувств

      В этом месте всë было необычно, совсем непонятно, от этого так маняще для изучения. Первобытное желание потрогать и приобретенное желание разобраться в новом до самого основания, медленно, кропотливо. Здесь было всë — от потерянных в недрах памяти запаха матери до умения выращивать целые деревья из ничего. Была кровать, было так отчаянно желаемое здоровое тело, были миллионы звёзд и галактик, многие из которых Виктор даже не видел на звёздных картах. Вещей, понятий, формул было невероятное количество, столько, что человеческий мозг не способен вынести столько информации за раз. Человек ли он теперь?       Резко отпечатавшейся и запоминающейся была тишина. Самое необычное и обычное одновременно, слившиеся воедино без единого звука. Собственный голос казался резким, слишком грубым для этого воздушного газового места. Или всегда крик ощущался так неуместно?       Здесь было тихо. Никаких постоянных импульсов хекстека, больно давящих на виски. Никаких голосов всех спасённых людей. Никаких приказов. Никакой борьбы, ни с собой, ни с миром.       Короткое умиротворение, которое настигает только тогда, когда ты понимаешь, что дальше только конец. Конец эксперимента ярким взрывом, но тебе так спокойно, когда ты смотришь на него. Потому что этот конец от тебя никак не зависит, он просто происходит. И сопротивления здесь уже бесполезны.       Это был не эксперимент. Это был Аркейн.       Короткие и такие долгие, бесконечные несколько мгновений, за которые перед глазами проносится всë. Абсолютно всë. Голову словно пытается сдавить в висках, как от боли, но здесь нет чувств. Нет запахов, нет шума, нет света, нет эмоций. Выражение «вся жизнь перед глазами пронеслась» здесь имеет совершенно прямое и ничем не искаженное значение.       Это место похоже на океан. Точнее, Виктор так думает, он никогда не спускался на пляжи и корабельные суда. Зато он видел фотографии и картины необъятных глубин. И то, что он видел, что он ощущал, смотря на них, было очень похоже на то, что сейчас с ним происходило.       Абсолютное ничего.       Удивительно, как много всего и одновременно ничего можно узнать всего за несколько мгновений. Сначала были эфемерные руки на его и оглушающее осознание что это — настоящий конец.       Потом появился звук. Первое, что резко ударило прямо в голову, до боли, такой живой и забытой. Голову наполнял один шум и сквозь вату добивался стук. Настойчивый, разномастный, как будто что-то падало много-много раз под разными углами и на разные поверхности. Мозг категорически отвык от этого ощущения настоящего, реальности происходящего.       Стало больно. Вполне реально и по-настоящему.       Следующим чувством пришла именно боль. По всему телу. Не тянущая, подзабытая, но навсегда выцарапанная жизнью на подкорке сознания и на обратной стороне черепной коробки. Боль напоминала, что такое существовать.       А вот что такое «жить» ему напомнило уже его сознание, взрывающееся не хуже него самого несколько мгновений назад. Боль усилилась, потекла по венам и с первым же вздохом унеслась с кислородом в мозг. На несколько секунд вспомнившийся родной запах потерялся за новым и новым ужасающим осознанием что только что произошло.       Открывать глаза было страшно. Страх. Страх стал четвертым, что возвращало его к реальности и вырывало с мясом из беспечной безмятежности. К очередной реальности, которую придётся осознать и пережить. Страшно открывать глаза. Страшно увидеть что в итоге случилось. Страшно узнать откуда идёт этот удаляющийся и в конце концов затихающий стук. Страшно узнать, что после смерти нет ничего и в этом ничего он заперт с болью и чувствами.       Снова тишина. Или… Нет, не тишина. Невероятно тихий, гуляющий ветер свистит прямо в ушах, лезет в волосы и ласкает кожу.       