Тыквоголовый Джек

— 1 —

Хэллоуин нельзя назвать любимым праздником Гэвина. Конечно, тыквенные пироги и глинтвейн — это весело, и когда еще увидишь капитана Фаулера с банкой печенья («дочки готовили», и никто, конечно, не говорит, что готовить эти милые девочки не умеют) или Криса Миллера в колготах поверх форменных брюк… — Где ты взял такой наряд? — иронизирует Андерсон. Проигранный спор есть проигранный спор, и раз в году даже Крис может быть Питером Пеном. — В вашем шкафчике, лейтенант, — тянет Крис и отставляет ногу, — искал большой размер. Кружевные трусики я трогать не стал. Крис сегодня не дежурит, так что может позволить себе глинтвейн — и парню, кажется, уже достаточно, — но смеются даже те, кто совершенно трезв. Только Гэвин не смеется, потому что он сегодня дежурный до полуночи, а дежурство в праздник — полный отстой. Это сейчас относительно тихо, а ближе к ночи начнется вечеринка: в качестве гостей пьяные клоуны, путающие обрезы с лоли-попами, и прочие обожравшиеся конфет придурки, которым кажется, что сегодня отличная ночь для вооруженного нападения на магазин карнавальных принадлежностей. Гэвин не суеверен, но в Хэллоуин вечно творится какая-то чертовщина, а уж во время дежурства она удваивается. Он еще помнит, как в прошлом году всем участком ловили енота, завывающего в вентиляции. Но так и не поймали. А в позапрошлом какой-то придурок двигал мебель в комнатах для допросов, и по камерам так и не удалось установить злоумышленника. Так что точно кто-то из копов. А в позапозапрошлом… — Где твой костюм, Рид? — спрашивает Крис, сверкая колготками на весь опенспейс. — Дай угадаю, ты снова будешь Унылым Копом? Ведь на ежегодной хэллоуинской вечеринке в прошлом году Гэвин был Унылым Копом. И в позапрошлом тоже. И в позапозапрошлом… Но в этом году все иначе: через час должны подъехать его пацаны, так что у Гэвина есть костюм, и никакая чертовщина (и никакое дежурство) не омрачат им праздник. Хэллоуинская вечеринка — едва ли не единственный шанс для копов расслабиться и повеселиться, и Гэвин, стабильно из года в год занимающий последнее место в конкурсе костюма, на этот раз серьезно настроен на победу. Хотя с колготками Криса, конечно, соревноваться будет нелегко. Интересно, что за костюмы у Коннора и Девятки? Мысли Гэвина тут же сползают куда-то от пристойных хэллоуинских костюмов монстров или супергероев (Девять точно может быть Бэтменом, а насчет Коннора даже нет идей) в куда более фривольные области с разными интригующими трико или бахромой, или стразами, или заклепками, но тут фантазии Гэвина заходят слишком далеко, чтобы светить своим интересом к диско на весь участок. Он чувствует, что щеки начинают гореть, а штаны жать — а значит, самое время надеть свой костюм. Его Гэвин подобрал стратегически: с учетом вот таких вот сюрпризов. Вдруг парни все же решат нарядиться нескромно. Костюм Гэвина в шкафчике внизу, и он представляет, как все охренеют — наверное, сейчас как раз пора пойти и переодеться, предстать, так сказать, в новом облике — может, даже немного посиять… Гэвин не особо любит бывать в центре внимания, но сегодня он чувствует себя на коне. Настроение хорошее, предвкушающее — кажется, впервые за много лет, когда «праздник» означало только «больше бардака», и «неприятности», и «опять буду дома к утру». Вокруг царит самая настоящая праздничная суета: зал для лекций украшен фонарями-тыквами и искусственными свечами, звучит жуткая музыка, кое-кто принес угощения. Те, кому не надо дежурить, слишком уж довольные — но в кои-то веки Гэвин не намерен портить настроение ни себе, ни людям. — Я пойду переоденусь… — начинает он. И тут же слышит шум из опенспейса. Неприятный такой, мать его, шум. Не такой, как бывает, когда кто-то припер слишком большой тыквенный торт. Или смастерил слишком пафосный костюм. Или слишком увлекся развешиванием гирлянд. Нет. Это шум скандала. Ну началось, а ведь еще даже не вечер. Несколько секунд Гэвин борется с малодушной мыслишкой забить, сделать вид, что нихрена не слышит — пусть это будет проблемой тех, кто сейчас в приемной, — да пойти переодеваться, но в конце концов ответственный коп (чтоб ему пусто было) все же перевешивает. ㅤ В приемной разворачивается самая настоящая вакханалия: двое патрульных под локотки тащат выряженного в огромный полосатый халат — или это мантия? — Тыквоголового Джека, при каждом движении из его карманов сыплются конфеты в виде тыкв и отрезанных пальцев, и это каким-то смешным и отвратительным образом напоминает сказку про хлебные крошки — только крошки из… эээ… пальцев… И тыквоголовый он буквально. У мужика на голове огромная тыква, и он орет, когда дежурный пытается ее снять. — Эээээй! — голос из-под тыквы глухой, но вполне внятный, — не смейте отрывать мне голову! Эээээй! — Ты же задохнешься, — пыхтит дежурный и дергает тыкву с новыми силами. Тыквоголовый орет. Дежурный тоже орет. Крис, который стоит рядом и красуется колготками, тоже орет — явно за компанию, и Гэвин начинает подозревать, что ему в глинтвейн кто-то бухнул водки. — Моя голова, моя голова! — причитает тыквоголовый. Он явно не задыхается, и Гэвин пытается светить фонариком в отверстия для рта и глаз, чтобы понять, что там внутри происходит, но тыквоголовый отшатывается от яркого луча. — Я требую своего адвоката Редиску! Все с ним ясно. — Запрем его в камере, пусть проспится, — предлагает Гэвин, — а потом срежем тыкву. Дежурный кивает и тащит буяна восвояси, пока тот мотает своей гигантской головой и тормозит пятками. — Я требую адвоката! — орет он. — Помогите, мне хотят разрезать голову! Голос у него пронзительный и противный, так и вкручивается в уши. Хэллоуин — раздолье для всяческих психов. Наклонившись, Гэвин поднимает конфетку и крутит в пальцах: тыква выглядит аппетитно и хотя бы затянута в пленку, в отличие от пальцев. Надо бы собрать их и отнести в зал — для антуража, — но Гэвину неохота. Он сует тыкву в карман и направляется назад, где в атмосфере разгорающегося веселья не все даже заметили пышное появление тыквоголового. Цифры на электронных часах переваливают за десять, и костюм ждет в шкафчике, и Гэвин выкидывает скандалиста из головы, пока Крис сваливает мармеладные «пальцы» и «глаза» на стол. — Кто хочет печенья? — спрашивает Фаулер командным голосом. Отказ явно повлечет за собой суровые последствия.

