Шестьсот призраков и один монстр

      Мало что хорошего было в семи годах, проведённых Одиссеем на острове Калипсо. Удивительно, что вообще что-то можно было назвать хорошим, хоть о чём-то можно было думать с благодарностью. Об Астианаксе. О том что хоть иногда, хоть на мгновение Одиссей чувствовал себя отцом. Не слишком-то хорошим, подвергшим своё дитя множеству опасностей, но всё-таки отцом.       Кстати, об этом.       Одиссей разворачивается к мальчику. Тот сидит на краю их маленького плота, и заворожённо следит за Гермесом, кружащим вокруг и радостно распевающим про грядущие опасности. Наконец-то он оторвал взгляд от острова, всё ещё виднеющегося позади. Может, стоило оставить его там? Не тащить в море, полное монстров, море, враждебное им по самой своей сути.       Одиссей натягивает верёвку, пытаясь поймать хоть какой-то ветер в жалкий обрывок, который у них вместо паруса, и отметает эту мысль. Может, между ним и Калипсо за семь лет общего заточения и образовалась некая болезненная привязанность, но он бы ей и сломанную палку не доверил, не то что ребёнка.       Иногда ему казалось, что она так возится с Астианаксом не ради самого Астианакса. Просто ещё одна попытка завладеть вниманием Одиссея, а потом и его сердцем. Заботилась бы она о мальчике теперь?       А может, он всё-таки чересчур плохо о ней думает. В конце концов, пока они с Астианаксом пытались связать какой-никакой плот, Калипсо собрала им еды в дорогу, постирала одежду. В чистом хитоне Одиссей чувствует себя странно. Ничего, скоро он пропитается потом и морской солью, и это если его не изорвут своими когтями какие-нибудь монстры.       Выходить в море после стольких лет вообще странно. На плоту, без команды…       Даже их голоса сегодня не слышны. И от этого сердце болит, хотя и слушать их невыносимо.       — Сынок, — мягко говорит Одиссей, — мне нужно тебе кое-что сказать.       Астианакс светится ярче, чем солнце над горизонтом. Ещё бы, его впервые за много лет так назвали. Не Астианакс, не Скамандрий, не волчонок. Сынок.       Ох, прижать бы его к себе и пообещать, что всё будет хорошо. Должно же быть — после стольких лет страданий.       Но в Одиссее просыпается позабытый монстр. Он жадно вдыхает морской воздух, рычит «Скоро будем на Итаке! На Итаке!». Он знает: чтобы наконец добраться домой, нужно закрыть сердце и стать безжалостным. Пока не слышно Полита, да?       — Пока мы не доберёмся до Итаки, — голос Одиссея меняется, становится жёстким, не терпящим возражений, — Я тебе не отец. И даже не Одиссей. С этой минуты я — твой капитан.       Астианакс смотрит на него неверяще. Как Калипсо, которой сказали, что наконец заберут её ручного героя.       Но Одиссей всё равно продолжает:       — Нам нужно выжить. Любой ценой. И поэтому ты будешь меня слушаться. Не как на острове — никаких вопросов. Ни единого слова поперёк. Ясно?       — Я-ясно, — медленно кивает Астианакс. — К-капитан.       Жестоко. Безжалостно. Но как-то совсем не хочется, чтобы его преследовал ещё один призрак, маленький и ясноглазый.       И Одиссей окончательно растаптывает и без того разбитое сердце своего мальчика.       — Если я скажу тебе «Бросай меня, и спасайся» — ты так и сделаешь. Повтори.       Астианакс сглатывает:       — Н-но…       — Никаких возражений, — это сказано почти яростно. — Повтори, Астианакс. Что ты сделаешь, если я скажу тебе спасаться одному?       Глаза Астианакса тоже наполняются яростью, но отвечает он твёрдо и ровно:       — Я так и сделаю. Я так и сделаю, капитан.       Одиссей позволяет себе последнюю слабость перед началом тяжёлого пути. Он всё-таки сгребает мальчика в охапку, прижимается лбом к его лбу.       — Молодец, волчонок.       И тут же отпускает, возвращает голосу капитанский тон:       — На Итаке тоже не всё может быть в порядке. Поэтому мой приказ действует до тех пор, пока я не скажу тебе: «Мы выжили». Это ясно?       Если вспомнить пророчество Тиресия — а ему не нравится вспоминать это пророчество — на Итаке всё далеко не в порядке. Ох, совсем не в порядке.       — И это тоже ясно, капитан, — недовольно морщится Астианакс.       Этим он напоминает ему Перимеда. А может ещё кого-то из самых молодых. Если бы… Если бы… Отчитывал бы его Еврилох за дерзость? Утешал бы его Полит? Научили бы его Перимед и Элпенор грязно ругаться, как подобает настоящему моряку?       