Без проигравших

Making me surrender, letting go

Guiding me so tender, very slow

When the night is falling

Лёгкое касание — как дуновение ветра, что становится всё настойчивее и требовательнее. Урума даже вздрагивает, невольно озираясь по сторонам. Он мог бы подумать, что это случайность — в конце концов, Кю никогда прежде не позволял себе такого на людях. Взять его за руку. Слишком интимный жест — но вокруг никого, и дыхание чуть успокивается. Они ушли из школы последними и совсем скоро будут настигнуты сумерками, спускаясь извилистыми переулками, где свидетели их близости — только цветущие вдоль дороги вишни. Никто другой и не должен знать. Это слишком неправильно. Есть вещи, о которых лучше не думать. Их отношения — одна из таких вещей. Прикосновение, что не кончается. Мягкое электричество на кончиках тонких пальцев. Урума любуется этим жестом, замедлив шаг — настороженно, так, словно столь же внезапно всё может в один миг исчезнуть. Но Шигоку — настоящий, спокойно идущий рядом — оборачивается, глядя с прищуром. Едва заметно улыбается, склоняя голову. — В чём дело, Сюн? И электричество пробивает с новой силой — до самого сердца. Губы вздрагивают, замирая. Неужели он не ослышался? Невозможно — либо это мираж, либо очередная ловушка — не просто игра, но изощрённая попытка унизить и уничтожить. Ведь в этом смысл того, о чём не следует больше думать? Урума кашляет, жмурясь, и снова смотрит перед собой. Настороженно спрашивает, понижая голос: — Что ты сказал? Кю кратко усмехается, вновь глядя на дорогу: — Ничего, пойдём. У меня кое-что есть для тебя сегодня. Их пальцы переплетаются ещё секунду, затем касание обрывается — они выходят из укромного переулка. Урума смотрит на летящие по ветру лепестки, блестящие в лучах солнца, пока в молчании они доходят до дома Кю. В груди теснятся тревога и предвкушение — Кю ведь что-то задумал, это читается в его улыбке, в загадочном блеске в тёмных глазах, что так похож на сияние острого лезвия. Если задуматься дольше и окунуться в них, можно почувствовать привкус крови. Можно никогда больше не вернуться. — Я так устал сегодня, — голос негромкий, с ноткой игривой капризности, что заставляет ещё больше насторожиться. — Думаю, мы можем немного отдохнуть. Ты ведь составишь мне компанию? Сюн смотрит, приподняв брови. Странно слышать столь невинный вопрос, и он рассеянно кивает, проходя внутрь. Ожидает подвоха. Очередного приказа. Ведь чем, в конце концов, были их отношения? Тем, чего никому в этом мире не суждено понять. Он и сам не совсем понимает. Но он следует за движением тонких пальцев, за изгибами бледных губ, что бы они ни произносили, что бы ни подразумевали — проклятие или признание. Ненависть или желание. Ведь это стало одним и тем же. На кухне просторно, светло и чисто. В свете солнца, что медленно тянется к горизонту, блестят две бутылки тёмного вина на деревянной столе. Два прозрачных бокала рядом. — Составишь мне компанию? — голос Шигоку продолжает гипнотизировать, не оставляя возможности ответить нет. Урума молча кивает, невольно представляя, как вместо вина проливается тёмная кровь. Как болезненно красиво блестит на солнце. И где он взял алкоголь? И что ещё для него приготовил? По коже пробегает лёгкая дрожь — их руки снова соприкасаются, и Кю опять улыбается так, словно всё, что происходит между ними, вполне нормально. Хотя, конечно, к ним обоим это слово неприменимо. Урума слишком хорошо знает. И всё же — позволяет себе забыться и подыграть, сделав один глоток. Вкус приятный, терпкий. Совсем не похож не кровь. Обмануться так просто, когда сам так невыносимо хочешь этого. Кю