Время бесов. Мороз по коже

      Огненные листья недовольно шуршали под торопливыми шагами. Рассветное солнце стыдливо прятало лучи в багряных кронах, не смея соперничать с медью вьющихся волос. Простой мундир, должный стереть формальности, лишь сильнее подчёркивал стать.       Молодой мужчина свернул на боковую аллею, шагнул чуть в сторону и тут же затерялся среди листвы. Едва приметная тропка увела его вглубь сада к одиноко чернеющей фигуре у резной беседки.       — Вася? — негромко окликнул бархатный голос, когда до мужчины оставалось всего несколько шагов.       Жуковский вздрогнул и резко обернулся с извиняющейся улыбкой.       — Ваше величество, прошу прощения, — поэт коротко склонил голову. — Я задумался и не услышал ваших шагов.       — Полно тебе, мы не во дворце.       Николай тепло улыбнулся и привычно взял Василия за руку, переплетая пальцы. Мозолистая ладонь легла на талию, притягивая вплотную. Долгий, неторопливый поцелуй согрел обветренные губы.       — Я соскучился, mon coeur, — признание сорвалось неожиданно уязвимым, надломленным шёпотом.       Сердце Василия сжалось. На глубине светло-серых глаз чернела затаённая грусть — обычно тщательно спрятанная, но сейчас доверчиво показанная только ему.       — Я тоже скучал, родной, — поэт приподнялся на носочках и мимолётно поцеловал уголок тонких губ. Робко погладил заалевшую щёку. Подцепил упавшую на висок огненную прядку и заправил за ухо.       Николай подался за ладонью, поощрительно склоняя голову. Василий судорожно вдохнул, но руку не отнял. Наоборот, увереннее вплёл пальцы в густые мягкие пряди, слегка массируя чувствительную кожу за ухом. Государь расслабленно закрыл глаза. Усталость нехотя покинула молодое лицо: разгладился тревожный залом меж бровей, стёрлись жёсткие складки в уголках губ.       Василий залюбовался спокойными, царственными чертами и, поддавшись порыву, стремительно поцеловал Николая, — чего никогда не позволял себе сделать первым.       Государь поражённо распахнул глаза, но тут же подался вперёд, безмолвно прося не останавливаться. Позволяя вести.       Это не было страстью — не сейчас. Только молчаливое обещание всегда быть рядом. Признание громче любых клятв.       Когда в груди неприятно запекло, мужчины нехотя отстранились друг от друга. Тяжёлое дыхание заглушило шелест листвы. Николай мягко накрыл руку Василия своей и, не отводя взгляд, поцеловал в середину ладони.       Уши поэта покраснели. Он поспешно уткнулся лбом в широкое плечо, скрывая смущённый румянец. Государь тепло усмехнулся, и устроил подбородок на темноволосой макушке, прижимаясь щекой к мягким волосам.       Близость дорогого человека и рассветная тишина успокоили лучше любых слов.       Солнце неумолимо ползло вверх, а они всё стояли, не в силах оторваться друг от друга. Пение птиц с каждой минутой звучало громче и увереннее. Вдалеке навязчивым гулом шумел просыпающийся дворец.       — Ника, нам пора, — Василий нехотя выпрямился, но руку не отнял.       — Пять минут, — Николай тяжело вздохнул и с усилием согнал с лица мягкость, отдав бразды правления собранности. — Василий, я много думал над твоими словами и у меня остался только один вопрос: ты можешь поручиться за Пушкина?       — Да, мой государь.       — Что ж, будь по-твоему, родной. Пушкин вернётся, но полную свободу я ему дать не могу.       — Спасибо, — Василий благодарно склонил голову.       …       Солнце приятно грело щёку. Я улыбнулся и лениво приоткрыл глаза. Но улыбка вмиг потухла, а тело прошибло холодным потом. Сон.       Под рёбрами протяжно закололо. Глухой стон сорвался с искусанных губ. Я непроизвольно выгнулся, сминая пальцами простыни, и замер. Вдыхал через раз мелкими глотками, пережидая очередной приступ.       Вскоре боль утихла. Я облегчённо обмяк, пытаясь отдышаться. С силой провёл рукой по лицу и уставился в потолок, не видя его. Горькая усмешка изломала губы. Надрывный вой метался в груди, смешивался с кипой чувств и разбивался о ржавую, потрескавшуюся клетку выдержки. Если она рухнет — Петербург содрогнётся от ужаса: слишком много, слишком… искренне.       Я не имел права так любить государя. Но любил. И иначе уже не мог.       А стальное солнце продолжало светить также ярко и… тепло. Могло обжечь, но раз за разом согревало заботой. Пленило открытой, немного смущённой улыбкой. Завораживало мягкостью в медово-серых глазах.       Свыкнуться с щемящим чувством в сердце было трудно, но я думал, что справился. Перетерпел. Приучил себя вовремя прятать взгляд. Привык быть подле него в роли друга. Научился отдавать всю любовь его семье.       Всё изменилось проклятого четырнадцатого декабря — просто быть рядом стало недостаточно. Хотелось касаться. Иметь право заботиться.       Я выплёскивал чувства на бумагу. Писал строку за строкой и затравленно прятал листы вглубь потайного ящика — стихи были крамольнее самых хлёстких эпиграмм Пушкина. Перо и чернила вновь стали для меня спасением. Но слишком хрупким.       Сны выжгли меня за месяц. Я больше не мог писать. Часами сидел над пустым листом. Думал о нём, и мысли издевательски водили хоровод. А рука привычно, без ведома хозяина, выписывала на бумаге зазубренные строки прошения об отставке. Один из немногих уцелевших чистовиков уже неделю пылился в столе.       Я. Не. Мог. Не мог уйти, когда он нуждался в преданных людях. Бросить. Предать. И каждый день оставался рядом — мучительно медленно сгорал. Его тепло было не в силах приручить этот жар.       Но ложь чернильными кляксами расползалась в душе, отравляла и без того измученное сознание. Днём она смешивалась с ужасом и загустевшими чернилами затекала в горло, мешая признаться. Ночами обволакивала сладкими снами или топила в кошмарах. Пачкала искренние, но недозволенные чувства. Издевательски очерчивала позор прошлого…       Я не имел права быть рядом.       Они видели, что со мной что-то не так. Спрашивали. Волновались. Не бросали. А мне приходилось лишь жалко, натянуто улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Но больше так продолжаться не могло.       Я сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Николай Павлович желал меня видеть. Что ж, это будет наш последний разговор.       …       Пройдёт время. На деревьях зашелестят багряные листья, пронизанные золотыми нитями. Едва приметную тропку в саду укроет огненный ковёр. А у резной беседки, вдали от гула просыпающегося дворца, двое мужчин найдут покой друг в друге.

28.02.2026 – 26.03.2026