Нас догоняет зима

      В вынужденном одиночестве осознание того, насколько много всегда было времени, оглушает так, словно гудок поезда в метре от уха. Слух давится белым шумом, звуком тлеющего костра и неприятного отдалённого постукивания металлических пальцев по камням. Кожа под ногтями сильно зудит, кровь на заусенцах засохла и сильно тянет, вызывая резкую мелкую боль, приходящую вспышками. Хочется расчесать себе руки, разодрать шею и лицо, чтобы хоть как-то попытаться избавиться от мерзкого ощущения каждой крупицы грязи, раздавленных мошек, въевшейся в его тело заразы, но это приведёт лишь к дальнейшему заражению. Вырвать себе волосы, отодрать мелкую щетину, протереть ресницы, отсчитывая каждый волосок для душевного успокоения.       Огонь смотрит на Джейса навязчиво, агрессивно, пытаясь что-то сказать. Он лежит явно слишком близко к костру, из-за чего медленно пролетающие крупицы пламени ложатся ему на лицо, оставляя мелкие ожоги и еле заметные раздражения, спрятанные под грязью. Талис никак не реагирует на это, лишь лениво моргая и бесцельно смотря перед собой, ни о чём дельном не думая. Он вообще сам мало был уверен в том, что теперь способен хотя бы попытаться здраво мыслить. Это ощущается чем-то отдалённым, чужим, будто бы он никогда и не умел выстраивать осмысленные предложения, состоящие из больше чем двух слов.       Голова была поразительно лёгкой, но при этом тяжёлой где-то сзади, со стороны затылка. Что-то давило за ушами, на макушку, под подбородком, заставившее прикусить язык зубами, пытаясь эти ощущения приглушить резкой, но хотя бы понятно откуда взявшейся болью. Что-то такое, из-за чего хотелось быстро собрать мерзкую, тянущую кислую слюну и выхаркаться, прям в том же месте, где он и лежит. Вся эта мокрота будто бы стягивала горло, из-за чего Джейс закашлялся, задыхаясь. Болезненно хрипя, пытаясь продышаться, он давится с каким-то странным звуком. Глаза слезятся, голова гудит, но всё-таки это состояние отпускает. Сил, чтобы встать и отойти в угол, и уж тем более просто подползти к воде, не было вовсе. Хотелось теперь только лежать и смотреть на огонь, хотя это скорее очень навязчиво «пялиться», будто бы пытаясь его смутить или отогнать от себя.       Ощущение затёкшей руки начинало раздражать где-то на подкорке мозга. Нашлась причина боли в макушке, а остальное то что? Непонятно. Вот бы дёрнуться на миллиметр, не тратя на это всю свою энергию. Повернуть голову, чтобы взглянуть наверх, наблюдая за белыми существами. Умиления они точно не вызывали, но интерес к ним определённо был. Даже слишком большой, переходящий рамки приличия интереса к подобным объектам. Это не что-то интимное, не извращённое, а лишь желание учёного всё изучить, понять, и разбить их всех разом. Но это уже из желания мстить. За испорченный молот, прогнувшийся от хекстековской заразы, за сломанную, буквально гниющую ежедневно, ногу. За то, что вся эта ситуация вызывает страх, отчаяние, смешанное вплотную с унынием. За мысли закончить то, что он хотел сделать много лет назад.       Только вот Джейса всё время что-то останавливает. Будто у мира есть нужда в нём, животная потребность, без которой останется лишь один вариант — это смерть. Было странно думать об этом сейчас, когда ощущаешь себя так, словно разваливаешься на куски, при этом отчаянно собирая себя по кусочкам и склеивая полузасохшим клеем или скрепляешь скотчем, который был весь в волосах и пыли, а в каких-то местах и вовсе вздулся. Может, то и то сразу вместе, для видимости надёжности.       Мысли метались, то от осознания своего плачевного положения, и в итоге до мамы, о которой Джейс, сам не понимая почему, успел соскучиться слишком сильно. Хотелось просто прижаться к её тонкому, тёплому плечу, обнимая её нежно-нежно. Это не потому, что она была слабой и хрупкой, вовсе нет. Сильнее женщины Джейс не видел, хоть и многих повстречал за свою жизнь. Таким подходом к ней хотелось выразить свою привязанность, просьбу «понять и простить» за все ошибки и грубости. Легко рассуждать о таком, когда нет возможности это реализовать, а есть лишь вариант представлять то, как это могло бы быть. Наивно полагать, что всё будет именно так, как воображение себе это представляет, особенно если говорить про какие-то детали. Вот сидит мама, на её глазах слёзы, а руки дрожат от предвкушения долгожданной встречи, оттого, что скоро её обнимет родной сын, а она в ответ погладит его уставшее лицо тёплой ладонью, посмотрит в угасающие глаза, на хмурые брови, посчитает каждую новую морщинку и, как в детстве, убаюкает, рассказывая какую-нибудь увлекательную историю таким голосом, будто читает колыбельную, медленно гладя по спине.       