Пятым стало ощущение. Очередной болезненной вспышкой где-то в затылке было туманное осознание, что он что-то чувствует физически. Это должно было быть радостное открытие, которое он ждал, невероятно сильно жаждал последние несколько месяцев. Но вместо радости было больно и страшно. Хотелось открыть рот и закричать, как дикое животное. Потому что больше всего сейчас хотелось исчезнуть. Окончательно. Не чувствовать, не знать, не ощущать, не слышать. Новое «ничего» было совершенно не похожим на старое и становилось только хуже с каждой секундой. Или минутой. Сколько он уже тут?       Вернулся звук. Не гуляющим ветерком или слабым глухим стуком вдалеке, а очень даже рядом с ним. Тяжелый стон и звук, будто что-то объемное и увесистое откатилось по бетону от сознания Виктора. Может, от его тела. Но это точно было не его тело. Болело, да, чувствовался ветер, но точно не так, как он ощущал это раньше, до слияния с ядром.       Движения рядом только продолжились. Раздалось шуршание одежды, новые стоны и то, что издавало такие хрипящие звуки снова упало на бетон. Или камень, но звук как будто больше похож на бетон. Как давно Виктор вообще стал разбираться в звуках? Может, когда потерял их все.       Веки поддались очень неохотно всё из-за того же желания понять, докопаться до сущности, разобрать всё по кирпичикам и взглянуть максимально близко самому. Как-то он сказал Джейсу, что тот несколько эгоистичен, но сейчас ведёт себя абсолютно также — эгоистично пытается разобраться в происходящем, как только адреналин, паника и страх вымываются из крови с новыми глотками воздуха. Жаль боль осталась.       И тем не менее, глаза открыть удалось. Ресницы разделились через силу, будто склеенные вместе. В глаза ударил свет. Неприятный, слишком яркий после проведенного времени в полутьме, сумерках и сгущенной тьмы в пространстве, которое всё ещё не поддаётся никакому логическому объяснению. А может, его, логического объяснения, и попросту нет. У него слишком сильно болит голова, чтобы думать об этом, и глаза слезятся слишком сильно, заставляя зажмуриться.       Виктор тут же чихает. Два раза подряд, потому что он всегда чихает два раза когда смотрит на солнце слишком долго. Виски тут же сдавливает с новой силой, как будто кто-то опустил приличного размера молот ему прямо на макушку. Стон сам вырывается откуда-то изнутри, прямо из груди и бурлит в горле, оседая привкусом крови на языке. Виктор жмурится и отворачивает голову в сторону, совершенно без сил. Чихание это рефлекс, выработавшийся годами. Его голос, как обычно, едва скрипучий и сухой, потому что в глотке невероятно сухо, будто его похоронили в пустыне.       — Будь здоров.       Это брошено телом рядом с ним также легко, как легко Виктор мычит на это. Как будто его сейчас не пережевало непонятной высшей силой и не выплюнуло куда-то обратно в материальной мир. И как будто их с Джейсом буквально не расщепило на что-то куда меньше атомов, чтобы тот так спокойно желал ему здоровья после обычного чихания из-за обычного рефлекса.       Как будто не они только что не уничтожили мир. Или это его посмертные бредни? Послесмертные? Так вообще говорят? Такие вообще есть?       Боль буквально в каждой клеточке его тела напоминает ему о том, что он вполне себе живой, раз способен что-то снова чувствовать. Глаза приходится снова открыть. Потому что в темноте больше нет сил оставаться. В темноте и тишине. Он абсолютно не доверяет своему мозгу, когда слышит приглушенный, сухой, сорванный, но определенно голос Джейса. Это ведь не может быть очередной галлюцинацией пострадавшего сознания?       Нет, не может. Потому что Джейс действительно лежит рядом. Точнее, лежал. Виктор догадывается, что тот шум, который Джейс производит абсолютно всегда в этот раз был последствием его попытки встать. Неуспешной, кстати. Поэтому Джейс просто смотрит на него. А Виктор на него.       Вот это парадокс — лежать и смотреть теперь друг другу в глаза.       В голове крутится навязчивый вопрос, который невероятно страшно, но необходимо задать:       — Где мы?       — На крыше, — так обыденно отвечает Джейс, легко поморщив нос, как он делает каждый раз, когда отвечает на очевидные вопросы. Виктора тянет улыбаться. Судя по разгладившимся чертам и собственному неприятному натяжению в области скул, он действительно улыбается.       — Мы не могли выбраться оттуда живыми, — отрицает Виктор, скрипя связками. Язык еле ворочается, лицо начинает припекать солнце. Улыбка как приклеенная, пока он рассматривает явно заросшее лицо Джейса. Последние несколько месяцев для него прошли в тумане. Сейчас он как будто впервые его видит, но не такого потерянного, как во время их первой встречи. Они скорее будто бы поменялись местами.       — Нас вытащил Экко.       Кто такой Экко и как он смог их вытащить оттуда, куда никто никогда не проникал — два очень хороших вопроса. Но Виктор их задаст чуть попозже. Когда глаза перестанут так бесконтрольно слезиться, когда у него получится встать, когда он убедится, что это не очередная галлюцинация и вполне осязаемая реальность, в которой у него больше не болит спина.       Виктор мог бы сказать, что скучает по времени в пространстве без чувств и ощущений, но он чувствует, что открывать рот у него нет никакого желания. Лучше так. Лучше чувствовать, как соль жжет раны на лице, как влага стягивает кожу. Почему он плачет? Совершенно бессмысленное сейчас занятие. Но он не может остановиться.       Потому что в голове тихо. Потому что Джейс смотрит на него так пристально и внимательно, так, как он не сможет объяснить, наверное, никогда. Потому что у науки нет объяснения, почему и как люди выбирают влюбляться и дорожить другими. У биологии, может быть, но Виктор не биолог и никогда им не был. Как и Джейс.       Потому что в груди легко и болит где-то извне, но только не внутри.       Почему он плачет? Физиологическая реакция на резко закончившийся стресс, вероятно. Мозг отпускает также резко, как прыгает вверх прижатая к столу пружинка, когда её отпускаешь. Это бьется где-то в отдаленном уголке сознания, пока Виктор размыто наблюдает за приближающейся к нему ладонью.       Пальцы все в мозолях, сухие и тёплые, потому что Джейс всегда тёплый. Но это первое прикосновение оголенной кожи к такой же оголенной коже, оно ощущается как настоящий взрыв и шторм для его нервной системы. Потому что импульсы, и на этот раз не хекстека, бегут по всему лицу куда-то вниз, на шею и по хребту. Это не просто прикосновение, это что-то такое необходимое ему сейчас, что Виктор ластится к ладони не проронив ни звука. Единственное движение, на которое он сейчас способен.       — Ты представить не можешь, как я скучал по тебе.       — Эгоистично думать, что это ты испытывал один, — сухо комментирует Виктор чужие слова и по привычке проводит языком по вечно сухим губам. Ещё одно проявление старого тела. Неужели… Дышать становится невероятно тяжело. Горло сдавливает комок нервов, боли и слёз. Кажется, он перебивает попытку что-то сказать, судя по тому как дёргается чужой кадык: — Джейс. Спина.       Рука на его лице напрягается. Виктор это очень хорошо ощущает, потому что пальцы напрягаются и медленно останавливают движение.       — Она не болит.       — Блять, — ругается сквозь плотно сжатые зубы Джейс и борода смешно двигается вместе с челюстью. Виктор иррационально улыбается. Потому что ему хочется улыбаться, несмотря на боль по всему телу и в особенности в голове. Джейс сильнее сжимает его щёку. Новый, но такой слабый, такой приятный дискомфорт. — Наконец-то это всё закончилось.       — Будет чудо, если меня выпустят живым с этой крыши.       Глаза Джейса опасно блестят на солнечном свету, когда Виктор произносит эти слова.       — Я потратил столько сил, чтобы вытащить тебя оттуда не для убийства.       — Но…       — Всё будет в порядке.       И Виктор верит. Потому что Джейс, пусть и запоздало, но выполняет свои обещания. Пальцы снова вытирают логически бессмысленные глупые слёзы на его таком же глупом осунувшемся лице. Судя по звукам, тот самый неизвестный Экко вернулся обратно и не один.       Больше не тихо. Больше не темно. Второе движение, которое получается сделать — поймать Джейса слабым рывком и переплести пальцы.