Если бы…       Нет, сейчас нет никаких «если». Только монстр-капитан, готовый на всё, чтобы вернуться домой, и его команда. Возмутительно жизнерадостный бог, маленький мальчик, и шестьсот смертей, идущих следом.       ***       Конечно же, так легко всё это не срабатывает. Астианакс вполне себе возражает и когда Одиссей отправляет его спать, а сам стоит на вахте, и когда у них кончаются запасы с Огигии и приходится есть очередного морского монстра. Но с каждым разом он проглатывает свои возражения всё быстрее.       И остаётся только бесконечное ворчание по поводу меха с ветрами.       — Пожалуйста, ну пожалуйста, — упрашивает Астианакс, маленький упрямец, не спавший всю ночь. — В чём смысл, если пользоваться им всё равно нельзя? Может, лучше его просто выбросить?       — Нет, — в который раз отрезает Одиссей. — Он может пригодиться.       Для чего? Как? Одиссей не знает. Он чувствует, чует. Чьё это чутьё? Воина разума? Волка, привыкшего плавать среди акул? Безжалостного монстра? Этого Одиссей не знает тоже. А море не устаёт подкидывать им всё новые испытания.       — Оте… Капитан, — говорит его храбрый маленький волчонок, и голос его дрожит, — это же…?       Плот плывёт сам по себе. Даже не плывёт — его куда-то тянет. Туда, где сойдутся все потоки и в центре водоворота их встретит…       — Харибда, — отвечает Одиссей сквозь зубы.       Плохая новость: очередной монстр, и монстр сильный. Хорошая новость: вроде бы Гермес упоминал, что это будет последнее испытание на пути к Итаке? Хорошо бы не последнее в их жизни.       — Как мы её одолеем? — и вот уже ни тени страха в его голосе. Астианакс готов броситься на чудовище с голыми руками, с игрушечным мечом. И победить.       — Нам не нужно, — говорит Одиссей напряжённо. Он пытается задать плоту нужное направление, но пока они на пути прямо в пасть Харибды. — Мы проплывём мимо. Держись за меня крепче, и ПОЛНЫЙ ВПЕРЁД!       И дальше всё как в тумане, как во сне. Одно накладывается на другое. Когда-то уже было такое: шторм, и солёная вода в лицо, и он отчаянно цеплялся за Астианакса, а Еврилох смотрел на них глазами, полными агонии, и что-то говорил, и тогда он ответил…       Не настолько уж кошмарный этот сон. По крайней мере, быстро заканчивается. Небо светлеет, и на горизонте показывается остров. Самый желанный берег на свете.       — Итака, — почему-то первым это шепчет Астианакс. — Итака!       Одиссей ничего не отвечает. Только грести начинает ещё более ожесточённо. Почему его лицо мокрое? Это слёзы, пот, или просто морская вода? Всё едино, всё соль и горечь.       Как только они пристают, он выбегает на берег, спотыкаясь на песке, но вскоре останавливается в растерянности. Итака. Это Итака. И она такая большая, будто бы больше, чем в его памяти. Последний раз он видел её двадцать лет назад, с палубы корабля, отплывавшего в Трою. Теперь она перед ним, и никак её не вместить в объятия, не обхватить взглядом. Он падает на колени как подкошенный и отчаянно вцепляется в землю, боясь наконец поверить.       Да, теперь-то это слёзы.       Сколько всего было потеряно, сколько осталось в океане за спиной. Но ни монстры, ни ведьмы, ни сами боги не смогли его остановить! И он не может объять Итаку, но вскоре сможет обнять Пенелопу. А Телемах-то, Телемах! Вот уж кто теперь на руки не поместится!       Астианакс шмыгает носом, и Одиссей порывисто разворачивается к нему, устыдившись того, что совсем позабыл о втором своём ребёнке.       — Тут красиво, — неловко говорит он, хоть и вырос на райском острове, куда менее каменистом, — Отсюда видно твой дом?       — Нет-нет, но идти недалеко, — Одиссей суетливо встаёт, поправляет хитон, утирает лицо. Только теперь он замечает, насколько же отросла его борода. Боги олимпийские, да он похож на старого бродягу! Что скажет Пенелопа?       Дурень ты этакий, у неё есть о чём побеспокоиться. Нужно спешить, и разобраться, что там за кровь во дворце, и что занеизвестный мужчина.       Но океан не даёт просто так оставить себя за спиной. Он начинает шуметь не по-хорошему.             Сгущаются облака, превращаются в тучи. Порывы ветра заставляют зажмуриться, но как не заметить, что из воды медленно поднимается нечто огромное.       — Вот ты где, трус, — презрительно сплёвывает владыка морей Посейдон.       И Одиссей может быть хоть тысячу раз монстром, но сердце его замирает. Он никогда не чувствовал большего отчаяния, даже когда стоял на утёсе и смотрел вниз, не слушая мольбы Калипсо. Тогда казалось, что будущего нет. Теперь оно есть, он почувствовал его на кончиках пальцев, и вот оно рассыпается песком. Волны отлива несут его в океан.       — Не трогай его! — выпаливает Астианакс, сжимающий кулаки. Лицо у него бледное, губу прикусил до крови. Уж на что Одиссей маленький перед лицом разгневанного бога, а всегда есть кто-то поменьше. И всегда всё может стать хуже.       Но хотя бы получается отмереть, сбросить с себя оковы отчаяния. Получается прикрикнуть довольно твердо:       — Астианакс, бросай меня и беги!       Хвала совоокой Афине и тем немногим богам, которые на него не злятся, мальчик слушается. Правда убегает, спотыкаясь на песке. Дважды хвала — Посейдон еле глядит в его сторону, и разве что скучаюше спрашивает:       — А что это за маленький смертный? Тот троянский мальчишка, который, как чает мой братец, отомстит тебе за гибель своего народа? Нет, — оживляется он, — мстить буду я, никому ты более не достанешься, царь Итаки. Заходи в воду.       Он повторяет эти слова снова и снова, они звучат все более зловеще. Шипят как волны, бьющиеся об острые скалы. Одиссея тянет к линии прибоя как зачарованного. Вскоре от него и правда ничего не останется. Но лучше уж он, чем Пенелопа или Телемах. Лучше утонет он, чем Итака.       — Не! — кричит кто-то тоненьким голосом. Кричит так отчаянно, словно его наживо режут, словно он тоже навсегда теряет дом и самое драгоценное.       — Нет, — где-то вдалеке захлебывается рыданиями Астианакс, — Не надо.       И этого достаточно, чтобы Одиссей остановился.       — Ты ещё не устал, Посейдон? — спрашивает он, потому что сам ужасно устал. Двадцать лет вдали от дома разом наваливаются на плечи, и ещё тяжелее, что рядом почти никого. Даже теней нет, даже голосов Еврилоха и Полита. Не важно, он помнит их слова наизусть. — Может, попробуешь научиться прощать?       Конечно же, ответ короток и жесток:       — Нет.       Волны поднимаются всё выше и выше. А, да на что он вообще рассчитывал. Все ближе и ближе море, и вот он снова мокрый насквозь.       За спиной воет Астианакс:       — Спасите его, ну кто-нибудь… Афина совоокая, царица Гера, Арес и Афродита, лучезарный Аполлон, мастер Гефест… Владыка Аид, пожалуйста… Пожалуйста…       Его голос пропадает. То ли мальчик совсем охрип, то ли волны шумят слишком громко.       — Умри! — кровожадно восклицает Посейдон, и вот Одиссей наконец с головой в воде.       Он тонет, но не чувствует, как вода заливается в нос и в уши. Он вообще ничего не чувствует. Но наконец, впервые за много дней, слышит…       — Просто расслабься, друг, — Полит, конечно же, свет его Полит. Он и правда светится в толще воды, весь жемчужно-белый.       — Посмотри, сколько мы потеряли, — горестный голос Еврилоха. А за ним остальные, все больше и больше, и руки их цепляются за края одежды, но почему-то не тянут на дно. Вверх тоже не подталкивают, впрочем.       — Мы ждём… Мы ждём… — шестьсот голосов сливаются в едином хоре, и впервые Одиссей думает — а чего они ждут?       Он вот ждёт собственной смерти, и всегда думал, что им нужно то же. На том утёсе он думал, что они зовут его с собой, ждут его в мрачном царстве Аида. Так почему бы им не потопить его? Они ждут…       И ждёт Пенелопа. А с ней Телемаха и вся Итака. И ждёт волчонок, готовый выстоять под ударами бури, готовый просить самого Аида, готовый простить, хоть он и такой маленький, не то что царь всех морей.       Бесчувственность наконец сменяется жгучей злостью. Не только на Посейдона — на себя.       «Решения они все ждут, вот чего! Хитроумного плана! Воин разума, да используй ты уже свой мозг!» Делает он что-то не очень разумное. Он открывает рот, и с пузырями воды оттуда вырывается слабое:       — По…мо…гите мне…       Он готов спорить с ними до хрипоты. Готов припомнить Еврилоху все его выходки, если он начнёт возражать. Готов нагло лгать, что он-то свои обязательства выполнил, привёл их на Итаку, пусть и в качестве призраков — может, и им время вспомнить своего капитана?       