Комплаентность

Лелея в сердце мысль о всеобщем предназначении, концепции, где каждый должен занять свою нишу и быть на своем месте, она, подобно всем земным тварям, стремилась делать именно то, что получается лучше всего. Кружки бесконечные, репетиторы, сотня увлечений разных, чтобы везде себя попробовать, вечная гонка, где нужно быть выше, бежать дальше и бить сильнее. К своим семнадцати годам она поняла, что, несмотря на потуги родителей, талантов у неё нет. Единственное, что получалось хорошо, — учиться. Учиться Соню научили еще в началке, когда в груди впервые засело рвение собрать больше всех наклеечек — переписывала из черновика дважды, выводила каждую букву, прописи все исписывала, и когда учительница вторила ей заветное «умница, Сонечка», сердце трепыхало от застилающего его восторга. Это осталось, впаялось в подкорку, вплелось в нейроны, заползая под миелин, и каждый рефлекс и импульс был направлен на одно — быть хорошей. Профориентацию она ненавидела. Бессмысленные часы с какой-то душной противной теткой, которая только и делала, что раздавала брошюры. Могла бы чем-то полезным это время занять, ну или хотя бы не таким противным. Соне что-то филологическое советовали. На журфак она не хотела, понимала сама, что хороших девочек там съедают первыми, да и спорить всю жизнь о синтаксических нормах на гуманитарном душа не лежала. Для переводчика она язык недостаточно знала, для учителя детей терпеть не могла, а для юриста слишком боялась мнение высказать. Отрыла из пыльного шкафа какую-то глупую детскую мечту врачом стать, вскормила её доброй улыбкой биологички, которая её на олимпиады вечно пихала и конфетами угощала, и картина сложилась сама собой. Работу врачом Соня представляла слабо, даже спустя шесть лет каторги в местной шараге, носившей гордое имя медицинская академия. Посмелее стала, оперилась, мнение заимела, но глубоко внутри так и осталась маленькой хорошей девочкой, которая больше всех наклеек на обложке имела. Но учиться Скворцова умела хорошо, вот и пошла — дольше не придумаешь. Шесть лет вуза, три года ординатуры, потом можно на повышение квалификации, в аспирантуру, кандидатскую защитить, потом докторскую, потом заведующей стать, может, клинику свою открыть и вообще не знать бед. А главное — все время учиться, учиться, учиться. В конференц-зале душно было и пахло кислым, лампочка перегорела в одной из ламп, и в целом атмосфера складывалась не очень располагающая. Мужчина, стоящий за кафедрой на сцене, казалось, ничего этого не замечал, или потрясающе точно делал вид, что всем все нравится. Соня перегрузку чувствовала — свет, запахи, шепотки по рядам, скользкое волнение, которое изнутри облизывало. Уйти бы домой или хотя бы окно открыть, или уши заткнуть и глаза зажмурить, но все смотрят, поэтому сидит, не шевелится. — Уважаемые коллеги, — бодро начал мужчина, ухмыляясь по-идиотски радушно, — Я рад вас всех приветствовать здесь! Для нас, как для врачей-стажистов, очень важно понимать, что за нашими плечами есть молодое поколение талантливых и сильных врачей, которое способно продолжить наше дело. Я вас называю гробовщиками. Все непонимающе переглянулись, удержавшись, чтобы не скривиться от неуместной шутки, но врач продолжал: — Вы — те, кто отправит нас на покой, выкурит с наших насиженных мест. Но хоть уходить никогда никому не хочется, все же, я был бы рад, если бы однажды смог с чистой совестью уйти, зная, что на ваших плечах отделение не то что удержится, а даже еще ярче расцветет! Соня улыбнулась. Заведующий создавал о себе впечатление человека добродушного и простого, что редко встретишь при их специальности, и внутри все невольно успокаивалось от его бодрого тона. — Я Тихомиров Евгений Александрович, сердечно-сосудистый хирург и заведующий отделением кардиохирургии в этой больнице, — он широко улыбнулся, видимо, ожидая оваций, и по толпе прокатились жидкие