Реактанс

Очевидно, Москве стоило сбавить градус радикальности в борьбе с неугодными – так искренне считал Ленинград. Именно что Ленинград, а не Санкт-Петербург. И считал он так у себя в мыслях, не осмеливаясь произнести свой поток мнения в слух. Михаилу же что-то под руку шепнёшь – будешь приговорён к высшей мере наказания. Стрелять в Александра бесполезно, но дыру где-то на уровне души можно проделать иными способами. Например, постоянными напоминаниями о собственных действиях столицы империи, которых, если честно, Александр вспомнить не мог. Он мог дрожать от холодного северного ветра, пока стоял напротив той самой очереди в «Кресты». Но причём тут та ссылка в Сибирь пару десятков лет назад, хоть застрелите, не понимал. А может понимать не хотел. Но Миша заставлял проводить аналогии. Заставлял вспоминать, ковырял каждую кровоточащую рану на телах тех трупов, которых создал своими руками когда-то Петербург. Они могли часами переводить стрелки друг на друга, но в конце концов, Москва просто взрывался. Ударял по столу, скалился прямо в лицо Шуре, с каждым словом всё сильнее повышая голос. С каждым повышенным тоном, не просто запрещая, а вытесняя желание Ленинграда вставить своё слово. И другие города могли шептаться, предполагать, строить теории. А Александру это было не нужно, он весь кровавый театр наблюдал в первых рядах, как любимый приближённый столицы. Именно поэтому, следуя очевидным запретам, молчал. Но неистовое желание противиться запретам, Москва запретить и вытеснить не мог. Поэтому прошло не так много времени, как Ленинград перешёл в режим сопротивления. Абсурдного и нелепого. Проявляющегося порезами на собственных болезненно худых руках. – Это что? – сильная рука совсем не бережно схватила Шуру за запястье, отчего Невский слегка зашипел от давления на красные полосы. Такого же цвета взгляд указывал на раны, ожидая ответ на вопрос. А это, Михаил Юрьевич, его протест. Шура точно сухой осенний лист – стоит слегка наступить, как он раскрошится в мелкую крошку. Хрупкий, будто всегда был таким, а не только двадцатый век. И зрение ему восстанавливали, и из комы вытаскивали, и от худобы после блокады лечили. Ещё не вылечили правда, но новых увечий Александр уже откуда-то понабрал. И молчит. Не считает нужным сообщать Московскому ни о своих порезах, ни о причинах их появления. Не его это дело, пусть позлится. Москве ведь так важно думать, что Шура в порядке, что Ленинград цел и невредим. Выслушав откровенное игнорирование, Миша отпустил руку и с тяжёлым вздохом нервно прошёл по комнате. Напряжение витало в воздухе, но Александр ловил себя на странном ощущении удовлетворения. Москва нервно сжимает руки в кулаки и впивается опасным взглядом в Ленинград. Если бы глазами можно было стрелять, Миша натягивал бы стрелу. Или заряжал бы ружье. – Чего тебе не хватает? Можно было бы прямо, со всей выкрученной на максимум искренностью сказать «тебя», но Шура этого не сделал. О том, как после революции он потерял свою лучистую любовь, желанные небесные глаза и родные светлые пряди, бесполезно говорить этому человеку. Спустя ещё пару порезов, которые добавились к их следующей встрече, Шура наконец произнёс тихо и искреннее: – Тебя, – не хватало свободы, ощущавшейся сродни глотку чистого воздуха, не хватало теплых заботливых рук, вместо обжигающих и грубых, не хватало безопасности и искренности, не хватало голубизны в кровавых глазах, не хватало Миши в конце концов. Но перечислять, чего так не хватало простому, исписанному шрамами, советскому гражданину, оказалось вовсе не бесполезно. Москва был в ярости. В той, которая только сдавливая грудь, не имела права вылиться наружу. Он хотел кричать на Ленинград , хотел встряхнуть, вмазать по ярко выраженной скуле или, хотя бы, по шершавой стене. Разбить очки Шуры, а заодно и собственный кулак об его лицо. Но стоило немного повысить тон, выразить свой гнев однажды, как в следующий раз шрамы на руке становились больше и глубже. Он был в ловушке. Его шантажировали. Ему сопротивлялись. Алые царапины злорадно сверкали, смеялись, будто из глубины разреза наблюдая за бессилием Москвы. Они словно вскрикивали: «Видишь? Смотри! Это ты его до такого довёл!» Проблематично было приставить к Шуре охрану, бесполезно убирать острые предметы – это лишь вызовет более сильную волну сопротивления. Способен ли Шура сделать с собой что-то с более летальным (насколько это возможно для городов) исходом? Лишь бы Москва перестал затыкать ему рот. Лишь бы перерезать невидимые оковы, которые на него навесил