улыбается — и это всё, о чём хочется думать прямо сейчас. О мягкости его губ, что оказываются так близко. Сюн не может отстраниться — его плавно усаживают на стул, склоняясь над ним и целуя так горячо и медленно. Вкус вина на его языке — жар, разливающийся по коже. Кружит голову, словно горячий ветер. Слишком уж хорошо. С чего Шигоку вести себя именно так, если это не очередная уловка? Капкан, что захлопнется, стоит только слегка расслабиться. Эти мягкие жесты, прикосновения. Вино, подливаемое в бокал. Чтобы Урума не заметил, сколько уже выпил. Чтобы всё больше кружилась голова. В этом и заключается его план? Кю всегда получает то, что захочет, и Сюн не может быть так наивен, чтобы не понимать. Им опять руководят, шаг за шагом толкая к пропасти. До боли знакомый сценарий, но как он может противостоять? Даже если в груди уже больно и горячо — Шигоку снова целует, ведя руками по плечам и грациозно седлая его колени, отчего думать становится всё сложнее. Прикрыв глаза, Сюн не сразу замечает, как его кожи касается атласная ткань повязки — и он больше не может открыть глаза. Слышит шёпот, задевающий ушную раковину: — Тебе понравится. Руки вздрагивают, когда их тоже касается полоска ткани — всего миг, и запястья связаны. Сердце бьётся всё быстрее — настороженно и одновременно восхищённо. Как Кю успел так ловко это проделать — и что планирует делать дальше? Ещё один поцелуй с терпким привкусом и ещё один жаркий шёпот: — Просто следуй за мной во тьму. Урума дёргается, чуть прикусывая его нижнюю губу, пока Шигоку не отстраняется — встаёт с его колен и тянет за собой. Слышится лёгкий смех. Потерянный в пространстве, Сюн может полагаться лишь на его голос, на его руку, что удерживает связанные запястья, ведя за собой из кухни. Нужно что-то сказать, но слова теряются. В горле пересыхает, и терпкий привкус вина больше не помогает — становится кислым, горьким. За закрытыми веками расползаются кадры прошлого — рваная вязкая паутина, подсохшие пятна крови. Всё, что уже не исправить. Всё, с чем приходится дальше жить. Всё, что не стоит помнить. Урума морщится, осторожно ступая — кажется, Кю водит его по кругу, обходя весь просторный дом. Очередная игра — испытание его воли. Его способности подчиняться. Молча следовать и не задавать вопросов. Ведь такова их неозвученная договорённость? Не думать и не обсуждать это. Но терпение на исходе — Сюн напрягается и кусает губы. Открывает было рот, но его тут же толкают прямо на постель. А он ведь даже не понял, что они в спальне. Над ухом проносится очередной смешок, а его руки освобождают — но не надолго. Всего пара движений, и теперь они привязаны к спинке кровати. Не слишком туго, но крепко и неудобно. Ещё один поцелуй — дразняще беглый, и Сюн слышит, как Кю уходит. — Чёрт… — шёпот срывается с губ, и он бессильно роняет голову на подушку. Бессмысленно спрашивать, что происходит. Кю не вернётся, пока сам этого не захочет. Урума знает слишком хорошо — неповиновение сделает только хуже. Такие у них отношения. Тёмная паутина, из которой им обоим едва ли выбраться. Руки вздрагивают, начиная затекать, а ткань впивается в кожу — ещё не больно, но ощутимо. Урума хочет не думать, лишь переждать, но мысли всё равно возвращаются. Есть ведь способ закончить это иначе, но… Кусая губы, он шепчет в пустоту, ничего не видя: — Как же я ненавижу тебя… И пустота отзывается довольным смехом. Теперь он слышит шаги к постели — Кю был здесь и слушал, ну разумеется. С удовольствием режиссировал эту сцену. И теперь, видимо, его выход. Урума чувствует прикосновение и ощущает тяжесть — Кю осторожно садится ему на бёдра. Ведёт ладонью