— 2 —

Наливаясь халявным и печально безалкогольным пуншем, Гэвин сверлит Коннора взглядом. Коннор улыбается знакомой усмешкой, в его глазах пляшут искры, а клыки заметно удлинены — и это странно, но в то же время чертовски горячо, волнующе. Может, все дело в половине бокала пунша, который Гэвин себе позволил, но вечеринка в этом году на самом деле его захватывает. Особенно после того, как Коннор заявился в таком тревожащем воображение костюме. Тонкая батистовая сорочка (в определенных ракурсах Гэвину кажется, что сквозь нее просвечивает кожа, и хочется пялиться — а еще чтобы никто другой не пялился), кружевное жабо, обтягивающие кожаные штаны, больше подчеркивающие, чем скрывающие, даже ножны со шпагой на бедре, так что Гэвин всегда может сказать, что смотрит на шпагу, да?.. У него столько вопросов. Просто Коннор явственно избегает его, чтобы эти вопросы не получилось задать. Гэвина такое, наверное, только сильнее раззадоривает — пока он следит, как обтянутая кожаными штанами задница (то есть, конечно, шпага!) перемещается по залу, болтая то с тем, то с этим. Ну то есть Коннор, конечно, болтает. Его задница — к счастью — в разговорах участия не принимает, иначе Гэвин немедленно взревновал бы. Сейчас тот медленно двигается к цели, все сужая круги, пока Коннор разговаривает с Миллером и бросает на Гэвина внимательные и немного настороженные взгляды. Все кажется каким-то волшебным. Будто вокруг и правда вампиры и зомби, а не обычные переодетые полицейские, ведь сам Гэвин — с его охренительным костюмом — имеет шумный успех. Ну еще бы, кому не понравится сексуальный священник? Не то чтобы в костюме Гэвина было что-то неприличное — это просто сутана и крест, — но он и сам очень сексуальный парень, так что в сочетании с сутаной получается как раз сексуальный священник, верно? Верно! — Ну, ты себя превзошел, — говорит Тина с какой-то даже завистью в голосе. Еще бы, она-то просто напялила ободок с тыквами, с каких пор это считается костюмом? — Признавайся, тебя кто-то надоумил? Взгляд, который она посылает в сторону Коннора, красноречивый. Но Гэвин только загадочно — как он надеется, — улыбается, потому что никто его не надоумил. Он сам это все придумал, так что Тина может завидовать сколько угодно. Коннор тем временем перемещается от Миллера к Коллинзу, и Гэвина охватывают вдруг неприятные мысли: до конца смены еще два часа, и что, если Гэвина вызовут куда-нибудь, и задать свои вопросы он не успеет?.. Дерзко допив остатки пунша из стакана (похоже, алкоголь в нем и не ночевал, только тыквенное пюре), Гэвин оставляет Тину с ее завистью и решительно приближается, оттесняя Коллинза плечом. — Привет, очаровательное порождение тьмы, — выдает он и подмигивает, потому что он сексуальный священник, как ни крути, с ним шутки плохи. — Заманиваешь несчастных смертных в свои сети? Коннор смотрит на него сверху вниз, улыбается слегка — словно совсем не понимает, о чем он говорит, — но все он прекрасно понимает. — Итак, ты безжалостный, но утонченный вампир, — заявляет Гэвин и поигрывает крестом на груди (хотя на деле с удовольствием поиграл бы кое-чем другим). Боже, Господь непременно покарает его за все эти греховные мысли. Потом. — А ты что-то хотел?.. — Коннор окидывает Гэвина взглядом, — святой отец? О да, Гэвин хотел. — Поболтать? — подмигивает Гэвин. Коннор секунду смотрит в потолок, словно и правда раздумывает над предложением. Там, на потолке, блики от лампочек усиливают волшебное и немного жуткое настроение, тени в форме пауков собираются в углу — туда светит притащенная Тиной лампа, суставчатые лапы вызывают у Гэвина содрогание. — Ладно, — Коннор наклоняется к нему и шепчет на ухо, и от прикосновения его губ Гэвин снова содрогается, но уже в хорошем смысле слова. — Приходи в архив. Дыхание на мгновенье застревает в горле: это что, приглашение? Это похоже на приглашение. В логово загадочного и притягательного вампира, все такое, который наверняка планирует Гэвина сожрать. Высосать. Эээ… Хорошо, что в рассеянном свете фонариков не особо заметен румянец — ну, Гэвин надеется, — а сутана неплохо скрывает мысли относительно логова и вампира, и Коннор очень кстати отворачивается к Коллинзу, делая вид, что ничего не видит. ㅤ Гэвин как-то никогда раньше не задумывался, что в полумраке коридоры полицейского участка могут казаться отталкивающими или даже зловещими. Он тут проходил столько раз, что серые стены стали родными и привычными — и непонятно, почему сегодня это все наполняется такой звенящей новизной. Тень, которую Гэвин отбрасывает на пол, наполняется вдруг самостоятельностью, а гудящий в вентиляции воздух — призрачной жутью. Гэвину кажется даже, что там что-то скребется, и по коже пробегают мурашки: полицейский участок работает круглосуточно, но сейчас он чем-то напоминает Гэвину школу в воскресенье или в каникулы, заброшенную заправочную станцию или ночной аэропорт в крошечном городке — налетом необитаемости и неуместности присутствия. Будто место, чуждое людям. Помотав головой — стакан пунша и бутафорская сутана, и его так развезло? — Гэвин на всякий случай расправляет плечи, но все же ускоряет шаг. Они договорились встретиться в дальней комнате для допросов, и Коннор уже наверняка ждет… Ближайшая дверь — коморки, в которой хранят старые принтеры и прочие готовые к списанию стулья, — приоткрывается, и высовывающаяся рука хватает Гэвина за плечо. Если тот и издает вопль, то это очень мужественный полицейский вопль, не какой-то позорный визг. Так он себе, по крайней мере, говорит, когда Коннор втягивает его внутрь и прижимает к стене. Дверь захлопывается, внутри кромешная тьма, пока лампочка под потолком не загорается — и глубокие тени на лице Коннора действительно придают ему мертвенно-вампирский вид. Гэвин делает шаг вперед, проводит пальцами по кружевному жабо — ткань приятно шершавая под прикосновением, и на мгновение он чувствует себя как в самой настоящей теледраме про соблазнительных вампиров. Немного не хватает антуража — свечей в массивных подсвечниках, бокалов с кровью и алых роз, — и он никогда не считал себя склонным к излишней драме парнем, но сейчас в душе шевелится нечто… драматическое. Он прикасается губами к губам Коннора — нарочито не спеша, словно играя роль, и почти слышит на заднем плане пафосный орган. Губы прохладные, как и положено вампиру, приоткрываются под напором, впуская внутрь его язык. Язык Коннора, гибкий и ловкий, толкается навстречу, и поуспокоившаяся было драма в штанах Гэвина снова восстает под сутаной. Точно как у священника, которого соблазняет порождение тьмы, все такое. Хотя тут, наверное, это Гэвин сам соблазняет. Отстранившись, он облизывает губы, заглядывая «порождению тьмы» в глаза. — Правда думаешь, Кон вырядился