аплодисменты. Послышались шепотки, молодые доктора о чем-то говорили, прикрывая смех, позабыв, что уже не студенты. Тихомиров открыл было уже рот, чтобы вновь что-то сказать, как дверь распахнулась и вошла женщина. Она, в отличие от заведующего, была без халата, в бесформенной черной хирургичке, снятой будто со здорового мужика, и затянулась джулом. — Жень, ты где ходишь? Там смывы берут, ебут уже всех, у меня бабы в полуобмороке от того, как они в оперблоке пошарились, — она нахмурилась, окидывая взглядом аудиторию, — О-па. Все удивленно переглянулись и снова зашептались, но одного её острого взгляда хватило, чтобы все замолкли. Она прошла по конференц-залу, облокотилась на подоконник напротив двери и вопросительно посмотрела на Тихомирова. — Это че? — она кивнула головой в сторону зала. — Ординаторы, — рассеянно проговорил заведующий, — Я ж рассказывал… Женщина задумчиво хмыкнула и только пожала плечами. — К слову, коллеги, — вновь елейно улыбнулся, — Познакомьтесь, Ксения Борисовна Нечаева, наш ведущий кардиохирург. Она кивнула, поднимая руку вверх в знак приветствия, и снова затянулась, пробежалась по новым лицам, саркастично скривившись, и Соню окатило каким-то непонятным волнением, когда она оценивающе прошлась по ней. — Как хорошо, что ты пришла. Как раз возьмешь себе кого-нибудь. — Не поняла щас. В смысле «возьмешь»? — подкралась ближе к нему, разворачиваясь к аудитории спиной, и склонилась, говоря тише, — Жень, мы не договаривались. — Знаю-знаю, но количество мест увеличилось, больше платников взяли, так что тебе тоже придется поучаствовать, — прошептал почти виновато, и тупая наивная улыбка разрезала его круглое лицо. — Жень, ну ты же знаешь, что я с детьми вообще плохо. — Какие ж они дети тебе? У половины из них уже у самих дети есть, наверное. — Ладно, — выдохнула недовольно и снова затянулась, и все переглянулись от такого нахального жеста, но заведующий не реагировал совсем, будто не в больнице находятся сейчас, а в каком-то потрепанном прокуренном офисе, — Дай мне девочку какую-нибудь хорошенькую. Желательно с мозгами. Соня сглотнула, смотря на однокурсницу, которая неловко корябала чехол телефона пальцем, понимая, что девочек на потоке всего две. — А вам это для личных целей? Или мы все еще про кураторство? — раздалось из толпы, и Нечаева резко обернулась, впиваясь в каждого из присутствующих взглядом, полным азарта. — Фамилия? — Смолкин. Николай, — парень самодовольно осклабился, поднимаясь с кресла. — Ильич, — закончила за него Нечаева, и улыбка расцвела на его лице. Она села на стол на сцене и довольно хмыкнула, выпуская пар изо рта. — Так точно. — Как у папы дела? — спросила совсем буднично. Скворцова крепко сжала челюсти от злости, ненавидит она династии — хоть тресни. Слишком уж много им позволено, слишком легкая дорожка протоптана, все готовы им и глупость простить, и характер несносный, потому что папочка — крупная шишка в местных кругах, и ругаться с ним последнее дело. — Хорошо, — щерился, довольный тем, что произвел нужный эффект. — Илюше привет передавай. Хотя нет, что это я, я лучше сама позвоню или вообще в гости приду. Спрошу, откуда у сыночка его такой язычок длинный. Сам он таким похвастаться не мог, — она заметила на себе неотрывный взгляд молодой блондинки и подмигнула ей, чувствуя, как спесь парня начинает сыпаться. Соню как будто током прошибло, смотрела на сокурсников, не понимая, показалось ли ей, и улыбалась как-то глупо от мысли, что Нечаева ей подмигнула. Коля действительно растерялся немного, видимо, судорожно пытаясь вспомнить фамилию в историях отца, её лицо на симпозиумах, в беседке, куда съезжались все врачи на выходные, но не выходило. — А вы с ним хорошо знакомы? — слегка нервно, но улыбнулся, пытаясь держать лицо. Нечаева лыбилась, как кошка, сытая и пригретая летним солнцем — Не особо, — равнодушно дернула плечами, — Если эти четыре месяца кошмара не