по ткани брюк и останавливается на ширинке. Едва заметно сжимает. И лишь тогда Сюн замечает, как возбуждён — и ненавидит себя за это. Он обречён. Он снова проигрывает в этой битве. Злясь, он дёргает головой, тяжело дыша, и повязка слегка съезжает — моргая, он видит полоску света. Красноватое солнце, стремящееся к закату. Видит сидящего на нём Кю. Практически обнажённого. И дыхание вновь замирает. Лишь немного шёлка, прикрывающего бледную кожу. Тёмно-зелёный, глубокий цвет, что сейчас кажется почти чёрным. Высокие перчатки, прикрывающие его руки. И чулки — полупрозрачные, плотно обтягивающие его бёдра. Держащиеся с помощью ремешков на поясе. И атласный треугольник, тесно сковывающий небольшой аккуратный член. От столь откровенной картины головокружение возвращается, а собственное возбуждение становится всё очевиднее. Сюн не может это пытаться скрыть. Может только смотреть, как Шигоку с ухмылкой расстёгивает его ширинку и нарочито медленно стягивает брюки вниз. Ладонь в перчатке ложится у основания члена, обхватывая тесным кольцом, и немного сдавливает. Урума жалко скулит, до боли кусая губы, забывая обо всех мыслях, желая лишь одного. Больше не останавливаться. Толкаться в нежную руку, приятно скользя по ткани. Видеть слезящимися глазами из-под съехавшей вбок повязки, как блестят капли смазки на тёмных перчатках. Как смазанные звёзды в глубоком небе. Когда тьма обступает, и свет постепенно меркнет. Только это они и могут друг другу дать. Болезненно, долго, медленно. Глаза Шигоку сощурены, в них блестит огонь — отдалённый, недосягаемый. Даже когда он так близко, когда с ухмылкой опускается ниже, уже заметив, что Урума с содроганием сердца видит это. Но прежде — всего на миг поворачивается, демонстрируя свою наполненность — аккуратный чёрный вибратор, вставленный в него до упора. Ехидно шепчет: — Смотри. И изгибается с наслаждением. Нарочито стонет: — О… Он такой большой… — его улыбка становится вновь жестокой. — Даже игрушка делает это лучше, чем ты. Странно… Ты ведь тоже моя игрушка. Урума сдавленно рычит, сильно дёргая привязанные к кровати руки, чувствуя ярость и боль. И обиду. И красным светом сияющее желание всё закончить — острая вспышка, прошивающая сознание. Но в тот же миг и блаженство — когда Кю с усмешкой обхватывает его член губами, дразня подрагивающую головку, липко целует, обводя языком, и, не давая придти в себя, пропускает глубже — к самому горлу. И обиды не остаётся. Ярость сливается с возбуждением — Урума чувствует жар и одержимость этим мгновением, где влажный рот обволакивает его член, издавая только сдавленное хрипение. Пальцы в шёлковых перчатках опять ложатся на основание, сдавливают, скользят вниз, поглаживая отяжелевшие яйца, и в голове остаётся только пустота. Необъяснимая нежность. Как будто между ними она возможна. Кю отрывается на мгновение, поднимая сощуренный хитрый взгляд. Щекочет дыханием, хрипло спрашивая: — И о чём же ты думаешь? Расскажи мне, — вновь задевает член языком. — Если ты ещё способен о чём-то думать. Едва ли. Урума дышит так часто и хаотично, что все слова умирают, даже не рождаясь. Все мысли сконцентрированы в одной точке — где горячие влажные губы снова обхватывают его член. Немыслимо, что сейчас ему позволено на это смотреть. Получать удовольствие. Пусть и с привязанными руками, что так хотелось бы положить на тёмный затылок, перебирать между пальцами мягкие волосы, со стоном толкаясь глубже. От напряжённых движений ткань на запястьях уже ослабла — он мог бы выбраться, если дёрнул бы чуть сильнее, но, завороженный увиденным, он замирает. Невольно следует правилам — делать всё