Его готовность вряд ли бы помогла, но она и не пригождается. Тени смотрят на него, и ни в ком нет ни капли недовольства. Все осталось там, на мокрой палубе, в неверном свете молний, разрывающих небо. Каждый из них получил своё.       Время получить своё Посейдону.       Полит обнимает его со спины, и становится можно дышать. Еврилох направляет его руку, и помогает на щупать завязки у пояса.       Мех с ветрами. Точно.       И вот уже у Одиссея есть план. Он хочет объяснить, но не приходится. Один взгляд Еврилоха, одна улыбка Полита, и каким-то образом Одиссей понимает, что все всё знают без слов. Будто шестьсот теней и один истерзанный монстр стали единым целым.       Они вырываются на поверхность единым ураганом — и Одиссей кричит — полузадохнувшийся, полубезумный, торжествующий:       — Ты что, не понимаешь? Я не могу умереть! Я должен вернуться к сыну! Я должен вернуться к жене!       «МОЁ!» — ревёт монстр внутри, ревёт океан снаружи. Каждому — своё. Одиссею — Итака, а Посейдону… А Посейдону — по удару от каждого из шестисот отважных мужей.       Всё будто в старые времена под Троей. Будто и не было долгих-долгих десяти лет в море. Натягиваются луки. Поднимаются мечи — самый грозный, самый огромный у Эврилоха. Элпенор — а он-то куда полез? — с ухмылкой взвешивает в руке чашу, из которой сделал свой последний глоток вина.       И шестьсот ударов обрушиваются на бога морей. Нет, даже больше, ведь есть ещё удары Одиссея. Разрозненные, слабые — для божества, живущего с незапамятных времён — но ведущие к одной цели.       И трезубец Посейдона со звоном падает на чёрные камни. Это скала не так далеко от берега. Было бы видно Итаку во всей красе — если бы не буря, что они устроили.       Посейдон пытается держаться, насмешничает, но сейчас Одиссей не видит в нём олимпийского бога. У него глаза загнанного животного. Кажется, Посейдон видит в нём то же самое.       — Ты отзовёшь шторм, — говорит Одиссей спокойно. Нет в нём больше торжества — снова только всепоглощающая усталость.       — Или что? Ты не можешь убить меня! — говорит Посейдон, но Одиссей на него даже не смотрит.       Потому что шестьсот теней из Подземного мира начинают исчезать одна за другой.       Первым уходит Еврилох — потому что он всё ещё злится? Потому что он, как первый помощник, уводит остальных за собой? Перимед ухмыляется торжествующе — и растворяется в воздухе. Элпенор пропадает следующим.       И каждый раз раз сердце Одиссея разрывается, хотя как может столько вытерпеть человеческое сердце.       У него ведь даже не было времени их оплакать. Тем, первым, кто погиб в пещере Полифема, они собирались воздать почести по прибытию на Итаку. Тогда Итака ещё казалась близкой. А потом всё шло одно за одним — Посейдон, Цирцея, подземный мир, сирены, Сцилла… Бунт. Ему казалось, что они всё этим перечеркнули. Отказались от него как от капитана. А затем, на Огигии, они и вовсе стали призраками, преследующими, сводящими с ума.       И теперь, когда он наконец может по ним скорбеть, это сводит с ума снова.       Последним исчезает Полит, исчезает его улыбка. Нет, не последним — матушка ласково касается щеки. Точно… Он и её голос слышал. И во время битвы кто-то ведь помогал уклониться в нужный момент, кто-то мягко подталкивал в нужную сторону…       Исчезает и она. Остаётся только скорбь, что глубже океана.       А Одиссей и видимо впрямь сегодня сильнее бога. Ибо он способен перековать ледяную скорбь, сковывающую тело льдом, в обжигающий гнев.       — Не могу. Именно, — соглашается он, поудобнее перехватывая трезубец.       ***       Золотистый ихор — кровь богов — заливает чёрные скалы, пропитывает хитон. Ладно бы хитон, он весь забрызгался. Странно, но он солёный, как обычная человечья кровь. Кровь, слёзы, пот, скорбь — всё едино, всё соль и волны океана.       Зато шторм прекратился. И солнце золотится куда ярче истекающего кровью бога.       — После всего, что ты сделал, — еле выдавливает Посейдон, — Как ты будешь спать по ночам?       — Рядом с женой, — говорит Одиссей.       Безжалостно — да. Темнее морских глубин, тяжелее двадцати лет вдали от дома. Но ему и правда пора к жене. И к своим волчатам.       Монстр внутри всё ещё чует кровь. Кажется, Посейдоном дело не кончится…