Приливы и отливы

      Четыре раза, думает Экко.       Остаточный пепел от взрыва бомбы покрывает его кожу и одежду, оседает на лице. Он чувствует его вкус на губах, когда нервно смачивает их и смотрит на Джинкс.       Любая оплошность может быть легко предотвращена, но это настолько новая технология, что он с трудом может осознать, что это действительно работает, даже если прямо перед ним стоит живое доказательство. Всё, что Экко может осознать, — это обжигающий жар в конечностях, удар взрыва в ушах и вид её черепа, трижды разлетевшегося на куски из-за его оплошности. Её тело падает вперёд, мягкое, как снег в морозную ночь, когда он в последний раз перематывает время.       Всё кончилось, думает Экко и медленно встаёт, когда Джинкс даже спустя несколько долгих секунд не вынимает чеку. Или так и должно быть. Он не хочет видеть всё это снова. Больше нет ничего неизменного, по крайней мере, не для него.       Экко привык к неизменности мира. Он знал, что действия имеют последствия, и выстраивал свою жизнь вокруг этого знания: всё происходящее в Зауне высекалось на камне и не подлежало перестройке. Просто аспекты жизни, к которым нужно было приспосабливаться и двигаться дальше, а не надеяться, что прошлое может измениться.       И всё же он здесь. Время в его распоряжении, как оружие, — такой нехитрый губительный инструмент. Почти более смертоносный, чем нож, впивающийся в плоть и выдавливающий кровь из смертельных ран.       Экко шагает вперёд, и каждый его шаг подобен тиканью часов.       Джинкс стоит совершенно неподвижно.       Она совершенно другая и одновременно всё та же. Короткие голубые волосы — в прошлом длинные косы, обрезанные перед тем, как она собиралась выдернуть чеку, — так сильно напоминают ему Паудер, которую ему довелось увидеть, что он не может удержаться и произносит её имя вслух.       Глаза Джинкс — розовый пожар, по сравнению с голубыми глазами Паудер, более тусклые, чем он помнит. Макияж размазан и чёрными разводами стекает по её лицу. В волосах нет розовой пряди в память о сестре; в этом мире от сестры у неё только пресловутое имя.       Экко вспоминает тот добрый, мягкий мир, бесконечно вращающийся в размытых огнях. Вспоминает тот вечер, где, несмотря на толпу народа, они видели только друг друга; тепло, переходящее от её рук прямо в его сердце. Вспоминает, как кружил её и притягивал к себе ближе; очертания губ и лучистых ярких глаз Паудер под мигающими огнями.       Рука Экко смыкается на руке Джинкс, такой одинокой в этой темноте. Он осторожно тянет, пока бомба не выскальзывает из её рук.       Он бросает на неё взгляд и видит, что на него смотрит знакомое обезьянье лицо.       Почему-то больно. Понимание того, что… Паудер никогда не исчезала полностью. Она продолжает жить в грубых рисунках, самодельных животных и нацарапанных лицах. Тех самых, которые исчезали из памяти Экко, пока ему не показали, как всё могло бы сложиться. Кусочки того далёкого мира висят у него на бедре.       Два её изобретения, созданные по образцу детских безделушек из более беззаботных времен. Одно — для разрушения, другое — для второго шанса.       Второго шанса, которого он никогда не давал Джинкс, но который дала ему Паудер.       Экко бросает бомбу, позволяя металлу удариться о землю. Он верит, что она не взорвется: изобретения Джинкс устойчивее чего угодно, и твёрдая решимость Экко сплетается с этой верой, когда он отпинывает бомбу в сторону.       Она поворачивается к нему с ужасно безжизненным лицом, Экко никогда не видел её такой раньше. Равнодушная и безжизненная — полная противоположность той Паудер, которую он встретил, казалось, целую жизнь назад. На её щеках тёмные дорожки от пролитых слёз, но на лице нет ни капли влаги.       — Джинкс, — произносит он её имя так тихо, что оно едва различимо. Он видит, как вздымается и опускается её грудь — простой механизм, который поддерживает тело в рабочем состоянии, не более. В этих глазах уже почти ничего нет, и кажется, будто она возвела между ними непреодолимую стену.       — Здесь нет ничего стоящего спасения, Экко, — говорит она после нескольких долгих минут молчания. Её голос апатичный и хриплый, будто Джинкс не разговаривала много лет. Она равнодушно растягивает каждое слово, потому что теперь ей не за что было цепляться в этой жизни. — Больше ничего.       — Всегда есть что-то, — говорит Экко, и в голосе его сквозит тихая нежность и ворох затаённых желаний. Он снова вспоминает другой мир, вспоминает слова Хеймердингера.       Тебе понравится, сказал он, как будто Экко мог так просто отмахнуться от своих обязанностей и Поджигателей.       И всё же, когда он стоял внутри аномалии, наблюдая, как Паудер укачивает в руках его тело вскоре после танца (первого и последнего), вспоминая её губы и изгиб улыбки, он поддался искушению. Лишь на мгновение, но…       Экко отчаянно хотел остаться, тоска захлёстывала его, как волна, обрушивающаяся на голову и утягивающая под воду.       Он уже потерял Вай однажды, и было бы тяжело потерять её снова, но он мог бы обрести гораздо больше. Паудер, Вандер и Бензо, Майло и Клаггор — его семья и друзья детства, ставшие фантомными далёкими фигурами, которые смотрели на него оценивающими взглядами, пока он пытался сделать хоть что-то после их потери.       На мгновение он поддался искушению. Но только на мгновение.       Ведь у него ещё был дом, который он должен был спасти. Поджигатели и их дерево, Заун и его страдающие жители, Вай, которую он дважды считал мёртвой. Джинкс. Ему нужно было спасти её от гибели, спасти всё, что от неё осталось и не было искажено Силко и Зауном. Построить из всего, что он оставил позади, что-то новое — теперь он знал, что здесь никогда ничего по-настоящему не умирает. Ни люди, ни идеи.       — Всегда есть кто-то стоящий, — повторяет Экко, опустив глаза на губы Джинкс, а затем возвращаясь к её глазам.       Всё будет иначе, Экко это уже знает. Он не будет гоняться за мечтами, витать в облаках и пытаться её изменить. Паудер, которую он встретил, была тронута утратой так же, как и Джинкс, но боль потери не захлестнула её так, как его Джинкс. Теперь он знает, что они разные и в то же время одинаковые: две стороны одной монеты.       — Я не могу… никому помочь. Больше не могу, — говорит Джинкс, качая головой. Она закрывает глаза, и это выглядит болезненно. Внезапно она выглядит такой юной, как и должна быть, может быть, даже моложе. Экко вдруг кажется, что всё это время они были девятилетними детьми, притворяющимися взрослыми.       — Твои идеи, — начинает Экко тихим шепотом, — они могут изменить мир. Нам нужна ты и весь твой потенциал. Твоя помощь.       Он наблюдает, как она слегка вздрагивает, но её глаза по-прежнему закрыты. Отголоски знакомых слов из прошлой жизни уносятся вдаль. Рука Экко, которую он никогда не решался поднять, наконец касается её плеча.       Глаза Джинкс распахиваются, розовый цвет вспыхивает на мгновение, прежде чем Экко начинает говорить.       — Мне нужна твоя помощь, Джинкс, — он наблюдает за тем, как её трепещущий взгляд скользит по нему. Неверящий. Через мгновение она качает головой, и её дыхание начинает дрожать.       — Тебе нужен кто-то, кто не убивает всё, к чему прикасается, — говорит Джинкс, отдёргивая руку. Экко отпускает её, но не позволяет себя оттолкнуть.       — Я всегда восхищался этим, — говорит он. Экко замечает, что она напряглась, как поднялись её щиты, прежде чем он продолжает: — Твоим умением выкручиваться странными способами. Ты упрямая как чёрт. Прямо как в детстве, да? — он хмыкает, слабо имитируя смех, и садится, свесив ноги через край.       Джинкс позади него не произносит ни слова. Медленно оглянувшись, он наблюдает, как она садится рядом с ним. Она подтягивает ноги к груди и обхватывает их руками. Она делает это почти автоматически, для неё это привычная поза. Как будто она пытается удержать себя своими собственными конечностями; собрать в единое целое выпавшие органы и кровь, обхватить их руками, чтобы они не вывалились наружу; цепляться за себя в мире, где у неё никого не осталось.       Между ними лежит его Z-привод. Экко замечает, что вгляд Джинкс изучает устройство, рассматривая по пути тщательно вырезанных обезьянок — в её глазах мелькает тень узнавания, — прежде чем встретиться с его взглядом.       — Ты и Вай, — говорит она, впервые начиная говорить по своей инициативе, — вы оба никак не можете поставить на мне крест, да? — её указательный палец царапает впадину между ногтём большого пальца и кожей, пока кровь стекает по пальцам.       — Я никогда ни от чего не отказывался, — говорит Экко, и слова Паудер эхом возвращаются к Джинкс. — Ты не будешь первой.       От этих слов она зажмуривается ещё сильнее и давит на кожу ногтём с особой силой, а вслед за этим из раны выплёскивается красная струйка.       — Я больше не хочу, чтобы кто-то умирал за меня, — шепчет она, уткнувшись лицом в колени. Это звучит как признание.       — С твоей помощью мы сможем быть уверены, что никто больше не умрёт, — он видит, как она колеблется, как её взгляд ускользает куда-то в недосягаемую даль. — Что Вай этого не сделает, — Экко видит, как Джинкс возвращается к реальности: её внимание обращено к нему, а розовый цвет встречается с серым. — Мы оба знаем, что она слишком упряма, чтобы не пытаться, — продолжает Экко. — Не думаешь ли ты, что ей нужен кто-то, кто её прикроет?       — У неё есть Кейтлин, — голос Джинкс слегка срывается на её имени.       — У неё есть Кейтлин, но ей нужна ты, — тут же отвечает Экко. Джинкс медленно моргает. — Ты всегда была ей нужна. Ты просто… не веришь в это. Но она верит.       — Никто из вас не должен.       — Но мы верим, — в его сознании мелькает мягкое лицо Паудер, залитое бледным лунным светом, соприкосновения их губ и кожи. В его груди резко раздувается пузырь тоски. На эту картину накладывается тело Джинкс на мосту, безжизненное и неподвижное; её тело под ним, с окровавленным лицом, вид которого будто вернул его в девятилетний возраст, когда он был неуклюжим мальчишкой, не знавшим насилия. Образы мелькали один за другим.       Охота на неё, сначала для того, чтобы спасти, потом для того, чтобы схватить и остановить. Розыскные плакаты с изображением Джинкс, пестрящие на улицах и стенах его дома. Синие головы волос, преследующие Экко, куда бы он ни пошёл. Шёпот о ней доносился даже до убежища Поджигателей, а дети, играя в злодеев и героев, относили Джинкс к последним.       Надежда зародилась в нём, когда её образ подарил нижнему городу символ и стимул бороться. Фреска Паудер, нарисованная Экко, в его сознании медленно сменялась фреской Джинкс, с косами за спиной и поднятой в небо рукой. Надежда расцветала в нём всё сильнее, когда он наблюдал за отчаянными попытками нижнего города построить что-то новое из пепла.       Джинкс и Паудер, каждая из её версий — кто-то, ради кого стоит всё это строить.       — Мы все верим, — наконец говорит Экко.       Она вздыхает так глубоко и устало, что этот вздох пробирает до костей. Ничего не происходит, но она не бросается вниз, как раньше. Не тянется за другой бомбой, чтобы выдернуть чеку. Экко решает рискнуть.       — Зауну больше не нужен символ, — говорит он в наступившей тишине, — теперь это просто… Просто люди. Люди, которым нужно знать, что кто-то хочет их спасти. Что они этого достойны.       Экко оглядывается и видит, что она смотрит на него с пустым лицом. Что-то едва уловимое скрывается в глубине её глаз. Не искра, но, возможно, уголёк. Едва тёплый, но всё же. Экко отчаянно пытается ухватиться за него и удержать.       — И что же тебе нужно? — спрашивает Джинкс.       Ты, думает он.       — Моя подруга, — отвечает он.       Экко встаёт, протягивая руку к сидящей девушке. Другая рука, спрятанная, зависла рядом со спусковым крючком Z-привода. Ему кажется, что он стоит на краю пропасти и наблюдает за тем, как вращается мир, без возможности остановить его.       Невозможно удержаться от того, чтобы на мгновение не задуматься, не является ли это неразрывным циклом. Будет ли он смотреть, как Джинкс убивает себя снова и снова, пока не смирится с тем, что её уже не спасти? Только он никогда не сможет этого сделать, и всё, что ему останется, — это четыре секунды, чтобы любоваться чертами её лица и жизнью, бурлящей под её кожей, прежде чем это всё растворится в руках смерти.       Он на мгновение представляет себе это: всю жизнь наблюдать, как она бросается с края и падает, мягкая, как снег, на мрачную улицу. На мгновение Экко становится так холодно, что он едва может дышать: лёгкие замёрзли насквозь.       И в следующее мгновение Джинкс подаёт ему руку.