считать, которые все почему-то браком называют. Парень открыл рот, пытаясь что-то сказать, но не смог, и женщина, открыто забавляясь, скопировала его выражение лица, после чего легко спрыгнула со стола и посмотрела на Тихомирова. — В общем, ты меня услышал, — сказала она ему, после чего удалилась из зала, оставляя всех присутствующим в легком шоке. Соня думает, что попасть к ней в ординатуру — единственный путь к успеху, от неё так и прет этой новой фем повесткой, волей железной, острым умом и четким подходом к делу. Она — не Тихомиров, не будет размазывать, жалеть и подыгрывать, она работать научит, по-настоящему. Скворцова какое-то легкое смущение чувствует, граничащее с тревогой, рисуя в мыслях, как её приставят к Нечаевой, как та глаза закатит, недовольная тем, что работу еще одну свесили, а потом поймет, что Соня — та, которую она хотела. Хорошенькая, с мозгами, способная ученица. Она ведь на курсе самая способная, верно? Обязательно впечатлит. Почти краснеет от удовольствия, едва удерживаясь, чтобы не улыбаться, представляя, как женщина хмыкает удовлетворенно и произносит что-то сухое типа «молодец, Скворцова» или даже больше. Думает Соня, что ей бы голову полечить, но от перспективы учиться у самой Ксении Борисовны её приятно кружит. Лучшие ведь у лучших должны учиться, верно? Тихомиров объявляет кураторов, улыбаясь по-доброму, и внутри от волнения все сдавливает и сжимает. Их ведь двое всего — она и Янка, которую в холод от Нечаевой бросает, и она, наверняка, с радостью поменяется. Слушает заведующего завороженно, чуть ли не рот открывши, предвкушая нужные фамилии рядом услышать. — Скворцова Софья Андреевна, — бодро произносит он, и сердце у неё заходится бешено, придвигается ближе на кресле, и в уши так колотит кровь, что даже слышит с трудом, — Ну, похвально. Таких баллов высоких давно не видел. Соня улыбается почти безумно, чувствуя кипящую гордость, что её отметили. — Я вообще считаю, что лучшие ученики должны быть вознаграждены всегда, — говорит Евгений Александрович, и Скворцова едва удерживается, чтобы в ответ не кивнуть, — Поэтому вы будете моим ординатором, Софья Андреевна. У самого заведующего будете учиться! Все ухает вниз. Она открывает рот, чувствуя, как улыбка сползает с её лица, пока Тихомиров дальше объявляет фамилии. Она хмурится, думая, что, должно быть, услышала что-то не так и переспрашивает, перебивая его. — Я буду учиться… у вас? Тихомиров довольно кивает, смотря на нее с какой-то отеческой нежностью. — Ну не нужно скромничать, Софья Андреевна! — он посмеивается, поправляя халат, — Я буду вашим куратором, не волнуйтесь. Чувствует привкус желчи на языке, то ли снова рефлюкс обострился, то ли это от кислого запаха в зале. Пытается держать счастливое выражение лица, когда её толкает в бок сосед, тихо хихикая. Про Тихомирова все сплетни давно известны — и что оперировать он не умеет, что заведовал раньше какой-то захолустной районной ГБ, где похерил все, и больницу закрыли, что за взятки привлекался, и что в целом персонаж он довольно комичный, будто для сериала про тупого министра написанный. Жмурится и думает, что все не может быть так плохо, что врачей в отделении много, что можно научиться чему-нибудь и у них. — Смолкин Николай Ильич, — вырываются отдельные слова из общего шума в её голове, — Вы будете под руководством Ксении Борисовны. — Но она же девочку хотела, — протестует он, хапая ртом воздух. — А ты юбочку надень и побрейся, — хохочет над ухом сокурсник, и тот только злобно окидывает его взглядом. — Так, разговоры, — строго смотрит заведующий, недовольный развернувшейся клоунадой, — Ксения Борисовна так шутит. Она вообще у нас…шутить любит. Все свободны, подойдите сегодня к своим кураторам, они проведут вам инструктаж. И я надеюсь, медкнижки у всех готовы? К старшей медсестре за подписями обязательно подойдите. Если узнаю, что накосячили, то получите у меня.

