Реальность

      То было страшным сном.       Он яркий, красный, потрескавшийся, как потолок в квартире. Ужас цепкими лапами хватал за грудь, разбивался о ритм сердца, душил медленно, со вкусом, вгоняя в безумие. В ушах вата, ветер гуляет по воспаленному сознанию, ветер тот выбивает воздух из легких криком. Страх сжигает её. Страх говорит голосом Бена. Винит в смерти, приказывает последовать за ним. Паркер знает, что за непослушание обеспечены обещания скорой смерти в голове по ночам.       Он клянется, что так же оставит умирать в муках. Бен говорит, что Петру сожрут её же демоны, растащат по кускам вместе с мясом всё хорошее, что внутри гнить осталось. Говорит страшные вещи, тянет руки, хватает за горло. Обещания Бен всегда выполнял.       Она краем сознания думает — обеспечен тремор рук и пелена на глазах, спасения во сне нет. Миг прекрасного детства был разрушен её руками год назад и прекращаться черная полоса не собирается. Она смеется про себя, Бен никогда бы такого не сказал. Петра обещает ему в конце пути: себя не винить, полюбить, не рисковать, жить. И думается ей, что обещания давать она не умеет. Выполнять их тоже. Бен об этом тоже прекрасно знал.       Царство Морфея затягивает снова, не давая передышки, глаза закрываются. Девушке кажется, что царство принадлежит Аиду, а после она вспоминает о существовании атеизма в установках на существование, не жизнь. Дышать легче.       Там, в этом кошмаре, будут осуждающие глаза тети, ледяные руки готовые племянницу за смерть близкого разорвать. Там произнесены слова от любимого человека, не говорящего такого в реальности, не ведающего, кто и кого погубил. Там отвращение в глазах окружающих, которые узнают, что их герой — не герой вовсе. И никогда им не был. Не после всего.       Петра резко открывает глаза, напрягает горло и не кричит, захлебывается в своих эмоциях, хватается за одеяло как за спасательный круг. Белые простыни липнут к мокрому телу, продолжают добивать. Они обвивают тело, заканчивают работу страха, душат. Лучи рассветного солнца пробиваются сквозь плотные, темные шторы и светят тонкими янтарными линиями в глаза. Она морщит нос, тянет прядь волос, убеждается в чем-то и рывком вскакивает с кровати.       От резкого движения в глазах темнеет. Паркер не пытается среагировать, а потому падает, рассекая руку об угол кровати и слушает. Слышит, как соседка храпит во сне, как за пару улиц отсюда плачет ребенок, как в висках стучит сердце, как кровь капает на доски. Слышит, что дома она одна. И это заставляет свернуться на полу, закусив до синяков ладонь и зажмурив глаза. Плакать не осталось сил. Их, впрочем, на проявление искренних эмоций не хватает в последнее время.       Петра приходит в себя лишь через полчаса, на долю секунды слыша будильник. Ей почему-то такое состояние иногда даже нравится. Может она мазохистка, кто знает? Она вылечиться не может, утопая в отчаянии.       Итак. Утро. Будильник. Синяк. Голова кругом. Желание сдохнуть.       Петра готовится к новому дню. Всё по новой, голос на минимум, кофты побольше, дрожь в руках посильнее, наушники на постоянку. Она по квартире ходит не пританцовывая, цедит крепкий кофе без улыбки и не завтракает. Она замазывает синяки под глазами, обращает внимание на побледневшие веснушки, репетирует улыбку перед зеркалом и вглядывается в отражение. На дне зрачков кто-то жестоко скалиться. Вина, несмотря на свою ухмылку, душит нежно, смеется над наивной девочкой и пророчит сгнить под грузом ненужной ответственности.       Паркер выбегает из дома быстрее шальной пули. Возможно, тогда тяжесть в желудке и ночной кошмар не успеют выбежать с ней за дверь.       Петра устала терпеть ужасные последствия необдуманных действий. Устала просыпаться посреди ночи в состоянии желания удавиться простыней. Собственно с этим прекрасно помогает ужас воспоминаний, сковывающий цепями её жизнь, решения, мысли. Петра мысленно удовлетворенно хохочет — такой вид саморазрушения пугает, удовлетворяет, спасает.       Петра сходит с ума. Она порой хочет обычную подростковую стабильность. Она не хочет, чтобы слушали — слышали. Чтоб бурная молодость как в этих сраных фильмах про подростков, любовь, счастье. Жизнь. Она хочет прогулки ночью и шумные вечеринки, и плевать с высокой колокольни, что от звука своего же голоса перепонки в ушах почти лопаются. Девушка ударяет себя по ноге, в глазах взрываются фейерверки — много хочешь, губу закатай.       Петра ходит в школу, скучает на уроках, тянет руку к голове приставучего Флеша. Так и подмывает раскроить черепушку об стену. Свою или его она так и не определилась, поэтому отдергивает кисть, словно обожглась. И уходит прочь со школьного двора. Под ногами шуршит трава, друг рядом бурчит о глупых школьных задирах, наушник поправлен трясущейся рукой. Нед никогда не слышал, чтоб оттуда доносились хоть какие-то подобия звуков.       Паркер вообще странная в последнее время. Куда-то уходит после уроков, говорит под нос неразборчиво, на физкультуре не снимает кофты даже в жару. Наушники стали постоянным атрибутом. Очки она носить перестала год назад. А движения пусть и дерганные, но до того продуманные, что считаешь себя параноиком ненароком. Нед спрашивал об этом не раз. Объяснения не получил, был лишь прищур потемневших, будто в гневе, глаз. Окончание учебного дня скоро, думают ребята почти в унисон. Петра хочет сбежать.       