бы вампиром? — спрашивает он. Девятка смотрит на него несколько секунд с притворным недоумением, но не выдерживает — он опускает взгляд и смеется, как смущенный собственной проделкой школьник, и Гэвину мерещится даже, что на его скулах выступает голубоватый румянец — но в таком освещении сложно сказать. — Вчера мне это казалось отличной идеей, — сознается Девять, — но сегодня это и правда выглядит глупо. Он бы не стал, недостаточно иронично для него. Слишком пафосно — кивает Гэвин. Коннор ни за что не вырядился бы пафосным вампиром с жабо и надменной физиономией, в нем для этого многовато наглости и живости, ему бы такое даже в голову не пришло. Это наверняка многое говорит о Девять — о том, как он представляет себе Коннора, — но сейчас Гэвину неохота погружаться в бездны и глубины психоанализа. Вместо этого он тянется и снова целует Девять. У того на губах чувствуется улыбка, отголоски смеха, которые Гэвин сцеловывает, слизывает, ощущая, как внутри от этих смешинок разгорается тепло. Нежный и деликатный, поцелуй стремительно становится пылким и глубоким, тепло превращается в огонь, сжигающий всякие глупые мысли типа «а что, если нас застукают?» и тому подобное. Сегодня особенная ночь, и — если даже застукают, — то завтра Гэвин будет все отрицать. Батистовая сорочка настолько тонкая, что под ней Гэвин чувствует скин Девять: только сейчас он начинает видеть привлекательность всех этих исторических одеяний, когда наклоняется и проводит языком по едва просвечивающему кольцу на груди — прямо через ткань. Девять вздрагивает под его лаской, но тут же выгибается навстречу, и то, как светятся в полумраке его глаза, придает ему настоящее сходство с вампиром. Может, Коннору этот костюм и не подходит — но он подходит Девять, и еще как, и его холодная и немного отстраненная красота кажется только соблазнительнее в кружевном жабо и обтягивающих брюках. А Гэвин романтик. Поздно это отрицать. — Где Коннор? — выдыхает он, тут же отдавая дань тесным брюкам — его ладони шикарно смотрятся на бедрах Девять. — Опаздывает? Это смехотворно. Коннор никогда не опаздывает. Но иногда он специально приходит позже. Когда у него какие-нибудь делишки, о которых Гэвину знать необязательно, потому что Коннор самостоятельный и скрытный засранец, — а Девятка его вечно покрывает и потакает ему во всем. И точно, Девять хмыкает, словно и говорить не хочет, и спорить с Гэвином не хочет, и вообще предпочел бы сменить тему. — У него какие-то дела, — звучит туманно. И Гэвин открывает рот, чтобы задать пару вопросов, но именно этот момент Девять выбирает, чтобы задрать его сутану — и вау! — тут становится по-настоящему жарко. Прямо как в устье действующего вулкана, и Гэвин на секунду чувствует себя тем самым вулканом, когда Девять ловко расстегивает его ширинку. Они целуются — вдруг не сговариваясь сбавляют напор, почти нежно, деликатно: пальцы Девять не спешат, играют с резинкой белья, пока Гэвин играет с его губами, то прикусывая нижнюю губу, то снова проталкивая язык в рот. Тягучее напряжение дрожит в воздухе, липнет к его коже, забивается в рот и нос, мешая дышать — давление в груди может быть от недостатка кислорода, а может — от чего-то другого, от чувства, слишком задумываться о котором Гэвин сейчас не хочет. Все происходящее — безумный порыв, и лишние мысли только убьют настроение. Он стонет, когда безжалостные пальцы Девять протискиваются ему между ног и сжимают, и искры перед глазами точно не от кислородного голодания. Если только не считать удушьем внезапно отлившую от головы кровь. — Черт, — шипит Гэвин, когда пальцы снова сжимают — и исчезают, и самодовольство в глазах Девять так тесно мешается с натуральным голодом, что их сложно разделить. Наверное, Гэвину в костюме священника все же не стоит так ругаться. Он очень испорченный священник. Чтобы отомстить, он стаскивает тесные штаны с бедер Девять — скин гладкий и горячий под прикосновениями, Девять светится, но Гэвин смотрит ему только в глаза. Это нежность и страсть одновременно, нечто, что только сжимает легкие Гэвина сильнее. Нечто, что вынуждает его замедлять движения — касаться губ Девять своими губами в самом легком прикосновении из возможных. — Сдаешься, порождение тьмы? — шепчет он — даже толпа злобных призраков (или такая же толпа копов) сейчас не заставила бы его оторваться от Девять, — склоняешься перед словом божьим и все такое? — Вот еще, — усмехается Девять, но в глазах вызов. Дескать, давай, заставь меня «склониться», и как Гэвин может устоять перед таким предложением? Прикусив Девять за губу в еще одном пылком поцелуе, он резко разворачивает его лицом к стене, вжимается пахом в его голые ягодицы — и снова не может сдержать стона, потому что это ощущается потрясающе. Он сейчас кончит от одних только прикосновений и трения, точно, но Гэвин вынуждает себя замереть — нет, он хочет большего. Безумие заражает его, дурманит голову. Вжавшись пахом в потрясающие гладкие ягодицы Девять, он смотрит пару секунд, как сутана собирается складками, тысячи самых непристойных — порнографических — картинок проносятся в голове, но реальность куда лучше картинок, особенно когда он толкается бедрами и стонет от удовольствия. И снова. — Я тебе свой кол так глубоко воткну, — обещает он, — что злой дух выскочит, как бутылка из пробки. Он даже не фантазировал никогда о подобной ролевой игре — и представить не мог, что «изгонять злой дух» так возбуждающе. Он бы этим все дежурство занимался, пока остальные там едят несъедобные печеньки и пьют пунш, его волшебный «кол» точно превратит томного вампира в праведника. — Я останусь верен своей злодейской сущности, — обещает Девять. Голос у него низкий-низкий, подрагивающий, не так уж он уверен в собственной злодейской сущности, когда Гэвин прижимает его ладони к стене и проталкивает член между его стиснутых бедер. От давления у него слабеют колени, мягкое ватное ощущение прокатывается по телу, давит на кожу изнутри. Влажная от смазки головка скользит, пока Девять еще сильнее сжимает бедра и толкается навстречу. Не удержавшись, Гэвин льнет к нему всем телом, ласкает шею приоткрытым ртом — прямо над пошлым батистовым воротником, нащупывает языком прячущиеся под скином разъемы. Девять громко стонет и дрожит, двигается быстрее, пояс его штанов царапает бедра Гэвина, сутана колышется туда-сюда, Гэвин то выныривает в реальность и чувствует себя героем самой разнузданной порнографии, то снова теряется в ощущениях. Бедра Девять гладкие, но сильные, прохладные, и раскаленный член Гэвина трется между ними и-де-аль-но… Уже не сдерживаясь, Гэвин прикусывает его шею, позвонки, оставляя голубоватые пятна, скин расходится с мерцанием, от которого у Гэвина все искрится в глазах. Он чувствует, как