***

Об отделении Тихомиров охотно лопочет, рассказывает, как ей повезло и как здорово тут работать. Выглядит и правда роскошно, покупается даже на ремонт современный, но в голове держит, что это всего лишь первое впечатление. На посту встречает добродушная и болтливая медсестра, которая за пару минут отсутствия заведующего, успевает обнажить всю подноготную этого места. Соне вручают истории и палаты дают, чувствует слабость в ногах и сухость во рту, от волнения так и ведет, но она не зря училась, верно? Стеноз от недостаточности отличить сумеет и идет, гордо голову подняв, чувствуя на себе заботливый взгляд медсестры. — Это вообще что такое?! — рожа у Тихомирова красная от крика и гнева, ходит по ординаторской, едва не подпрыгивая от переполняющей его злобы, — В первый же день! Как можно было! Линейки Соня всегда ненавидела, но то, что её будут отчитывать перед всеми на первой же, она не ожидала. Стоит виновато, опустив глаза в пол, чувствует, как по щекам жгучей волной ползет стыд, молчит, прикусив губу, ощущая на себе чужие взгляды. — Ну ладно тебе, Жень, — ласково мурлычет откуда-то из угла Нечаева, и Соня несмело поднимает на неё взгляд, — Первый день у девочки был. С кем не бывает. Несмотря на настроение заведующего, она выглядит крайне довольно, забравшись на кресло с ногами и потягивая излюбленный джул, наполняя тесную комнатушку приятным ягодным дымом. Она снова подмигивает ей, отчего Скворцова быстро отводит взгляд, привычно рассматривая узоры линолеума на полу. — С кем не бывает?! Да ни с кем не бывает, Ксюш! — разворачивается к ней, всплеснув руками, еще больше распаляясь от её веселой ухмылки. Она только пожимает плечами, искренне забавляясь ситуацией, — Как можно было такое сказать пациентке! — А что случилось-то? — она переводит взгляд со Скворцовой на Тихомирова и обратно, наблюдая, как Соня сильнее вжимает голову в плечи от его крика. — Помнишь эту тетку из пятнадцатой палаты? Горцева, противная такая, с вот такой прической, — показывает на себе, и Ксюша активно кивает, — Так вот, наше новое светило медицины ей сказало, цитирую: «кто вам эту гомеопатию назначил? Это же просто трата денег. Надо быть полным идиотом, чтобы этой ерундой пациентов травить»! — Про идиота не было! — выпаливает Соня, и Евгений Александрович только сильнее злится, — Я не знала, что это вы назначили! — Скворцова! Нечаева запрокидывает голову, смеясь. — Ты ж мой зайчонок, — ласково протягивает она, и Соня вздрагивает от такого обращения, испуганно смотря на нее, — Ну, в чем она не права, Жень? И правда хрень полная. — Да в том, что я уже договор заключил с фарм компанией! — он продолжает недовольно пыхтеть, — Ты понимаешь, сейчас это все по больнице поползет! А БАДы эти ничего плохого не содержат — витаминки считай! Чем плохо? — Да тем, что стоят они дохрена! А она пенсионерка, у неё откуда деньги такие? Это неправильно и нечестно! А еще незаконно! Ксюша качает головой и затягивается, со смехом выпуская дым. — Душераздирающе. И из-за этого такой шум? — скалит ровный ряд белых зубов и облизывается, будто ожидает добавки, — Я уж думала, она убила кого-нибудь. Тихомирову не до смеха. С тех пор для него Скворцова — в черном списке. Садит её за компьютер в ординаторской и заваливает бумагами, заставляя всю документацию за него вести. Соня не знает — то ли это от злости он так, то ли судьба была изначально её такова, но заведующий почти всегда «чем-то занят» и «куда-то уехал», и она, почти как личная секретарша, толдычит это каждому вошедшему. Только сама без понятия, где его черти носят, сидит, уткнувшись в бумажки, проклинает этот ЕМИАС чертов, почти вслух ругается, ненавистно клацая по клавиатуре. На обходы, благо, берут, но успешно игнорируют, да и потом она уже устает спрашивать. Единственный, кто к ней не враждебно — Инга, медсестра с поста с хитрыми почти по-лисьи прищуренными глазами. Даже с какой-то нежностью. Соня к посту привычно подходит и облокачивается, нависая над ней. Инга только вопросительно вскидывает голову и улыбается тепло и привычно по-заговорчески, готовая выдать очередную сплетню. — Ты, Сонь, не расстраивайся только, — она её в сестринской усаживает и чай наливает, пока никого нет, протягивает шоколадку, — Это от фибрилляции из пятой палаты, угощайся. Евгений Саныч просто вспыльчивый бывает, но отходчивый зато. Пару дней подуется и снова ворковать начнет. Хороший мужик он, добрый. Соня как-то