Победа капитализма над рабочим классом

В Европе они жили свободной жизнью образцово-приличных пидорасов: прогуливались за ручку, ходили на выставки, сортировали мусор, после семи вечера не шумели. Олег сортировать мусор не любил. А че это он должен распихивать все по разным контейнерам? Это корпорации планету засирают, а разгребать, как всегда, рабочему классу. Жизнь их, правда, на рабочий класс совсем не тянула, как ни растягивай: жопа у совы из пресловутой поговорки может и большая, но глобус все-таки больше. Глобус впринципе мало в кого влезет. Волков где-то прочитал, что человеческая задница может вместить в себя двух енотов. Олег мысленно сложил двух енотов друг на друга, сделал скидку на компрессию мехового покрова. Также мысленно поставил рядом с енотами глобус, который стоял у них в школе в кабинете географии. Глобус по габаритам выигрывал у енотов, это было очевидно. Но ведь и глобусы бывают разных размеров. Если взять маленький, то в сову поместится, а в человека тем более. С другой стороны, нахуя кому-то маленький глобус? Не видно же ни черта. – О чем задумался? – Сережа подкрался из-за спины и положил голову на плечо Олега. – Глобус в жопе, – буркнул Волков. Сережа удивлённо захлопал глазами. – Чё? – Ниче. Не пролетарии мы с тобой, Серый, я вот о чем, – сказал Олег. Сережа сделал вид, что все понял, а сам на всякий случай отошёл. Лето в Словении выдалось жаркое, а Волков кепку носить отказывался. Напекло, наверное. Не шуметь после семи вечера ему тоже не нравилось. Хотелось как в юности, в общаге. Поорать сначала на кривоногих футболистов на экране единственного в блоке телевизора, а потом тоже поорать, но уже песни. Арию, Аукцыон, Цоя, во саду ли в огороде... После пива его на разное тянуло. В юности все обламывала комендантша, грозившаяся выселить к едреной фене чертей горластых. Теперь все обламывало цивилизованное общество, изволившее отдыхать после трудовых будней в мёртвой тишине. А вот на выставки ему ходить нравилось. За что он любил Серого, так за то, что тот не угарал по всякому постмодерну и концептуализму. Только Ренессанс и классицизм, все остальное было в его понимании погано и вообще от дьявола. Они часами смотрели на мускулистых мужиков разной степени одетости. Тут листик, там тряпочка, а здесь вообще ничего. – Вот он, триумф человека в его естественном состоянии. Венец творения, совершенное существо, подчиняющее себе мир, – Сережа вдохновенно вещал, разглядывая очередное полотно. Голубые глаза горели, а на лице сияла одухотворенная улыбка. – Тебе просто голые мужики нравятся. Давай в качалку тебя свожу, там таких венцов творения, – хмыкнул Олег и махнул рукой, показывая, сколько их там – дохуя. Разумовский сразу засýчился и весь как-то заострился. На вольной жизни он расцвел и напоминал диснеевскую русалочку: с рыжими кудрями по пояс и вечно полуголый, в белых майках-алкоголичках, которые все просвечивали и показывали в глубоких вырезах. Но иногда в чертах проскакивало что-то хищное, и Волков понимал, что его русалочка хочет не песни петь и патлы вилкой чесать, а жрать людей. Желательно сырьем и голыми руками. – Волков, быдлятина ты позорная, – Олег приготовился к дождю из хуев, которыми его сейчас покроют, но Разумовский почему-то замолчал и о чем-то задумался, молча удаляясь вглубь музейного зала. Волков снова посмотрел на картину с голым мужиком, из-за которого поссорился со своим одетым, в каком-то детском порыве показал ему фигу, и быстрым шагом пошёл догонять Сережу. Разумовский недобро блестел глазами и улыбался сладко-сладко, как нутелла, помешанная со сгущёнкой. Олег был в ужасе, но решил не дать учуять свой страх. Он помешивал спагетти в глубокой сковородке, наблюдая, как на глазах тает гора шпината, которую он туда высыпал. Серый сидел за барной стойкой на их невъебенно модной кухне, отгроханной по последним трендам евроремонта. Настоящего, а не того ностальгически-всратого из России поздних нулевых. В закатном солнце Сережины волосы горели, как Москва в 1812, и Олег понял, что сейчас русалочка будет откусывать ему голову. – Я тут подумал. Давай сходим на выставку современного искусства. Привезли какого-то модного художника. Он русский, но живёт в Германии. Олег тяжело вздохнул. Рука, которой он вмешивал шпинат в спагетти, еле заметно задрожала. – Выставка интерактивная. В конце каждый гость сможет нарисовать свою собственную картину, – Разумовский хищно улыбался, накручивая рыжую прядь на