напряжение все сильнее скручивается в животе, как начинают сокращаться мышцы ног, его тело раскачивается по собственной воле, так плотно прижимаясь к Девять, что они будто одно целое — невозможно разлепить. Не выдержав, он отпускает руки Девять и обхватывает его талию прямо под складками сутаны, ладони спускаются по животу — туда, где член Девять уже ждет ласки — и ниже, и Гэвин ощущает, как головка его члена выходит спереди и тычется в собственные пальцы… Его накрывает. Несколько секунд он просто двигается, в голове ни единой мысли, только раскаленный туман, и этот туман охватывает его целиком… Он кончает, выплескиваясь прямо на ноги Девять, и из последних сил прижимает губы к его шее, накрывает разъемы ртом — чувствуя, как Девять выгибается в его хватке. Гэвин дышит, слизывая вкус Девять с обнажившегося каркаса — сладкий и острый одновременно, как ток, горячий пластик и гель для душа, и что-то еще, неповторимое и потрясающее. — Ну как? — шепчет он осипшим горлом. — Злой дух изгнался? Девять молчит, словно раздумывает над этим немудреным вопросом — но мгновение спустя его тело вздрагивает: он смеется. Обернувшись, он заглядывает Гэвину в глаза. — А то. Поцелуи кажутся особенно нежными после такой гонки. Но у Гэвина начинает мерзнуть задница, так что он все же отодвигается — поправляя сутану так, чтобы хотя бы сохранить видимость приличий (наверняка этим никого не обмануть). Любой, кто на него посмотрит, все поймет и про изгнание духов, и про его чудесный кол, который теперь благовоспитанно спрятан под священным одеянием. Девять натягивает штаны и расправляет рубашку: ему куда проще вернуть себе презентабельный вид. Только взгляд, по-прежнему блестящий, выдает его истинные мысли — что он не поболтать об экзорцизме сюда пришел. Гэвин едва может стоять, но все равно не прочь был бы снова трахнуть его. Это все пунш: в него точно налили водки, и теперь самые странные фантазии вылезают наружу — и отлично себя снаружи чувствуют. Ну или дело в Хэллоуине.Обычно Гэвин все же не устраивает порнографические этюды в кладовках в полицейском участке, а Девять — тот тем более чопорный и помешанный на репутации парень, такие импровизации у него бывают редко. Не удержавшись, Гэвин целует его — это медленный и нежный поцелуй, полный заботы и благодарности за такой приятный сюрприз. Даже грусть от того, что до конца смены полно времени, сейчас отступает — время пройдет, Гэвин поедет домой, где его ждут… Чувство опьяняющее. Одну долгую, повисшую в бесконечности секунду он чувствует, будто попал в чью-то чужую жизнь, что все это только сон — слишком уж неправдоподобно оно для кого-то вроде Гэвина Рида. Тот Гэвин Рид не нарядился бы священником, не пил бы пунш и не целовался в подсобке со своим горячим, как напалм, парнем… Будто фейри подменили Гэвина, а он сам не заметил. — Гэвин… — шепчет Девять, отстраняясь с видимым трудом, и ощущение щемящей реальности снова затапливает Гэвина, — Гэвин… Мне нужно идти… — Куда? — не понимает Гэвин. Он бы еще поцеловался. Девять улыбается, будто читает его мысли — а может, они у Гэвина на лбу написаны. — Я обещал встретиться с Коннором, — произносит он, пока Гэвин залипает на его влажных губах, — увидимся дома? Он оставляет на губах Гэвина еще один быстрый, но нежный поцелуй, и растворяется в воздухе как самый настоящий вампир, как видение. Гэвин стоит и дышит, его руки все еще немного дрожат — после таких приключений надо хотя бы несколько минут, чтобы прийти в себя. Вернуть немного благопристойности, чтобы ни у кого и мысли не закралось, чем тут занимается асоциальный и раздражительный засранец Рид. Что-то шуршит над ухом, так неожиданно, что успокоившийся было пульс снова пускается вскачь. Только сейчас Гэвин остывает и ощущает, что в полумраке как-то неуютно. А звук доносится из-за вентиляционной решетки. Сглотнув — это все нервы — Гэвин на всякий случай отступает от решетки. Он в слишком хорошем настроении, чтобы иметь дело с крысами или енотами. А тем более с галлюцинациями, порожденными отлившей от головы кровью. Снова что-то шуршит, скрежещет легонько — на этот раз как будто ближе, звук почти интригующий. От внезапно пробудившегося любопытства у Гэвина покалывает в груди, в горле. Надо идти — вяло думает он — выпить еще пунша и повеселиться, не сидеть же тут до утра. Он только проверит, что это такое там, внутри. Протиснувшись между шваброй и пирамидой коробок, Гэвин поддевает решетку ногтями и снимает, вслушиваясь в тишину с жадным нетерпением, шарит по карманам в поисках своего телефона с фонариком… Кажется, он что-то видит, что-то темное… Дверь распахивается, от неожиданности Гэвин отшатывается назад и врезается в ведро. То грохочет, пульс еще громче отзывается в ушах, а следом на Гэвина падает швабра, и несколько секунд он просто отбивается. Как полный идиот. Он издает нервный смешок, совладав со шваброй и обнаружив, что с порога за ним ошарашенно следит Крис. — Я… — блеет Гэвин. — Я позвонить отошел… Он шарит по карманам сутаны и демонстрирует Крису телефон — и ладно, казалось, что еще большим придурком он себя выставить не может, но, судя по недоумевающему взгляду Криса, очень даже может. — Я видел, как отсюда выходит Коннор, — говорит Крис. Без обвинений в голосе, а как бы с намеком, что Гэвин уже может завязывать с представлением, и — казалось бы — с чего Гэвин вообще решил оправдываться? Его лицо горит. Несколько секунд они с Крисом просто стоят и смотрят друг на друга как два придурка, пока Гэвин не откашливается, наконец. — Ты что-то хотел? — как можно непринужденнее спрашивает он. Крис хлопает глазами — потому что ну серьезно, не на Гэвина же без штанов он надеялся поглазеть? Даже после пинты пунша Крис на такое не способен! Наконец он берет себя в руки — с большим усилием явно, — выпрямляется и задирает подбородок, словно действительно, по делу пришел, ничего такого сталкерского. Просто случилось нечто настолько важное, что никак нельзя сдержать эмоции. — Тыквоголовый пропал! — выдает он. Гэвин моргает. — Кто? — Тыквоголовый! — все так же пафосно восклицает Крис — но добавляет уже спокойнее: — Ну, мужик, у которого тыква на голове! Вид у него такой, будто тыквоголовый испарился во вспышках дьявольского пламени, зловеще хохоча и обещая вернуться с подкреплением. Конечно, непросто исчезнуть из закрытой камеры, но Гэвина ничем не удивить. Может, и пламени. Может, и хохоча. Отстранив Криса, Гэвин выскакивает из коморки, строя из себя самого делового на свете копа, пробегает до конца коридора и тормозит перед стеклом. Камера пуста. Пустецки пуста и по-прежнему заперта, только полосатый халат лежит на койке, словно тыквоголовый прилег поспать и испарился, оставив свое одеяние. — Да что за чертовщина, — бормочет Гэвин.