пессимистично плечами ведет, разворачивая шоколадку. Инга какую-то невероятную власть над пациентами имела, и не удивительно — таяли они при виде неё моментально, особенно мужички взрослые, под пятьдесят. Это Скворцовой надо было балансировать между врачебной статью и образом доброй девочки, чтобы её всерьез восприняли, у Инги это очарование было врожденным. Да и умной ей быть не нужно по трудовому договору — исполнительной скорее, располагающей и ответственной. Вот и обожали её все поголовно. Главное нишу свою занять. Тихомиров мужчиной был, это уже прибавляло авторитета, холеный, розовощекий, плотный, он был понимающим и эмпатичным достаточно, чтобы все бабушки от него охали в восхищении. Ну а Нечаева… она с плеча рубила, жестко, не церемонясь, но все к ней пропитывались каким-то безоговорочным уважением, и спорить боялись. А что до Сони? Студентка вчерашняя с распахнутыми запуганными глазами, выглядящая, как хорошенькая кукла, доверия не внушала, даже если говорила складно, даже если правильно лечила. Не указ — хоть тресни, только если совсем ласково, как внучка, подсказать, пожурить где-то по-девичьи взрослых мужчин и к совести воззвать. Но это долго все, муторно, да и никто не даст — палаты забрали, и оставались только какие-то непонятные полуобходы в свободное от бумажной работы время. Снова трется у поста, листая истории, у Инги лечение уточняет и хмурится, вспоминая учебные протоколы. Не замечает, как рядом кто-то подходит, и дергается, когда слышит недовольное сопение. — У Селиверстовой что идет из таблеток? — сухо спрашивает Нечаева, протягивая руку Инге, и та вкладывает ей лист назначений. — Ой, Ксения Борисовна, она там сама что-то пьет. Мне схему показывала, вот я записала. Нечаева сводит брови, пробегая по назначениям, и кривит губы. — Это че ей понавыписывали? — она грозно смотрит, но Инга только сочувственно жмет плечами, — Долбоебы… — Ксень Борисовна, — зовет её медсестра, и та нехотя отрывает взгляд, — А у вас же тоже ординатор должен был быть. Где он? Нечаева дергает бровью, и в лице на секунду мелькает что-то дьявольское, будто она этого вопроса ждала. Скворцова только сейчас понимает, что Колю в отделении не видела ни разу — даже думать о нем забыла, а ведь он должен был с ней быть. — Расчленила и зарыла под больницей, — говорит так, словно рассказывает, как провела вечер пятницы, и Инга только кивает, неудовлетворенная её ответом. Ксюша прикусывает губу, листая историю болезни, и резко поворачивается на Соню. — Может, кардиовертер ей ебануть? — Скворцова глупо моргает от внезапного вопроса, пытаясь вспомнить, о ком она говорит, — Вон пароксизмы какие… Соня открывает рот, но Нечаева перебивает. — Не, правильно говоришь, ей уже куда, в восемьдесят пять-то, пусть помирает бабка спокойно, — она стучит ручкой по губе, чувствуя нервозность, когда не курит, — А ты что тут прохлаждаешься, кстати? Тебе там нет работы? — Я почти все сделала, — мнется слегка, чувствуя смущение, — Немного осталось. Хотела пациентов посмотреть… Нечаева отстраненно хмыкает, перебирая бумаги, а потом снова сверлит взглядом, слегка ухмыляясь. — Смешная ты. Себе бы взяла. Но не судьба.

***

Когда Соня думает, что хуже быть не может, жизнь дает ей хорошего пинка, и её переводят в поликлинику. Для стационарной крысы поликлиника — смерти подобно, злачное суетливое место, где все постоянно кричат и выясняют отношения. Голова болит от потока людей и количества бумаг, но хуже всего работать в паре с этим скользким кретином, к которому Тихомиров её приставил. Если бы был антоним к слову «врач», то им бы определенно стал Дударь, выписывающий справки так, будто они — филькина грамота, лепящий примитивные диагнозы почти наугад, даже за живот пациентов не удосужившись потрогать. Скворцова решает, что это ей дано свыше — испытание, чтобы понять, как делать не надо, потому что Дударь кроме бесконечного отвращения у неё не вызывает ничего. Вечно ноющий и стонущий, он кажется ей настолько ничтожным и мелким, что она едва не скулит от бессилия, видя его рожу каждый день за столом напротив. Евгений Александрович говорит, что она нужна ему «в помощь», не упомянув, что это значит, что Соня будет работать за него, а он просто сидеть. Её разрывает от несправедливости, ведь она на сердечно-сосудистого поступала, сердце оперировать хотела, а сидит и тромбофлебиты блядские лечит, дай бог хоть раз на острый живот наткнется. Хуже этого только