А потом шальной ветер в волосах. Костюм потрепанный, помогающий выпускать эмоции вверх. Она тянет мышцы, рвет голосовые связки на огромной высоте и царапает руки о дерево, спасая кота. Мысли не путаются, в голове не шумит и она готова отдать всё, лишь бы это продлилось хоть на пару часов дольше. Адреналин в крови и слепящее солнце в зените. Взрываются краски под веками, неоновые всплохи, пятна заслоняют обзор. Она хочет, чтоб ей выжгло сетчатку светом. Петре категорически не хватает часов в сутках. Петре пятнадцать и она живет только во втором обличии, под маской.       Петра думает, когда спускается на паутине вниз головой, когда падает, когда отлетает в стену от удара странного человека с крыльями. Не может не думать о том, как ей это нравится. Своеобразный способ покончить с собой, странное удовлетворение при получении боли, пугающая скорость глупых мыслей и желаний. Этот круговорот подхватывает подмышки и бросает из крайности в крайность, добивает безумием. Становится спасением. Она очевидно больна.       Паркер хочет забежать в ближайший бар, чтоб не думать о том, что ей нужно домой, нужно делать уроки, нужно обычной жизнью тоже наслаждаться. Она попросту не умеет так. Хочется напиться, чтоб голову к чертям сносило, чтоб не помнить о реальности. Она снимает костюм в какой-то грязной подворотне, переодевается в повседневную одежду и шагает домой, заткнув уши музыкой. Погрузившись в себя, девушка не замечает кого-то помимо Мей в доме. Роняет наушники и стремительно бледнеет. На диване сидит Старк, подмигивает, улыбается, говорит что-то про конкурс. Говорит-говорит-говорит. И тянет её в комнату.       А глаза у него темные, пугающие, как осадок от кофе на дне чашки. Жгучие и одновременно до странного холодные. Скользит в них поочередно тяжесть всего мира, пламя и арктические льды. Старк находит костюм, приглашает в Германию и на стажировку, с чего вдруг такая щедрость девушка не понимает. Он смотрит не в глаза — в душу. Петра хочет провалится сквозь землю. Она ловит его взгляд, отводит свой, соглашается. У Петры тянет желудок.       Перестаньте, мистер Старк, так смотреть. Выходите из комнаты и возьмите, наконец, на эту дурацкую миссию. Или прямо на столе. У стены. На кровати. Жестко, грубо, нежно, как вам только угодно. Гормоны ударяют в голову с двойной силой. Вы только не смотрите так по-отечески грустно. Не сочувствуйте бедной девочке-подростку, взвалившей на себя гору ответственности и спасение чужих судеб. Жалость хуже всех смертных грехов.       Желание напиться становиться невыносимым. Кажется, список хотелок скоро станет неимоверно большим. Петра его составляет. Попутно думает глотку вскрыть, но, увы и ах, она слишком труслива для этого.       Ей пожалуйста пачку успокоительных, постоянный недосып, отчаяние по ночам и непролитые слезы. Заверните с собой тревожность, истерики, ногой в живот и обжигающий кофе в трясущихся руках. Петре подайте сладкое саморазрушение, въехать по лицу, виски в разбитом от гнева стакане. На десерт принесите шрамы от всего и дикий похотливый взгляд на одного конкретного миллиардера.       Девочка судорожно кивает, Старк уходит.       А глаза смотрят только на дверь. У неё они как вересковый мёд. Ясные, терпкие, отдающие всё тепло окружающим. От взгляда в них дыхание замирает, внутренности обжигает, мурашки бегут по коже. Смотришь и будто на исповеди побывал, да грехи замолил. Они темнеют от гнева, возбуждения и чего-то не столько злого в душе, сколько отвратительного. О таких мерзких страшных вещах не принято говорить в приличном обществе. Как и о не совсем уместном, ненормальном, шепчет воспаленный мозг, восхищении к людям, годящимся тебе в отцы.       Паркер молится всевышнему, чтоб это не оказалось разовой акцией, минутной шуткой, галлюцинацией. Она много чего хочет всю свою жизнь. Конкретно сейчас — утопится в кофе. Повторить половину из своего персонального списка самоубийцы. Захлебнуться. Петре свои глаза не нравятся, она грехи никогда ими не замолит, ангела не встретит и на исповедь под страхом смерти не пойдет. Ей липкости мёда хватает и от страха в рассветных лучах на полу. Петра вспоминант о атеизме, молиться она не умеет.       Паркер говорит тете что-то, тянет уголки искусанных в кровь губ вверх. Она делает домашнюю работу, смотрит битый час на затягивающиеся раны от укусов на руках, тычет них пальцем. Петра смотрит в зеркало, радужка вспыхивает языками пламени, они прилегают к телу. Выжигают на нем клеймом что-то невнятное, из головы не исчезающее.       Петра проваливается в сон, хочет увидеть кошмар, Бена, призрачную надежду на обычную подростковую жизнь. Петра понимает, что лечиться ей необходимо. Вот только начинать нужно было давным-давно. Она девочка не глупая, всё-всё понимает, но вылечиться так же не может. Уже не желает.       Комната ловит первый тяжелый вздох. Простынь прилипает к телу. Внутренние демоны приобретают вид мистера Старка.       Петре отныне нравятся кошмары.