— 3 –

На часах половина двенадцатого, коллеги потихоньку расползаются по домам, а Гэвин никак не может определиться, устал он или раздражен. Наверное, раздражен все же чуточку больше: Девять свалил — а Коннор так и не соизволил появиться, а ведь Гэвин не прочь был бы узнать, какой хэллоуинский костюм он наденет, — смотреть на креативные потуги коллег особенно раздражающе. Голова кружится от тыквенного пунша и от духоты, и больше всего на свете хочется пойти домой. Приключения с Девяткой в подсобке хоть и ускоряют пульс, но кажутся уже чем-то отстраненным, едва ли не воображаемым. Да и действительно, разве Девять — помешанный на приличиях — согласился бы на что-нибудь подобное? Точно, Крис подлил водки в пунш, вот Гэвину и мерещатся эротические приключения. Это больше похоже на правду, чем, собственно, эротические приключения с Девять, который вырядился вампиром и выдавал себя за Коннора… Гэвин трясет головой, потому что мысли заводят его куда-то не туда: он еще, слава богу, не свихнулся, чтобы воображать то, чего не было. Но начав думать о чем-то подобном, перестать сложно, и желание позвонить Девять и убедиться, что Гэвин совершенно нормален — а кто знает, может, и поболтать немного, скоротать долгое и скучное время дежурства, и кровь приливает к щекам Гэвина совершенно точно не от пунша и не от духоты, — это желание охватывает его внезапно и неумолимо. Заодно можно будет узнать, где Коннор и что там у него за делишки. Чем черт не шутит, делишки вполне могут прямо сейчас быть дома вместе с Девять… Опустив лицо, чтобы не палить румянец — хотя всем пофиг на его физиономию, наверняка, — Гэвин двигается к камерам предварительно заключения, потому что там потише, и он сможет позвонить. Тишина наваливается внезапно, стоит свернуть за угол, будто веселящиеся коллеги растворяются в холодном свете ламп и едва слышном шорохе кондиционеров, и мурашки пробегают по спине Гэвина, пока он спешно роется по карманам в поисках телефона. Он стремительно трезвеет от ощущения одиночества в ночном участке: сейчас все камеры пусты, никакого даже спящего пьяницы, и неуместная тревога в груди Гэвина мешается с отзвуками пылких фантазий на тему костюма, который Коннор мог бы выбрать на Хэллоуин. Может, Гэвин ошибается и это был бы вампир? Нет, это точно не был бы вампир. Какой-то супергерой? Гэвин смеется, и в холодном воздухе смех звучит нервозно. представить Коннора в супергеройском костюме невозможно, хотя Гэвин и посмотрел бы на него в обтягивающем трико. Но Коннор, даже если бы решил участвовать в маскараде, наверняка выбрал бы что-нибудь странное и понятное только ему одному. Вроде как… — Снейки, — цедит Гэвин. Никто иной, как этот засранец, вальяжно восседает на койке, закинув ногу на ногу, и подмигивает Гэвину. — Добрый вечер, коп, — тянет он и ухмыляется Гэвину — и от раздражения кажется, что зубов у него как минимум вдвое больше нормального. Останков тыквы нигде не видно, но чертов хорек мог ее и сожрать — чисто чтобы приколоться над Гэвином.– Или я должен сказать «святой отец»? Вы пришли исповедовать меня? — Коннор препохабно ухмыляется — и ухмылочка сразу же, прямой наводкой пробирается Гэвину под сутану и непосредственно в штаны. — Я надеюсь, не перед казнью? — Ты же атеист, — Гэвин закатывает глаза. По крайней мере, он предполагает, что Коннор атеист — не верит в бога и в этого (это) их РАДевять, что бы это ни было, так что благочестиво сложенные ладони теперь не должны бы Гэвина впечатлять. — Может, я уверую, — неубедительно предполагает Коннор. Глаза у него наглые-наглые, губы приоткрыты, под рясой у Гэвина происходят совсем уж непристойные вещи, недостойные как сана священника, так и значка копа при исполнении, и с него хватит. Просто хватит. Пусть сегодня Хэллоуин, но такие розыгрыши Коннору даром не пройдут. — Пойдем-ка прогуляемся, — цедит Гэвин и прижимает ладонь к табло, чтобы открыть дверь. Этот засранец Коннор стоит несколько секунд — явно чтобы посильнее довести Гэвина до ручки, — но все же выходит из камеры, неторопливо и лишь едва-едва не задевая Гэвина плечом. У него липкий и сладкий одеколон, запах слишком тяжелый на вкус Гэвина — и Коннора все равно хочется облизать. По вкусу он наверняка как тыква. — Не наденешь наручники? — тянет он. — Только если ты будешь плохо себя вести… Гэвин осекается, потому что такого вслух говорить не стоит — Коннор может вести себя настолько плохо, что всем тут мало не покажется. И Гэвин понятия не имеет, что он задумал, что означает весь этот спектакль, почему ему похрен вдруг стало, что коллеги увидят его в таком виде — и какие вопросы они при этом будут задавать. — Сегодня же Хэллоуин, Рид, — ухмыляется Коннор — снова как будто вынимая мысли из его головы, хотя почему «как будто»? Именно это он, засранец, и делает. — Никого не удивить маскарадом. — И Девять? — Гэвин придерживает его за локоть — и совсем не потому, что хочет лишний раз полапать. Ну да. — Он в курсе, чем ты тут занят? — А я пока ничем не занят, коп. Дверь комнаты для допросов беззвучно закрывается за ними, и Гэвин в бессильном раздражении — и возбуждении — смотрит, как Коннор проходит к столу, присаживаясь на него задницей, и не пялиться на его натянувшиеся джинсы невозможно. Порывшись в кармане, он достает леденец на палочке (Гэвин глазам не верит), ядовито оранжевый и возмутительный на вид, и облизывает карамельный шарик своим чересчур умелым языком. До конца смены полчаса, а Гэвин уже на грани инфаркта. — Что?.. — спрашивает он. Чтобы не пялиться на язык, ему приходится пялиться на обтянутые джинсами — очень тесными — бедра, а чтобы не пялиться на бедра, тут же приходиться глазеть на то, как губы Коннора растягиваются вокруг конфеты, и это невыносимо. Гэвин откашливается — в горле внезапно пересыхает. — Что ты задумал? Коннор ничуточки не смущен. — Может, просто решил сделать тебе сюрприз. Ты не рад? Гэвин рад — просто это слишком уж подозрительно. Коннор — да, Коннор может сделать ему сюрприз, чтобы порадовать, но когда он разряжен в эти пошлые шмотки, в нем просыпается самый настоящий хэллоуинский демон: наглый, меркантильный, расчетливый и жестокий, и «просто порадовать бойфренда» настолько далеко от его жизненных приоритетов, что дальше и не бывает. Хотя отрицать невозможно: сейчас зрелище Гэвина очень даже радует. У него сутана дымится, так радует. — Сюрприз удался, но куда все же ты дел тыкву? Забавно, что на вопрос про Девять Коннор так и не ответил — забавно, но не удивительно. Коннор мастер пропускать мимо ушей то, что ему не хочется слушать и на что не хочется отвечать. — Тыкву? — Коннор задирает брови. И облизывает леденец. И смотрит на Гэвина как на придурка — но придурка симпатичного и где-то даже сексуального. — Так как насчет исповеди? Я был плохим мальчиком и все такое, страшно нагрешил. И Гэвин больше не может терпеть. В один шаг он преодолевает расстояние между ними и хватает этого засранца за плечи, притягивая к себе. Их губы сталкиваются, у Коннора вкус тыквы — неудивительно, — а у Гэвина голова кружится от влечения, и сегодня он чувствует себя каким-то озабоченным. Одержимым. Это все атмосфера. Она будто вытеснила у Гэвина все разумные соображения — типа того, что не стоит заниматься сексом с бойфрендом в полицейском участке, где каждый