так, как того хочет Кю. Ведь он всегда получает желаемое. И в такие моменты — Урума тоже. Видеть, как плавно и плотно губы скользят по члену, то упираясь в лобок, то возвращаясь к головке. Как жарко Кю выдыхает, облизывая их, сглатывая слюну. Как подрагивает его тело и покачиваются бёдра, а пот стекает по обнажённой груди. Как прекрасно чулки обтягивают стройные ноги, — так хочется целовать и гладить их, задевать тонкую ткань ногтями. Порвать, прижать его наконец к постели. Заполнить, не отпускать, показать, что он может намного лучше, чем какая-то силиконовая игрушка, что едва слышно вибрирует сейчас в его теле. Кю повторяет, осторожно задевая набухшую головку зубами: — Ну? Что ты чувствуешь? Сюн бессильно выстанывает, жмурясь от избытка чувств: — Я так хочу тебя… — Как предсказуемо. Пальцы сдавливают — уже чуть грубее. Кю отстраняется, проведя ладонью по всей длине, и убирает руки, заводя их себе за спину, разворачиваясь — так, чтобы Урума снова увидел вставленную в него игрушку. Чтобы снова испытал ярость. Но в этот странный момент он испытывает лишь восхищение — тем, как безукоризненно прекрасно тело Шигоку. Как обманчиво хрупко. Как тесно впивается в кожу ткань тёмного пояса и ремешков, что тянутся к чулкам, что заканчиваются кружевами на середине бёдер. Там, где поблёскивают светлые чёрточки — ещё светлее, чем его кожа. Аккуратные шрамы — то, что не сможет увидеть никто другой. Хранящие то, что сам Шигоку никому никогда не расскажет. Что Сюн научился уже понимать без слов. Ещё движение, и путы спадают наконец с его рук. Подавшись вперёд, Урума бережно захватывает Кю в объятия и осторожно валит его на постель. Целует покрасневшие губы, жмурясь от удовольствия. От невозможности собственных чувств. Может ли он озвучить их? И нужно ли это, если его тоже поймут без слов. Лёжа под ним, Кю без слов раздвигает бёдра, трётся всем телом, дрожащим от наслаждения, и судорожно расстёгивает ему рубашку, что отправляется в сторону — вместе со слетевшей с головы повязкой. Вместе со всеми сожалениями и тревогами. И болезненными воспоминаниями. Они оба открыты теперь, безоружны. Они смотрят друг на друга, видя насквозь — всю разъедающую их тьму. Объединяющую воедино. Там, где звёзды взрываются и осыпаются пеплом. Где бесконечная ночь становится ярче света. Сюн ласкает его тело, обводя пальцами ремешки чулок. Скользит между ног, удобнее разворачивая его — на бок, грудью прижав к подушке. Гладит по бёдрам и ягодицам — не сдерживаясь, отрывисто шлёпает, вызывая довольный стон. Аккуратно извлекает игрушку, что, продолжая вибрировать, падает на постель и тут же теряется из поля зрения. Всё внимание приковано к телу Кю — дрожащий, раскрытый, такой желанный. Фарфоровый ангел, павший с небес. Урума сдавленно рычит, злясь на собственную сентиментальность — это странно и неуместно. Шигоку будет смеяться, если услышит это. Будет жестоко дразнить, как всегда и делает. Будет кусать до крови и приказывать не вставать с колен. Потому что он демон — невозможно обманываться настолько сильно. Но этот демон целует его, нежно прикусывая язык, и во рту у него всё ещё винный привкус. Пряная сладость, обволакивающая сознание. Этот демон обнимает его за шею, мягко царапая кожу, и тянет к себе, направляя, нетерпеливо насаживаясь на член. Урума стонет ему на ухо, отдаваясь незабываемому мгновению — пусть и каждый момент с ним незабываемый. Включая те, о которых лучше было бы навсегда забыть. Перебирает между пальцами мягкие волосы, убирая со лба, пьяно смотрит в сощуренные глаза, замечая в уголках слёзы, что хочется так бережно собрать губами. И оставить себе на