Терпит гордый крейсер

Терпит гордый крейсер бедствие

Не терпит море, я терплю и мне не больно

Нет, мне больно, но не очень

джинсы тарковского

Рысь готов был терпеть. Нет, серьёзно, за эти пару лет у него выработался иммунитет к закидонам их «начальника» — дяди его друга, Серого. Чего там — их второе «знакомство» уже было показателем того, что Рысь не обделён ни терпением, ни терпимостью. Им приходилось взрослеть сиротами, беспризорниками, потому что в момент наступления отрочества, их дядя-опекун исчез на несколько лет. У него была какая-то работа там, «за лесом», поэтому это время они были предоставлены сами себе. Пришлось повзрослеть рано: вести хозяйство, деля поровну обязанности, добывать разными подработками хоть какие-то средства на пропитание — порой они работали за еду. Странно, что при их рвении работать (там помочь с постройкой бани, тут сколотить пару ульев, этим — отремонтировать ставни, тем — поставить турник) вокруг их троицы пошла такая дурная молва. Взрослые смотрели с какой-то неприязнью и беспокойством, дети — с настоящей злобой, как будто они, Рысь, Волчонок и Ослёнок, не были такими же детьми, как будто им после трудового дня не хотелось покачаться на качелях или поиграть в догонялки. Впрочем, мелких понять было можно — кому захочется играть с мальчишками в поношенной одежде, которая висит на них мешком и пропахла потом? А вот лицемерие родителей этих детей поражало — как нанимать их, так они первые — и расстраивало. Дядя Серый вернулся, когда им всем было около шестнадцати, и тогда их жизнь с одной стороны улучшилась (больше не надо было пахать за похлёбку с зачерствевшей краюшкой), с другой — их тяжёлый труд сменился на грязную работу. Дядя Волчонка промышлял не самыми честными делами, зато был всегда при деньгах. Рысь готов был терпеть. Возвращение горе-опекуна, которое должно было вызвать как минимум обиду, почему-то сработало ровно да наоборот. Рысь не обсуждал это с остальными, но видел в глазах друзей то же обожание, которое Серый вызывал в нём самом. Детские воспоминания о том, как Волк подобрал и растил их, будто собственных детей, успели поблекнуть под чередой тяжёлых лет, но с его появлением всё стало как раньше, поэтому, да, Рысь готов был терпеть. Терпением и терпимостью он был не обделён — особенно явственно Рысь осознал это, когда Серый впервые пришёл домой изрядно выпившим. Волчонок и Ослёнок уже спали, поэтому разбираться с пьяным дядей пришлось в одиночку. Кажется, в эту ночь, когда Волк успел его облапать и обсыпать сальными словечками перед тем, как отрубиться, в Рысе что-то и надломилось. То, что должно было вызвать как минимум отвращение, вызывало странные и непонятные чувства, текущие от клетки рёбер вниз. Стыдно стало немного позже, когда Рысь случайно увидел Волка обнажённым по пояс и вечером того же дня воровато, улучив момент, когда никого не было рядом, подрочил на отпечатавшийся в сознании образ. Рыся не смущали межвидовые отношения — в этом лесу чего только не случалось. Конечно, чаще всего браки заключали женщины и мужчины одного вида, чтобы завести здоровое потомство, но — эй! — он жил бок о бок с ослом, который втрескался в ласточку, их дядя-волк запал на соседскую тётку-козу, а на одном из соседних участков вообще жил медведь, женившийся на крольчихе — причём у последних было вполне здоровое разновидное потомство. Рыся смущало то, что он оказался одним из тех, кого привлекает его же пол. Дефектным то есть. Нет, в их лесу это не считалось чем-то неправильным, это всего лишь значило, что он не сможет продолжить род, ведь матушка-природа решила скорректировать плотность его популяции за счёт него. К таким, как он, относились терпимо, но с какой-то липкой жалостью, как к смертельно больным или вроде того. Одним словом — дефектные. А ещё Рыся смущало то, что как бы он ни старался, взаимности ему не видать. Волк словно помешался на этой козе — непонятно только почему. Конфликт вспыхнул не сразу, прошло около года с того момента, как он вернулся, прежде чем тётя Маша и дядя Серый впервые сцепились. Вот после этого о них стали говорить всякое: и что Волк её ненавидит, и что они когда-то встречались, и даже что она от него и окотилась, и что злится он не неё из-за того, что она не даёт ему общаться с детьми. Было у них что или не было — да только Рысь прекрасно видел этот печальный взгляд каждый раз, когда Волк после завершения очередной ссоры отворачивался и направлялся домой. А дома с очень тяжёлым видом пил. В его глазах была печаль вселенского масштаба