может застать вас в пикантной ситуации. Но этот порог Гэвин сегодня уже преодолел — без какого-либо сопротивления, — так что теперь ему совсем не сложно прижаться губами к шее Коннора над вырезом футболки, пока руки вольно шарят по его бедрам. — Да ты времени не теряешь, коп, — смеется Коннор, и его сразу же хочется заткнуть. Выносить насмешки Снейки в такой момент мучительно — и в то же время возбуждающе, но к этому загадочному явлению Гэвин уже начал привыкать. Не хочется терять время на ответ. Одним движением Гэвин дергает его футболку, задирает до подмышек — и стонет от неожиданности, пока рот наполняется слюной. Небольшие металлические бусины украшают соски Коннора — серьезно, у Гэвина короткое замыкание в голове от одной мысли, что у Коннора пирсинг. Это кажется дико странным для Коннора. Дико подходящим для Снейки. Немедленно хочется попробовать, как это чувствуется на языке, и нет ни единой причины не воплотить желание в жизнь. Раздвинув Коннору колени — тот не сопротивляется, — Гэвин вжимается пахом в его пах, ткань сутаны тонкая, и сквозь нее все ощущается неожиданно остро. Гэвин никогда не считал себя религиозным, но когда он обхватывает губами сосок с бусиной, над ним словно принимаются петь ангелы, а снизу ощутимо поджаривать на адском пламени. Хотя это, может, просто кипяченая кровь приливает к нижним регионам. Коннор выдыхает сквозь зубы. — Переходим к жесткому допросу? — усмехается он, но смешок звучит сдавлено. — Ты добрый полицейский или злой?.. Или просто хочешь меня облизать как следует, Рид? Язык у него грязный, но это только заводит сильнее, так что Гэвин прижимает ладонь к его губам, пока зубами играет с бусиной, перекатывая ее туда-сюда и сжимая. Коннор горячий под ним, и ему явно нравится то, что Гэвин с ним делает — ну еще бы. Гэвин, может, не лучший бойфренд и не лучший любовник на свете, но он умеет работать языком и знает, что любит Коннор. Даже когда изображает этого наглого и чересчур искушенного крысеныша. Оторвавшись на мгновение от соска, Гэвин обхватывает Коннора ладонью за затылок и притягивает к себе, поцелуй глубокий и жадный, торопливый, и он горячо дышит в губы Коннору, собираясь с мыслями. Ладонь скользит по скину, пальцы находят бусину пирсинга и играют с ней, и Коннор заметно вздрагивает, хотя взгляд остается все таким же высокомерным. Он умелый актер, но Гэвина не обмануть — не тогда, когда они так близко. Он сам так возбужден, что перед глазами маячат мушки. Медленно, со значением облизнув губы, он отступает на шаг — пристально глядя этому говнюку в глаза, — и опускается на колени. — С ума сойти, Рид, — комментирует Коннор, ухмылочка на его губах препакостная и горячая, — святой отец на коленях. Грешить так грешить? Он запускает пальцы в свои возмутительно-обесцвеченные волосы, поднимая пряди дыбом — теперь они образуют некое подобие рогов, и на мгновение Гэвина охватывает почти религиозный экстаз. Он чувствует себя ужасно испорченным. — Может, хочу удостовериться, что в ад ты попадешь со мной? — выдыхает он. Снейки там будет чувствовать себя как дома, еще и экскурсию Гэвину устроит по местным достопримечательностям и познакомит со всеми чертями, это уж точно. Идея не такая уж и отталкивающая, думает Гэвин отстраненно, стаскивая с Коннора джинсы. Трусы под ними розовые и с возмутительными салатовыми лимонами, и ничего более дикого Гэвин в жизни не видал. Объяснить бы еще хоть себе, почему рот у него наполняется слюной от того, как игриво эти сумасшедшие трусы обтягивают член Коннора. Проклятье… Чтобы избавить себя от мучительной дилеммы — борьбы между безвкусицей и сексуальностью, без которой не обходится в обществе этого хорька, — Гэвин стаскивает и трусы тоже. Тем более что под ними есть что посмотреть. — Что за спешка, святой отец? — тянет Коннор. Вид у него должен бы быть нелепый — возможно, смущенный даже, — со стянутыми к коленям розовыми трусами и в этом безжалостном операционном свете. Но ничерта подобного: Коннор похож на самого настоящего демона-искусителя, и Гэвин уже полностью готов искуситься. Даже, можно сказать, грехопасть. И перед лицом таких невероятных искушений он решает оставить свои отношения с богом на потом и воздать должное тому, что маячит прямо перед ним. Подняв лицо, он долгим взглядом смотрит Коннору в глаза — рассматривает его во всем этом пошлом великолепии: его ужасающие татуировки, которые так и хочется попробовать на вкус, поблескивающую бусину в соске, его карамельную кожу и торчащие почти белые волосы. Гэвин проводит языком по его бедру — медленно, тщательно, глядя, как глаза Коннора становятся еще темнее. Он высокомерный сукин сын, и то, как он смотрит сверху вниз, будит в Гэвине что-то первобытное. Какое-то наверняка нездоровое, но такое притягательное желание поклоняться. Улыбнувшись собственным перегретым мыслям, чувствуя, как кровь приливает к лицу, Гэвин обхватывает член Коннора ладонью у основания — наслаждается гладкостью, и тяжестью, и тем, какой он красивый и ровный, и оттягивать удовольствие — само по себе удовольствие. — Посмелее, Рид, — подначивает Коннор. — А я никуда не спешу, — ухмыляется Гэвин в ответ. Это, конечно, бравада — он сам точно кончит прежде, чем наиграется, — но и Коннору нервы потрепать приятно. Чернильные разводы на животе у Коннора, «старые» и «новые» татуировки наверняка рассказывают какую-нибудь историю, и однажды Гэвин об этом спросит — когда наберется смелости спросить, из какой грязи нечто подобное могло выползти, чтобы сводить его с ума своим совершенством и наглостью. — Может, я спешу? — Коннор протягивает руку и касается пальцами его волос — прикосновение настолько легкое, что едва ощущается, но Гэвина будто шаровой молнией прошивает. Ему уже давно не пятнадцать, но кончить в штаны — похоже — реальная перспектива. И он больше не может ждать. Он с ума сойдет. В голове проносится жуткая и от этого странно притягательная картинка того, как кто-то войдет в комнату наблюдения и будет наблюдать за падением Гэвина, и если обычно он может быть уверен, что Коннор следит за такими неожиданностями, то сегодня возможно что угодно. Он может следить — но не сказать Гэвину. Нарочно. Мысль посылает горячий импульс в живот, Гэвин чувствует себя самым настоящим безумцем. И немножко развратником. — Думаю, ты никуда не уйдешь, пока я с тобой не закончу, — обещает он. И берет член Коннора в рот. Тот крупно вздрагивает — его лицо не меняется, но Гэвин чувствует, как напрягается все его тело. Он сколько угодно может изображать равнодушие, но Гэвин знает, что ему нравится. Член не самое его чувствительное место, но любые ласки ртом сводят Коннора с ума, а Гэвину очень хочется свести его с ума. Коннор может казаться недостижимым, но он всегда настолько отзывчивый, что вместе с нежностью и влечением Гэвин испытывает порой темные, мрачные мысли. Но сейчас возбуждение слишком велико для любой мрачности. Он перекатывает головку на языке, ласкает губами, перед глазами все мельтешит от напряжения, сковывающего тело — кажется, вот-вот сутана на Гэвине задымится и исчезнет, и как тогда он будет выбираться отсюда голышом?.. Коннор стонет, его пальцы зарываются в волосы на затылке Гэвина и дергают так сильно, что на глазах выступают слезы. — Молодец, — хвалит он хрипло, пока Гэвин