память. Вспоминая вопрос — что ты чувствуешь прямо сейчас? — он без раздумия шепчет: — Я так люблю тебя… Нежно гладя изгибы тела, постепенно наращивая темп, с которым вбивает его в постель, полностью подминая под себя. Овладевая им так, как того хотел. Как они оба того хотели. Ведь этим и заканчиваются теперь все игры, все сценарии, придуманные для него Шигоку? Урума спутанно шепчет в раскрытые губы: — Ты нужен мне, ты так нужен мне… Оставляя поцелуи на всём лице, на дрожащей шее, что так хочется сжать, овладев и его дыханием. Его чёрным безумным сердцем. Всем его естеством. Вместе выпить всю боль до последней капли. Всё, что друг другу причиняли за эти годы. Кю срывается на стоны в его руках — громкий, вспотевший, мечущийся на простынях, крепко сжимающий внутри член, принимая его до конца. Уруме трудно дышать и соображать — все его чувства пылают пламенем, что бежит по коже, и шумят кровью, пульсирующей в висках. Он шепчет что-то ещё, но не слышит своего голоса — только вздохи и безумный ритм сердца, что они делят между собой. Липко, влажно и горячо. Кю улыбается, вздрагивая, и облизывает припухшие губы. Хрипло шепчет: — Ещё… И Сюн готов ему дать — сколько угодно. Всего себя. Готов шептать, не переставая, сцеловывая капли в уголках глаз, едва ли осознавая: — Я никто без тебя, я твой… Смутно видеть, как довольно блестят тёмные глаза, в которых он готов утонуть с головой, не имея больше ничего. Ничего больше не желая. Только истинной близости, которой никто другой не поймёт. Прижимаясь сильнее, он обхватывает Кю за запястья, толкаясь в него до упора, и с рычанием кончает, прикусывая за шею. Чувствует, какая их обоих охватывает дрожь, как напрягается тело под ним, крупно вздрагивая и затем медленно обмякая. Каким липким становится живот — наверняка они запачкали простыни, но эта мысль быстро меркнет в волнах умиротворения, что прошивает каждую клетку, словно сияющим светом. Светом, рождённым из вечной тьмы. Дыхание медленно успокаивается, и Сюн с трудом отстраняется, перекатываясь на прохладную часть постели. Ведёт ладонями по горячему телу Кю, что расслабленно лежит рядом, блаженно жмурясь — в той же позе, что и лежал под ним. Пояс немного съехал, и один из ремешков отстегнулся — чулок неровно прилегает к коже, обнажая ещё больше светлых шрамов на внутренней стороне бедра. Урума тянется, укладывая голову у его ног, осторожно поглаживая, мягко целуя эти увечья — словно трещины на фарфоре. С губ срывается против воли: — Ангел… И он тут же прикусывает язык. Слышит хитрую усмешку, хоть и уставшую: — Minha alma gentil… Ты такой наивный. — Нет. Подняв взгляд, он встречается с осоловелыми глазами Кю, что совсем скоро прояснятся и вновь станут надменными и холодными. Плотная ткань скроет кожу и все следы на ней, о которых не позволено никому узнать. Но Сюн знает. И действительно дорожит этим. Даже если обманывается. Даже если вся его жизнь — это тёмная паутина, из которой уже не выпутаться. Никогда не найти ответа. Но ответ прямо перед ним. Смешно щурится, потягиваясь ему навстречу, нечаянно задевая рукой вновь обнаруженный среди простыней вибратор. С усмешкой оглаживает силиконовую головку и наконец выключает его. — Ну что ж… Ты хорошо поработал, Сюн. Лучше, чем эта штука, — заговорщески шепчет, поднося прямиком к губам. И в глазах его снова блистает сталь, когда он со вздохом добавляет, не пытаясь скрыть удовольствия: — Только не обольщайся, экспериментальное тело А. В следующий раз я возьму побольше. В том числе для тебя. Урума вздрагивает, широко распахнув глаза. Впрочем, он знает — уж такова игра. В которой не будет уже проигравших.