и таких же масштабов неразделённая любовь. Рысь терпел, потому что чувствовал то же самое, только к самому Серому. Потом случилось неожиданное и необратимое. В общем-то, Рысь всегда ложился под утро. Порой компанию ему составлял Волчонок, но — то ли в силу пришедшего комфорта, то ли ещё по каким-то причинам — в последнее время он стал как все: утром работать, а вечером — спать. Рыся так и не отпустили природные биоритмы, даже когда отпала нужда постоянно думать о выживании. Ему хватало поспать утром часа четыре, а потом вздремнуть в послеобеденный час. Короче говоря, Рысь бодрствовал гораздо дольше остальных, именно поэтому он всегда заставал приход Волка, насколько бы поздно тот не заявлялся. И чаще всего у них не случалось никаких долгих разговоров: только короткое приветствие и взаимопожелание «доброй ночи». Когда Серый приходил под шофе, Рысь, уже наловчившийся и привыкший, помогал ему переодеться, умыться и лечь спать — в такие ночи они тоже особо не разговаривали. Но жизнь щедра на внезапные повороты, поэтому однажды Волк не просто завалился на порог, а сразу (и, надо сказать, вполне уверенно) направился к Рысю. Рысь тогда не сразу осознал, что происходит, запоздало обнаружил себя вжатым в тахту, а потом сделал то, что и всегда — стерпел. Это был первый раз, когда в его жизни произошло спаривание — да, скорее социальное и непродуктивное, но всё же. Хотя насчёт последнего можно было и поспорить… Рысь снова поймал себя на том, что у него совершенно не разозлила ситуация, которая по-хорошему должна была вызвать ярость. Да, они стая, и некогда установление иерархии в таких формах сосуществования считалось таким же нормальным, как секс в браке между женщиной и мужчиной. Только вот считалось — они всё-таки не в средневековье живут: «стаи» стали менее распространённой формой взаимоотношений, да и относительно браков общество стало мягче и, например, уже допускало секс до брака. В общем, то, что произошло, было нормально с точки зрения природы, не совсем нормально с точки зрения современного общества и с любой стороны совершенно неожиданно. Волк не был тем, кто стал бы заниматься подобным — утверждать через секс своё положение — а значит, был иной мотив. О нём Рысь узнал позже, потому что спросить напрямую даже после того, как это несколько раз повторилось, он не решился. Нет, не потому что боялся Волка, хотя тот и умел внушить страх — нет, дело было скорее в ощущении, что он не имеет права задавать вопросы. Это не было насилием, ведь Рысь был не против и даже охотно отзывался на ласки. Это не было насилием, и в первые несколько раз Рысь терпел только физическую боль. Дальше стало ясно, что все эти прикосновения — и нежные, и грубые — все эти ласки предназначаются не ему. Волк обмолвился об этом случайно — эй, Рысёнок, ты хорошенький, но, увы, не самочка, так что не думай себе лишнего — как бы невзначай. Конечно, на самом деле Серый не говорил прямо, но даже самому тупому ослу стало бы понятно, что Волк хочет трахать козу, а Рысь — всего-навсего козёл отпущения. Причём, надо сказать, очень удобный — умеющий терпеть и готовый стелиться под него. Рысь воспринял вскрывшийся факт ровно, почти холодно — он и не ждал от Волка каких-то глубоких чувств, но позволил себе слегка порадоваться тому, что ему позволена близость хотя бы в таком контексте. Поэтому, когда на лес и их лесной городок опускались сумерки, а из комнаты Волчонка и Ослёнка раздавалось тихое сопение, Рысь позволял Волку делать с ним что угодно. Он хотел бы в полной мере наслаждаться происходящим, но каждый раз ловил себя на мысли, что терпит. Терпит горячее, слегка хмельное дыхание в шею, зная, что только медовуха или вино позволяет Волку раствориться в действии и не думать, что он спит не с той, о ком грезит. Терпит боль внизу, зная, что Волку, в общем-то, нет дела до того, что это больно — скорее всего, несколько больнее, чем если бы Рысь был самкой. Терпит поглаживание между ушек с кисточками, зная, что Волк представляет рога. Рысь иногда расстраивался, что Волк никогда не посмотрит на него так, как смотрит на тётю Машу, но эту грусть он тоже стоически сносил. В конце концов, Волк по-прежнему заботился о нём как о своём подопечном, порой казалось — больше, чем о других, даже больше, чем о своём кровном племяннике. В повседневной жизни он будто стал ласковее относиться к нему, Рысь заставлял себя не придавать этому особого значения — просто чтобы не разбиться потом о суровую действительность — но всё равно было приятно. Так терпеть было легче.