берет глубже, почти до основания, доходящая до паха татуировка с рыбами маячит и расплывается перед глазами, то тусклая, то кислотно-яркая. — Мне нравится, когда ты стараешься, коп… Или я должен говорить «святой отец»? Ничего себе ты сменил имидж. Ох… Представляешь… — он как будто берет голос под контроль, — представляешь, а вдруг я снимаю тебя? Выложу в интернет, чтобы все могли увидеть, какой у тебя умелый рот… Гэвин стонет уже не сдерживаясь. Вообще-то, обычно его не заводят такие вещи… обычно, но с Коннором редко что-то обычно бывает, особенно когда он изображает из себя эту белобрысую тварь. Страшные мысли иногда появляются у Гэвина в голове: что там внутри Коннора на самом деле, какая личность? Гэвин видел его слишком разным, слишком непредсказуемым… Но долго думать не получается, потому что Коннор сжимает его волосы сильнее, до боли, и головка его члена упирается Гэвину в горло. У того перед глазами и между ног зарождаются и гибнут целые вселенные. — Так что старайся, Рид, — продолжает Коннор очень спокойно, — и я оставлю тебя себе. Гэвин старается. Он так старается, что в ушах начинает шуметь, сознание то ускользает от него, то вновь накатывает волной, свободной рукой он залезает под сутану, сжимая себя прямо через штаны, двигая головой сильнее, пока Коннор совершенно безжалостно трахает его в рот. Даже если сам Сатана явится прямо сейчас, чтобы забрать Гэвина в ад, — тот попросит подождать… и еще немножко подождать… и… Коннор замирает, дергает волосы Гэвина с такой силой, что вселенные схлопываются, кончает беззвучно — толкая самого Гэвина, и так едва держащегося, за черту. Сквозь послеоргазменный туман он чувствует, как Коннор вздергивает его на ноги, их губы соединяются — язык Коннора погружается так же грубо и глубоко, как только что член, и от этого напора у Гэвина слабеют и так ватные колени, а между ног что-то дергается… Коннор сажает его на стул, не прекращая целовать, и на какое-то время Гэвин просто выпадает из реальности, наслаждается моментом, отрешившись и от земной суеты, и от всяких дурацких мыслей про самое неподходящее место для плотских утех из всех возможных. Проморгавшись и окончательно вернувшись в чувства, Гэвин обнаруживает две возмутительные вещи. Первая — что этот наглый засранец исчез, оставив от себя только тепло поцелуя и запах тыквы. А второе… а второе — что Гэвин пристегнут наручником к скобе на столе, телефона при нем нет, а орать он может хоть до посинения — все празднуют и вряд ли пойдут его искать. И Гэвину хочется злиться. Но он слишком расслаблен, а проделка слишком уж в стиле Снейки, чтобы удивляться — в конце концов, просто так Гэвин его бы не отпустил. На столе забыта конфета, и Гэвин сует ее в рот, откидываясь на стуле и глядя в потолок. У конфеты приятный тыквенный вкус, а на потолке нет ничего интересного, так что вместо него слишком легко представлять себе соблазнительные картинки, в которых прекрасные вампиры на пару с наглыми сутенерами изгибаются во всяких притягательных позах и сбивают святого отца Гэвина с пути истинного благочестия. За такими фантазиями даже неудобства от наручника как-то отступают, растворяются в туманной дали, и только прохлада от кондиционера приводит Гэвина в чувства. Не до утра же ему тут сидеть, в самом деле? Не то чтобы Снейки не мог выкинуть подобную пакость, но у Гэвина уже задница отсиделась на неудобном стуле, а завтра у него рабочий день… Палочка от конфеты какой-то странной формы — Гэвин выплевывает ее на ладонь и обнаруживает ключ. От наручников. Он смеется так сильно, что едва не давится остатками конфеты — да, Коннор засранец, но все же не такой засранец, чтобы бросить Гэвина тут на всю ночь.

— 4 –

Домой Гэвин возвращается на такси, не уверенный, что стоит вести машину после таких приключений и алкоголя. Ему не пришлось выезжать на дежурство, но усталость все равно постепенно сковывает и тело, и мысли: глядя в окно на проносящийся мимо пейзаж трудно не думать о всяком разном. Может, и не стоило пить. За рулем труднее отвлекаться — думать, зачем Коннору был нужен весь этот странный маскарад, куда и зачем свалил Девять, кто все-таки лазал по вентиляции… В окне гостиной горит свет. Гэвин смотрит на него, как завороженный, выбираясь из машины, и все мутные и тревожные мысли в голове словно растворяются под этим мягким светом: ведь он означает, что дома Гэвина ждут. Он едва не прищемляет края сутаны дверцей, засмотревшись на окно, все же выпутывается, успевает почувствовать себя идиотом, что не додумался переодеться в участке, а с другой стороны, дома переодеваться будет удобнее — слишком много суматошных мыслей одновременно роится у Гэвина в голове. — Эй, я пришел! — сообщает он, захлопывая за собой входную дверь. Стянув кроссовки, он проходит вперед — и застывает в дверях гостиной. — Ты как раз вовремя, — говорит Коннор. Картинка заставляет сердце Гэвина биться быстрее: комната украшена гирляндами в виде миниатюрных тыкв, и их теплый оранжевый свет создает праздничное настроение гораздо сильнее любого пунша. В этом свете Коннор, лежащий на полу во всей своей развратной красоте, и сидящий на нем — и поигрывающий колом — Девять смотрятся даже уютно. По-домашнему. Ну, еще и очень горячо, конечно, но по-уютному горячо. На Конноре не пошлая футболка Снейки — никаких татуировок и пирсинга, он в обычной одежде, опрятный и красивый, и парадоксально смотрится только развратнее. — Изгнание демона? — спрашивает Гэвин иронично. Хотя чувствует он вовсе не иронию — неа, совсем не юмористические сейчас у Гэвина эмоции, а под рясой — которую он так и не снял — все так и закипает. Он точно как подросток: столько приключений за вечер, а он снова готов к подвигам от одного только зрелища. Наверняка все дело в мистике — такая уж сегодня ночь, — а может, в пунш Крис вместо водки подлил любовного зелья или банальной виагры, чтобы приколоться над коллегами. Не сказать, что Крис знаменит подобными шутками, но после колготок поверх штанов Гэвина уже ничем не удивить. По крайней мере, штормит его как после зелья, и если сейчас Девятка прямо на глазах превратится в вампира и укусит Коннора, то у Гэвина только крепче встанет. — О да, — тянет Девять, и его взгляд на Коннора действительно хищнический, — ты не представляешь, какой демон таится за этим невинным лицом. Гэвин представляет. Он лучше чем кто-либо представляет, что может прятаться за безмятежным лицом Коннора, за его опрятной одеждой и безупречным скином. Гэвин подходит, глядя сверху вниз прямо в наглые, полные темноты глаза Коннора — возбуждение отступает перед чем-то большим, массивным и неумолимым, проступающем на поверхность из-под слоев фальшивого равнодушия и профессионализма только в ночи вроде сегодняшней. — Клевета, — шепчет Коннор, улыбаясь, — клянусь, что я всего лишь жертва, беззащитная и слабая, попавшая в лапы настоящему чудовищу… Он умолкает, когда Девять прижимает большой палец к его губам, проталкивает в рот и касается языка, проводит по зубам, и зрелище настолько волнующее, что у Гэвина ноги слабеют. Не в силах сопротивляться гравитации, он опускается на пол, хватая Коннора за руку, пока Девять задирает его подбородок и наклоняется. Будто для поцелуя — но в последний момент Гэвин видит блеснувшие клыки. Протест застывает у него