Москва. Только проснувшись, Ленинград мягкой поступью встал на шершавый ковёр. С Москвой они всё ещё спали вместе в те редкие дни, когда он приезжал – у Шуры не было ни второй кровати для гостей, ни надобности её покупать. Всё равно из гостей только Нева, который ещё с блокады предпочитал ловить мышей, вместо того, чтобы ждать когда хозяин покормит хотя бы его тушку. Но Москвы рядом не было. У входа не было его обуви, не было его любимой фуражки. Не было ничего, что напоминало бы о присутствии Миши в квартире Шуры. Кроме, пожалуй, небольшой книги на кухонном столе. На обложке крупно красовалось название: «Мы». Когда роман назвали «злой карикатурой на советское общество» и не допустили к печати в Союзе, Шура всё пытался найти способ достать английскую версию. И он её достал. Это тоже работало по невероятно странной схеме: всё то, что Москве было угодно запретить, подавить и уничтожить, Ленинград стремился прочитать, постичь и приблизиться к этому. Не то чтобы Александру очень нравились антиутопии, он даже не любил Замятина. Но если Москве что-то не нравится больше, значит Ленинград должен это полюбить, назло. Этого кстати Михаил тогда не оценил. Он вынес роман из квартиры Шуры, обещая как можно скорее сжечь «эту гниль». Так и не дал дочитать. Поэтому, увидеть эту книгу сейчас, да ещё и в русской печати, было довольно необычно. Да не было Москве стыдно, в нём не взыграла совесть. Он просто сбежал. Сбежал от шрамов, которые судя по всему, настолько давили на него, что он решил откупиться запрещёнкой, сбежал от нервов и переживаний за эти порезанные худые руки. С другой стороны, если Московский так реагировал, ему не было всё равно. Мише было совсем не всё равно.

***

Миша вернулся только спустя месяц. Шура не собирался вечно изолировать от себя Москву глупым самоповреждением, лишь немного «встряхивал». Поэтому всё-ещё-любимый-человек был принят обыденно, с любезно снятым с плеч пиджаком и горячим чаем. Без сахара. Любителю Горького самый вкусный чай. Не смотря на редкие приезды Московского, общение с ним (если тяжёлое молчание и ссоры можно назвать общением) только утомляло. Ленинград любил Москву всей своей душой, вот только душа его медленно погибала весь последний век. Любить было уже нечем, остатки светлых чувств выцветали, не вынося тяжести всех накопленных обид. Шура бы налил чай и ушёл спать, желательно чтобы не просыпаться вообще. Но чем дольше он находился на одной кухне с Москвой, тем охотнее хотелось понять что с ним не так. Нет, безусловно, с Москвой уже много лет было что-то не так – как минимум у него ехала крыша, как максимум крыша ехала у всех не без участия Москвы. Но Мишино желание обсудить новую, недавно вышедшую, пуританскую брошюрку, казалось внезапнее, чем все его непредсказуемые выходки за последнее время. Он её даже с собой взял. Благо, читать вслух о стыдливых «пестиках-тычинках» не начинал. – Я такое не читаю, – скучающе, сухими губами произносит Ленинград и сразу смачивает их уже остывшим чаем, – Чего мы там не видели? – Так это не для нас, а для людей. В Союзе не умели говорить о сексе, ещё и не хотели учиться. Единственной альтернативой были подобные брошюрки о гигиене и прочих правилах, о которых должны были знать простые семейные пары. Так что для людей они были в самый раз. Но вот зачем она сейчас понадобилась Мише… Шура вот на дальней полке предпочитал хранить подпольную эротику, пытаясь хотя бы ей восполнить недостаток их скудной сексуальной жизни. Жаль только, после их прочтения хотелось только плакать. Когда внезапно Москва начал говорить о «резиновых изделиях номер два», вновь позабыв, что Шура вообще-то предпочитал более удобные, заграничные презервативы, ситуация стала чуть понятнее. Вообще-то, Миша тоже абсолютно не умел говорить о сексе, с недавних пор. Точнее не хотел. Пожалуй, самое значительное изменение в их постельной жизни с прошлого века. – Ты хочешь, чтобы я переспал с тобой? – Москва бы ни за что не сказал об этом прямо. Порядочные граждане об этом не говорят. Они, видимо, невербальные сигналы из космоса считывают. Московский как-то зло вздыхает и смотрит исподлобья, хмуро так. Почему Ленинград, как обычно, без слов, не прыгает на Москву так, зачем заставляет что-то произносить? Зачем произносит это сам? Шура встаёт, медленно огибая стол, с абсолютно скучающим видом. Подходит к Москве, мягко касаясь плеча. – Так бы и сказал, что соскучился. К чему весь этот фарс? – слова звучали далеко не игриво, скорее хлестко и немного пренебрежительно. Как будто Ленинград делал