гнойники да геморрои смотреть, но ей выбирать не приходится. Тихомиров менторски вторит, что общая хирургия — тоже важно, что она её знать должна, прежде, чем сосудистую погрузиться, а Соня волком выть готова от того, как она все ненавидит. — Это у меня варикоз, наверное, разыгрался, — говорит какой-то дедок, показывая распухшую отекшую голень, — Так уж было лет десять назад. — Тромбофлебит у вас, дядь, — лениво бормочет Дударь, заполняя справки, а Скворцова хмурится недовольно, пристально рассматривая пациента. — Пусть на УЗИ сходит, — сухо говорит она, давно наплевав на то, что это Никита тут начальник, — И Д-димер взять. — У тебя деньги лишние, Скворцова? — уныло тянет, цокая и мотая головой, перешучиваясь с дедом, мол, после института только. — Да у него губы синие, — едва не вспыхивает, пытаясь сохранить спокойный и ровный тон, — И шесть химий в анамнезе. Когда в последний раз на химиотерапии были? — Так вот в том месяце, — улыбается дедок. Она многозначительно выгибает бровь, ожидая от Дударя хоть какой-то реакции, но тот лишь тяжело вздыхает. — Одышка бывает, дед? — Да мне уж сколько лет, сынок, бывает, конечно. Вот щас влажно стало, вообще дышать не могу. Скворцова продолжает сверлить его взглядом, и тот сдается, нервно цокая. — Ладно-ладно! На УЗИ сходите, вас посмотрят, вот направление. — Прямо сейчас идем, — с готовностью кивает Соня, и дед суетливо встает, испуганный её решительностью, — Без очереди проскочим. Заключение чуть ли не на стол швыряет, чувствуя, как сильнее ненависть кипит. — Тромб флоттирующий, — цедит она, недовольно вертя в руках клей-карандаш, а потом бросает, — Скорую вызывай, чего сидишь. Все данные за тромбоэмболию у него. Злится настолько, что вошедшую Нечаеву замечает не сразу, только когда она садится на стул напротив с хитрой улыбкой на лице, и немного дергается, растерявшись. Соня думает, как она справляется со всем этим. Она серьезная и строгая, когда это касается её собственных дел, но при этом расслабленная, не берущая в голову чужие проблемы и сложности. Смотрит на Дударя, как на мерзкого слизняка, и Скворцовой приятно становится, что та его тоже терпеть не может. — Я у тебя малышку украду? — щерится почти мило, и у Сони внутри все сжимается с бешеной силой, — А то у нас квартальный отчет скоро, а нас и в рот, и в…ну ты понял. — А у меня есть возможность отказаться? — ноет он. — Нет, — Нечаева переводит на девушку довольный взгляд и кивает головой в сторону выхода, — Пошли, зайчонок. Поможешь мне. От предвкушения все дрожит, чувствует свою непомерную важность, сама Нечаева, между прочим, за ней пришла! И не просто пришла, а себе забрала, в помощь. Потому что видит, что Соня умная самая, самая старательная и исполнительная, и точно не подведет. Идут они молча, Скворцова пару раз запинается, но Ксения Борисовна не реагирует, быстро пересекая коридоры подвала, соединяющего поликлинику со стационаром, выглядя при этом спокойно и расслабленно. Заводит к себе в кабинет и жестом показывает присесть за её стол, нависая сзади и открывая нужные файлы на компьютере. Отчего-то щеки облизывает румянец, ощущая дыхание где-то сверху, чувствует, как пахнет от неё ягодным джулом, и кремом каким-то. Соня нервно сглатывает, пытаясь что-то в компьютере разглядеть, но картинка плывет. Нечаева так же резко и безмолвно отстраняется и идет к шкафу, что-то ища. — У меня подарок для тебя, — говорит довольно, будто в предвкушении, — За то, что с Тихомировскими бумажками справилась. Соня широко улыбается, и от волнения покалывает кончики пальцев. Женщина оборачивается с огромной кипой бумаг и тяжело роняет их на рабочий стол. Улыбка с лица спадает. — Это…что…? — неловко хмурится, наклоняя голову, оценивая размер стопки. — Протоколы биопсии, — сообщает с наслаждением, будто радуясь, что так девочку обломала, — Их все надо в программу внести. Скворцова, смирившись, кивает, кисло скользя по бумагам, захлебываясь горьким разочарованием. Нечаева смотрит на неё какое-то время, склонив голову на бок, а затем добавляет. — Справишься же, малыш? Не надо показывать? Ты же умная у нас, сама разберешься. У Сони все ёкает, хлопает глазами, возвращая улыбку, и чувствует острую нужду угодить. Кивает решительно, уверяя, что все будет хорошо, и печатать начинает, заводя протоколы в программу. Ксения Борисовна какое-то время еще, ухмыляясь, смотрит, а затем выходит, ничего не сказав. Новую наклеечку хочется почти