в горле, не успевая оформиться в слова… Глаза Коннора вспыхивают холодным голубым светом — на мгновение он выключается, невидящий взгляд смотрит сквозь Гэвина. Тот может поклясться, что чувствует электричество в его пальцах, оно щекочет и дергает — будто Коннор настолько потерялся в ощущениях, что перестал себя контролировать. Девять выпрямляется, на его губах кровь, почти черная в свете ночника, а глаза блестят как у настоящего вампира. Он облизывается, в то время как сердце Гэвина пытается выпрыгнуть из груди: крошечные дырочки на шее Коннора притягивают взгляд, набухают каплями, и Девять ни за что не сделал бы что-нибудь опасное, но… но… — Черт, — сипит Гэвин. Больше всего ему хочется облизать. Тириум ядовит для людей, но жажда терзает Гэвина сильнее яда, и он чуть не уступает соблазну. Коннор стонет, поворачивает голову, и капли скатываются вниз, оставляя темные дорожки. Никогда они не играли ни во что подобное (по крайней мере, при Гэвине — хотя внутри пульсирует подозрение, что наедине они могут быть рискованнее), и сейчас это не воспринимается как игра. Девять снова наклоняется, пока член Гэвина готов взорваться — на полном серьезе! что он будет делать без члена? — и приходится запустить руку под рясу, чтобы попытаться спасти самое дорогое. Он сжимает через штаны, кровь пульсирует в ушах, заглушая звуки, которые издает Коннор. Его приоткрытые губы будят в Гэвине самые низменные — или возвышенные, как посмотреть, — порывы, — и даже треск ткани не приводит в чувство, а только добавляет огня. Девять безжалостно разрывает рубашку Коннора до пояса — пуговицы отскакивают, как конфетти, открывая ровный скин с тускло светящимся кольцом — он возбужден так, что даже не пытается это скрыть. — Неужели святой отец так и будет смотреть, как чудовище делает со мной ужасные вещи? — выдыхает он едва слышно. Девять кусает его плечо, ключицу, прижимает зубы к груди, оставляя кровавые следы. — Святой отец знает, кто тут настоящее чудовище, — Девять будто пьяный — одурманенный то ли тириумом, то ли игрой, и удивительно, как много нового Гэвин узнает о них вот так внезапно, когда — казалось бы — все уже изучено и обговорено. Он думает, сколько еще остается тайной? Секретом на двоих, к которому ступенька за крошечной ступенькой допускается Гэвин, потому что какой-то невидимый тумблер в голове Коннора наконец-то перещелкнулся с паранойи на доверие. Мысль слишком сложная, но Гэвин непременно вернется к ней потом… Сейчас же он торопливо расстегивает брюки, путаясь в складках сутаны — проклятая одежда совсем не предназначена для разврата, — пока Девять размазывает кровь по животу Коннора медленными и будто бы завороженными движениями. Обводит регулятор пальцем, и теперь голубых круга два — идеально ровные, они словно пульсируют, и одновременно с ними пульсирует член в руке Гэвина. Девять накрывает кольца ладонью, расставляет пальцы: скин сходит под его прикосновением неровными светящимися пятнами. У него ошеломленный вид на грани оргазма, на лице пятна тириума, и — когда Коннор стискивает его пальцы, прижимая к своей груди, он стонет и шепчет что-то на языке, незнакомом Гэвину. Или тот просто так перевозбужден, что перестал понимать речь. Он собственные мысли перестал понимать. Вместо мыслей остается только жар, и Гэвин двигает рукой быстрее, ласкает себя сильнее — кажется, если он не кончит через секунду, то умрет на месте. Коннор хватает его за свободную руку, и смотрит в глаза, и в его взгляде такая жажда, что невозможно противостоять. С его лица сходит скин, светящиеся пятна сливаются, когда Девять кусает его снова — и Гэвин прижимает губы к его губам, запускает язык к нему в рот с таким же напором, с каким двигает рукой. Волна подступает, сдавливает мышцы, зудит под кожей, еще никогда Гэвин, кажется, не участвовал в таком странном сексе, в котором и секса-то как такового нет — и все участники веселья одеты, — но возбуждение практически звенит в воздухе, забивает легкие, тает на языке. Том самом языке, который сейчас сталкивается с языком Коннора в имитации то ли борьбы, то ли игры в вампиров — и неизвестно, кто выживет к концу ритуала. Гэвин вот как будто умирает, но самой приятной смертью из всех возможных. Он, наверное, конченный романтик, и это последняя связная мысль — Коннор вздрагивает под ним, замирает, его язык проникает в горло к Гэвину так глубоко, что тот действительно рискует умереть… и Гэвина накрывает. Приходит в себя он с рукой по-прежнему в штанах, весь мокрый — ошеломленный и размякший, словно из тела вынули все кости, оставив только ватные мышцы, покрытые сверху измятой и пришедшей в полную негодность рясой. Гэвин стаскивает ее через голову и отшвыривает подальше, тянется, обнимая Девятку, и мгновением позже они целуются. Уже без спешки, нежно. Хочется курить, в душ, переодеться и упасть в кровать — не в одиночестве, и чувства, которые переполняют Гэвина прямо сейчас, слишком огромные и бурные, чтобы можно было выразить их каким-то одним словом. Он отрывается от Девять — с трудом, тот настолько мягкий и податливый сейчас, что невозможно выпустить его из рук. Весь ареол опасного укротителя демонов и кровожадного вампира улетучивается, растворяется в плотном воздухе гостиной. — Похоже, демон побежден, — шепчет Гэвин. Коннор лежит без движения, его широко открытые глаза слегка светятся и смотрят в потолок. Ранки не кровоточат, и скин наползает на них, почти не оставляя следов: Гэвин ловит себя на том, что немного жалеет… Он у себя, конечно, таких кинков даже не подозревал никогда. — Этот демон очень коварен, — улыбается Девять. Его обычно сосредоточенное и даже угрюмое лицо светится этой улыбкой, пробуждающей тепло в душе Гэвина. — Не пройдет и минуты, как он воспрянет с новым ворохом зловещих планов. Гэвин смеется — не может устоять, тем более что именно в этот момент Коннор моргает и поворачивает голову, глядя на него снизу вверх. Мгновение он кажется почти беззащитным, уязвимым, несмотря на слова Девять. Потом он улыбается, и то, что осталось от сердца Гэвина, разбивается вдребезги — но вместо боли он чувствует счастье. Переживания дня, досада от ночного дежурства и усталость отступают, оставляя Гэвина в чудесном «здесь и сейчас». Любой день не так уж плох, если есть куда и к кому возвращаться. — И все-таки, что ты сделал с тыквой? — спрашивает он. Улыбка становится шире, острее — вся уязвимость снова скрывается под самоуверенной поверхностью, и Гэвину так сильно вдруг хочется Коннора поцеловать, что невозможно устоять. — Это секрет, — заявляет Коннор прямо в губы Гэвину: звучит как интимное признание, намек. Словно и не о тыкве речь, а о чем-то другом. Оторваться так трудно, что Гэвин как будто оставляет части себя, когда поднимается на ноги. Он и сам чувствует себя ранимым — тревога накатывает вдруг на пустом месте, настолько хрупким кажется это все, способным исчезнуть в любой момент. Но Девять придерживает его за локоть, одновременно помогая Коннору подняться на ноги — и вряд ли тот нуждается в помощи, но послушно берет руку Девять, — и ощущение зыбкости растворяется так же, как накатило. Это самая настоящая реальность. — Интересно, как поживает енот в вентиляции, — говорит Гэвин, поворачиваясь в сторону спальни, — надеюсь, он не доберется до колготок Криса…