огромное одолжение, опускаясь коленями на жесткий пол. Раздвигая руками обтянутые брюками ноги, устраиваясь меж них, – И как часто ты молчишь, когда хочешь заняться сексом? Вот блядь. – Займи свой поганый рот делом, – Москва закипал. В СССР секса нет не потому, что граждане размножались почкованием, а потому, что о нём не говорили. Потому что о нём говорить было не принято, неправильно, грязно. И Шура ведёт себя как грязная шавка, которая не умеет вовремя закрыть свой рот. Тонкие пальцы ловко справились с ширинкой и спустя пару секунд, без лишних прелюдий, горячий стояк оказался у Шуры во рту. Член Московского привычно ощущался приятной тяжестью на языке. Ленинград не брал глубоко сразу, зная, что Миша сам насадит его по самые гланды. Как только грубые пальцы зарылись в тёмные кудри, Шура почти рефлекторно расслабил горло. Они жили в разных мирах: Москва в своём коммунистическом раю, Ленинград в развалинах ада. Когда миры сталкивались, Москва лицемерно терял своё целомудрие, сам же не следуя своим правилам. Миша берёт отпуск от своих идеалов, когда вбивается в Шурин рот. А Невский, в свою очередь, чуть меньше ощущает влияние окружающего его ада, поддаваясь навстречу. Вот только Московский потом вернётся в свой рай, а Ленинград так и останется в холодном аду. Миша покидает жаркую мокроту, размазывая слюну и смазку по губам Шуры. Недопитый чай и конфеты в стеклянной мисочке убирать никто не планировал, поэтому единственной альтернативой было стянуть с Шуры брюки вместе с бельём и посадить на Мишу. – Ну и где же твоё «резиновое изделие»? Взял? – вместо ответа, Михаил снова заткнул рот Невского двумя пальцами, одним взглядом призывая к действию. Пока Шура языком смачивал пальцы, другой рукой Москва потянулся в карман приспущенных штанов, судя по всему, за презервативом. Так Саша понял, что кроме него Миша ничего к сексу не взял. Говорить он о нём не хочет, готовиться к нему видимо тоже. После сладких конфет и отсоса, слюны у Шуры было достаточно, чтобы Москва растянул его смоченными пальцами. На это ушло лишь чуть-чуть больше времени, чем обычно. Небольшой дискомфорт сменился экстазом, когда пальцы коснулись чувствительной точки. И Ленинград, с немым стоном, выгнулся в руках Москвы. Ленинград плакал над запрещённой эротикой, понимая, что ни одно чтиво не способно заменить этих любимых рук, этих потрясающих пальцев, так хорошо растягивающих изнутри, этого члена, который вот-вот окажется в Шурином хрупком теле. Хотелось плакать от того, что их всегда не хватало. Оттого, что Шура постоянно в аду. Миша быстро (насколько это было возможно в таком положении) раскатал резинку по члену и убрав собственные пальцы, приставил головку ко входу. Саша медленно насаживался на стояк, ощущая как ноги дрожат не только от неудобной позы, но и собственной нехватки физических сил. Он слегка поторопился, пытаясь избавить себя от удерживания собственного, пусть и небольшого, веса. Проскользнув по всей длине, он впился подстриженными ногтями Москве в плечи. – Осторожно. Настолько не терпелось? – мягкое заботливое слово в начале никак не сочеталось с язвительным продолжением. Что-то в Невском треснуло, когда Москва, отлепив от себя Сашины руки завёл их ему за спину, удерживая за запястья. А может Миша поэтому за его руки переживал, чтобы потом так властно удерживать их своими и не бояться лишней крови? Ещё и приехал точно тогда, когда рубцы почти затянулись, зажили. Москва вскинул бёдра, подкидывая Шуру на себе, выбивая воздух своими толчками. Желчь и злость смешались с ощутимым наслаждением. Саша старался подстроиться и максимально напрячь ноги, чтобы двигаться на встречу. Они дышали друг другу в губы, не сталкиваясь ими, позволяя легко постанывать в эти же сухие губы. «Интересно, Москва приехал только для этого?» Шура всхлипывает и кончает прямо Москве на рубашку, которую до этого они сочли правильным не снимать. Москва слегка ускорился, ещё пару раз войдя на всю длину и излился в презерватив. Наступила тишина, которую нарушали только тиканье часов и гудящий холодильник. Шура любил звук гудяющего холодильника и любил тишину. Но конкретно сейчас она казалась безразличной и бесчувственной. Пугающей. Вес Ленинграда на собственных коленях, Москва ощущал с особым трепетом. Острый подбородок Шуры впился Мише в плечо и казалось будто он спит. Казалось ровно до тех пор, пока Московский не почувствовал слёзы, капающие ему на рубашку и сбитое дыхание возле своего уха. Москва притянул к себе Ленинград и поцеловал в солоноватые губы. Впервые за этот вечер.