болезненно, с лихорадочным рвением все вбивает, регистрирует день за днем, отмечает стикерами и сортирует по папкам, чтобы не придраться было. Голова гудит от сидячки вечной, от того, что снова хондроз обострился, а мышцы шеи окаменели совсем. Выключает уведомления на беседе курса, не желая слушать, как круто все остальные учатся, как на операции уже были, как эндоваскулярно тромб вытаскивали. Ненавидит каждого из них, чувствует такую жгучую и скользкую обиду, думая, что они совсем не заслужили. А она умная, заслужила ведь, а сидит уже второй месяц среди вороха бумаг. Но сила воли есть в ней, да и большая, вскормленная нездоровой потребностью признание выгрызть, поэтому заканчивает все за две недели, откидывается в Нечаевском кресле и массирует виски, прикрыв глаза, пытаясь унять очередной приступ мигрени. Ксюша бесшумно ходит, как кошка, останавливается в дверном проеме, облокотившись плечом о косяк, и думает, рассматривая Скворцову, взвешивает и оценивает. — Скворцова, мойся иди, — доносится откуда-то сверху, и Соня отрывает руки от лица, удивленно смотря на женщину, а затем кривится в непонимании, — Перегрелась? Мойся иди, говорю. Ассистентом пойдешь. До неё не сразу доходит смысл сказанного, но когда доходит — подрывается, как ошпаренная, едва не врезаясь в дверь, зная, что Нечаева, наверняка, в ухмылке расплылась от её неловкости. Не помнит, как в оперблок попадает, но замирает на несколько секунд и робеет — вот она, обитель всего того невероятно важного дела, к которому она имеет честь прикоснуться. То, ради чего столько ночей не спала и столько нервов вытрепала. Вот оно перед ней — хватай и беги скорее, впитывай. В каком-то полубреду санпропускник находит, шарит по полкам в поисках размера нужного и хмыкает — самый маленький пятидесятый. Хирурги, они ведь мужчины по большей части. Проводит пальцами по легкой ткани и улыбается, думая о том, что Нечаева их тоже носила. На Соне смешно сидит — большой до безобразия и болтается, а на Ксюше смотрелось, придавало какой-то расслабленности и силы. Возможно, и не в костюме было дело. Руки моет так долго и тщательно, что, кажется, скоро кожа слезет, останавливается только, когда от трения руки краснеют и наспех ополаскивает, боясь, что до крови смозолила. В оперблок заходит с высоко поднятой головой, будто собственноручно человек двадцать с того света вернула. Хотя это, наверное, даже проще, чем Нечаевой угодить — гордится собой безумно, лихорадочно все диагнозы вспоминает и думает, как же перед Ксенией Борисовной знаниями блеснуть. Её встречают две одинаковые женщины с одинаковыми злыми оскалами на лицах, саркастично выгибающие бровь, как пара гиен. Соня неосознанно ежится под их пристальным вниманием, но все же проходит глубже, все еще держа руки согнутыми в локтях и на уровне плеч. — Потерялась, девочка? — говорит одна из сестер (они, наверняка же, сестры). — Ты кто вообще? Нечаева где? — с той же интонацией вторит другая. — Я Соня, — она запинается, чувствуя себя глупой молоденькой студенткой на практике, и тут же поправляется, — Софья Андреевна, ассистирую сегодня. Женщины смеются, переглядываясь, и в их взгляде мелькает неприкрытая издевка. — А Нечаева не оперирует с ассистентами. Ей нас достаточно. Соня игнорирует, озирается по сторонам и понимает, что в операционной только они втроем. Она неуклюже ведет руками, намекая, что её нужно одеть. Одна из медсестер противно щурится, а затем громко цокает, всем своим видом выказывая недовольство. — Не могли бы вы, — пытается говорить твердо, но голос подрагивает, как зверушка, которую нагнали голодные лисицы. — Не могли бы, — перебивает зверь, — Руки есть. Сама одевайся. — При всем уважении, я тут врач… — Врач она, — смеется другая, не давая договорить, — Слышь, врач, ты иди справки в поликлинику выписывай. Когда хирургом станешь, тогда и начнешь командовать. Соня поджимает губы, глаза обидно щиплет, но держится, стараясь сильно не краснеть. Рада, что очки есть и маска, и не так видно позорный румянец. Скворцова подходит к столу и достает стерильный халат. Благо, не впервой самой его надевать. Натягивает перчатки, выпрямляется, чувствуя, как большой халат предательски скатывается с плеча. Она крутит головой в поисках санитарки или еще кого-то, понимая, что самой завязать ей нельзя — нестерильно, и беспомощно стоит, прижав руки к груди, чувствуя, как стыд ползет по груди. — Готово? — раздается позади знакомый