палец. Наверное он представлял кишки Олега вместо неё. Волков разложил спагетти по тарелкам, бодро натер сверху пармезана и взял огрызок морковки, который непонятно как оказался на столе. Он подошел к барной стойке, за которой сидел Сережа, и упёрся в неё руками, заглядывая ему в самую душу. – А давай, – согласился Волков и страшно захрустел морковкой. Картины были конченые. Они час бродили среди больнично-белых выставочных залов и ахуевали. Где-то вдалеке нудела женщина искусствоведка. В билеты входила экскурсия по выставке с комментариями гида, но Олег и Сережа отпочковались от неё в самом начале и познавали мир андерграунда и постмодерна самостоятельно. На длинных прямоугольных холстах были преимущественно чёрные мазки с вкраплениями цветных пятен. Беспощадная деконструированная геометрия мельтешила перед глазами. Как только им казалось, что в этой оргии форм и линий угадываются какие-нибудь силуэты, композиция расползалась обратно в ничто, вызывая мигрень. – А эта как называется, как думаешь? – спросил Олег. – Первый день месячных, – огрызнулся Сережа. Он вцепился в руку Олега и не отлипал от него, словно действительно был напуган всей ультра-концептуальной ёбенью вокруг себя. – Не-а, это "Два кусочка колбасы", – ответил Волков, разглядывая измазанный чёрным и красным холст. Остальные посетители и гид по галерее перетекли в последний зал, где стояла дюжина мольбертов с чистыми холстами. Разумовский облегчённо выдохнул и потянул за собой Олега. Наступила интерактивная часть. Каждому посетителю предлагалось нарисовать свою картину, вдохновившись увиденным. Сереже хотелось измазать холст чьей-нибудь кровью, желательно угашенного художника. Они замерли перед мольбертом. Сережа в детстве любил рисовать, но в основном это была сублимация собственных бед с башкой. Упокоившуюся в сибирских лесах Птицу рисовать не тянуло, а больше он ничего не умел. Он взял кисточку и завис, глядя на чистый холст. Волков заметил его ступор. – Можно хуй нарисовать, наверное, – пожал плечами Олег. Сережа кисточкой почесал затылок, тыкнув в гнездо из рыжих кудрей. – Давай тогда лучше пизду. Когда хуй рисуют, это, конечно, протест, но банальный. Фалоцентричный мир и все такое. А когда пизду – это уже и протест, и прогрессивно, – Сережа любил, когда прогрессивно. Олег медленно кивнул. Разумовский обмакнул кисточку в фиолетовый, занёс над холстом, прикинул что-то в уме и снова завис. Капля фиолетовой краски тяжело ляпнулась на пол. – А как пизда выглядит? – Сережа растерянно посмотрел на Олега. Волков открыл рот и тоже завис. Засаленный порно-журнал, один на весь детдом, всплывал в памяти, но мозг усиленно блюрил все, что ниже пояса, логично посчитав это бесполезной информацией, на которую не стоит тратить гигабайты своей оперативки. Из разнузданной поп-культуры 21 века выплывали смутные продолговатые овальные очертания и, почему-то, цветы и папайи. Олегу стало неловко. Взрослый мужик, а что там у женщин между ног толком не знает. С другой стороны, откуда ему знать? Он пол жизни изучал только междуножье Сережи и прекрасно там ориентировался. В армии как-то не до порнухи было. Вадик порывался таскать его в бордель между заданиями, но Волков лениво отнекивался. Зачем ему в бордель? У него по расписанию сварить бозбаж на всю команду и вздыхать, глядя на фото Сережи. Олег так же растерянно посмотрел на Серого и шуршащим замогильным голосом ответил: – Я тоже не знаю. – Ну вот, накрылся наш протест, – расстроенно сказал Сережа. Волков посмотрел на квадратную скошенную кисточку, душевно выкупанную в фиолетовой краске, и внезапно улыбнулся. – Дай-ка сюда. Картину несли домой накрытую какой-то замызганной тряпкой и хихикали, переглядываясь друг с другом. Олег весь измазался в фиолетовой краске, Серого тоже зацепило. Дома Волков первым делом откопал молоток и вбил гвоздь, ровнехонько по центру над диваном в гостиной. Сережа довольно вздохнул и повесил картину, примериваясь, чтобы та не заваливалась ни в какую сторону. Отошёл и встал рядом с Волковым, кладя голову ему на плечо. Рыжие волосы щекотали лицо, но Олег притянул его ближе, обнимая за плечо и оставляя на нем смачный фиолетовый отпечаток своей ладони. Над диваном висела фиолетовая сова, натянутая на бутылку кока-колы. Вокруг совы валялись фантики из-под сникерса, китката и банки принглс. На фоне горел мусорный контейнер со значком переработки, а внизу печатными буквами была подпись: "победа капитализма надъ рабочимъ классомъ".