голос, и Соня хочет обернуться, но чувствует, как чужие руки дергают за завязки халата и толкают в спину, — Скворцова, не вертись. Она нервно сглатывает, позволяя Нечаевой завязать халат, и женщина проходит вглубь операционной, подходя к пациенту и оценивая готовность. — С суток кто сегодня? Притихшие от её появления медсестры становятся рядом, переглядываясь. Одна из них откликается. — Отлично, Даша, ты встаешь. Дина свободна. — Но я Даша, — говорит та же женщина. — Я вижу, — Нечаева хмурится и глядит на неё, как на полоумную, — Если не из дома, значит, не упоротая еще. — Смелое заявление, Ксения Борисовна, — щерится вторая, и затыкается только, когда видит недовольный взгляд начальницы. — Плотников где? — кричит, выйдя из операционной и включая кран. — Подойдет скоро, — отвечает, по всей видимости, Даша, и Нечаева удовлетворенно кивает, продолжая мыть руки. Соня неловко мнется посреди операционной, как бесхозная собачонка, потерявшая хозяйку, словно она снова на третьем курсе впервые напросилась на операцию, а на неё глядят, как на чумную, и кричат, чтобы близко не подходила. В помещение заходит мужчина, невысокий, со смешной шапочкой на голове и гордым фонендоскопом на шее, чтобы все видели, что он анестезиолог, а не грязный крестьянин-хирург. — Доброе утро, Алиса! — бодро здоровается он, и Соня хмурится, крутя головой, пытаясь вспомнить, был ли тут кто-то с таким именем. Из всех присутствующих на приветствие отзывается только колонка, стоящая на подоконнике, которая радостно сообщает прогноз погоды и последние новости. — Лех, давай без этого, — недовольно бурчит Нечаева, входя, и Дина подрывается, чтобы надеть на неё стерильный халат и перчатки, — Алиса, хватит. — Где в тебе запал, азарт? — смеется он, поправляя маску на лице пациента, — Я вижу у нас новые лица. Соня несмело подходит к операционному столу и улыбается, надеясь, что это видно. — Софья Андреевна, — кивает женщина в её сторону, представляя коллегу, — Новая зверушка Тихомирова. Нравится? Плотников тихо хмыкает и качает головой. — У самого заведующего учиться, — саркастично смакует он и ловит еще один недовольный взгляд, — А это не ты его клиническим идиотом обозвала при пациенте? Скворцова вспыхивает и едва не закрывает лицо руками, но спохватывается и лишь дергает ими в воздухе. — Да не так я сказала! Этой реакции достаточно, чтобы рассмешить мужчину, и он довольно качает головой. Он смотрит, как Нечаева клеит пленку на груди мужчины и кивает анестезистке. — Десять десять — начинаем. Соня погружается в процесс, она, словно заворожённая, следит за легкими движениями скальпеля, как легко рассекается кожа под ним, расстилаясь кровяной росой, как быстро и методично танцуют руки, меняя инструменты, и делая все так непринужденно и просто, что верится в возможность так же уметь. — Фарабеф, — командует она, и в руки ложится крючок, который она передает Соне. Руки у Скворцовой дрожат, даже несмотря на то, что операционной сестрой два года работала, и все эти навыки отточить успела, насколько позволяли врачи. Тянет на себя ткань, обнажая грудину, и Нечаева чуть слышно цокает, берясь за крючки. — Меня слушайся, — немного дергает, заставляя ослабить хватку и подчиниться, и ставит инструмент так, как ей нужно, разводя яркую подкожную клетчатку. Соня не дышит, когда распиливают грудину, и задерживает дыхание, когда устанавливает ретрактор, и в ране виднеется алое, живое сердце. Она жадно разглядывает, желая впитать момент, высечь на затворках памяти, навсегда его записать. Внутри все дрожит, когда видит, как осторожно вскрывают перикард, держит пинцетом тонкие листки нежной ткани, и сердце, уязвимое, обнаженное, стучит беззащитно легко. Можно дотянуться и сжать его рукой, можно случайно порезать, и оно перестанет биться. — Потрогай, если хочешь, — едкий смешок над ухом. Скворцова знает, что выглядит, как полная дура, но глаза искрятся искренним интересом, и она проводит пальцем по трепещущей плоти, чувствуя, как желудочек толкает палец. Она едва сдерживается, чтобы не охнуть, и поднимает взгляд. Нечаева выглядит довольной. — Умница сегодня была, — говорит тихо, чтобы слышала только она, снимая с себя перчатки и маску и разрывая на спине халат, чтобы выкинуть, а затем подмигивает, как тогда, в конференц-зале, и выходит, а Соня смотрит вслед, все еще ощущая под пальцами биение чужого сердца, думая, что швы у мужчины затянутся быстрее, чем её собственные.