Только вот никто так подробно ничего не ощущает. Эти долгие описания всегда сделаны лишь из желания любую ситуацию выкрутить до такого драматизма, что каждая секунда этого действа, по идее, должна вызывать безумный душевный трепет или мурашки по всему телу. Для подобных эмоций не нужно много слов, иногда достаточно лишь окунуться в общую атмосферу, а детали сами придут. Необязательно додумывать что-то самостоятельно, проговаривая каждое слово или действие у себя в голове. Можно просто вникнуть, отдаться ощущениям и позволить своему мозгу самостоятельно о чём-то рассуждать, не мешая ему в процессе своими навязчивыми мелкими желаниями. Джейс это всё прекрасно понимает и следует этому, но когда нет человека рядом, с которым можно поделиться подобными рассуждениями, приходится разговаривать с самим собой. Не вслух, а в своей голове, даже если она будет болеть, умолять прекратить эти бессмысленные потоки сознания больного воображения.       Но кто сказал, что свой же мозг обязательно слушать постоянно, учитывать его желания и просьбы, с учётом того, какие иногда вещи он может выдвинуть? Мозг слишком противоречив, двояк. Сначала громко намекает на то, что лучшим вариантом будет уйти из жизни, когда произошла всего лишь одна, но довольно-таки крупная неудача, а потом в голове слышишь шёпот, полностью пропитанный сомнениями, который говорит, что, может, лучше будет немного задержаться здесь. Иногда хочется выключить голову полностью, а не только конкретно свои мысли.       Джейс со скрипом, будто старая, уже отваливающаяся дверца шкафа, привстаёт на локте, чуть ли не прикладываясь носом к огню. Его мутит, сильно шатает из стороны в сторону, а слюна всё ещё надоедливо напоминает о себе, скопившись в горле, словно сточная яма. Сдавленный громкий выдох вырывается изо рта, отбиваясь уходящим далеко эхом об камни. Правая ведущая рука сильно болит, напоминая о себе резкой болью в разбитых костяшках и кривом мизинце. Он совсем забыл вправить себе палец и хоть чем-то постараться перемотать ноющую кисть. Да и было ли вообще чем перематывать? Снова рвать фалды на его и так порезанном об камни костюме, не хотелось, было ну уж очень сильное, навязчивое желание, сохранить хоть какие-то остатки того образа мальчика с золотыми руками, который способен двигать Пилтовер к большему прогрессу. Хотя сейчас он был способен лишь на то, чтобы вяло тащить свою ногу за собой, пытаясь приблизиться к водоёму, прикусывая нижнюю губу. Это все жалкие попытки оставить долю достоинства при себе, не хныкая от любой боли при каждом каком-то неправильном вдохе, при каждом мелком камушке, который задевает сломанную ногу.       Он хватает ртом воздух, когда от усталости расслабляет руку и бьётся грудью об камни под ним. Отражение чуть мутной воды встречает лицо Талиса не слишком дружелюбно. Под водой что-то раздражённо булькнуло, посылая наверх небольшие пузырьки, лопающиеся прям в лицо Джейса, отдавая относительно свежим запахом в нос. Отчаянно хотелось пить. Умыться, да и в принципе помыться полностью, несмотря на отсутствие полотенец или чего-то, что походило бы на мыло. К потокам холодного ветра здесь он привык, давно перестав обращать внимание на то, что при каждом дуновении, даже совсем мелком, он дрожит, словно спичка в детских неумелых руках, которая так и норовит упасть в любой момент на шерстяной ковёр под ногами. Если бы на его голое тело подул ветер — Джейс бы подумал, что это по нему просто кто-то прополз, поэтому мурашки по всему телу проявились. Он был отчуждён от мира больше, чем себе вообще мог представить. Опустив более здоровую руку к воде, зачерпнул немного и поднёс к иссохшим, изодранным губам, на которых ещё остались следы свернувшейся крови.       В такие моменты всегда начинаешь ценить настолько базовые вещи, как еда и питьё, что становится абсурдно до жути. Даже страшно. Особенно с учётом того, что до этого кучу лет живёшь в достатке и относишься к подобному слишком легкомысленно. Не захотел поесть, хоть и надо, чтобы были силы на дела — не ешь, даже если что-то скоро испортится. Захотел налить себе чистой воды не один стакан, а два, на будущее, если не хватит — налил. В принципе, это классическое потребительское отношение ко всему, что есть в достатке и даже в избытке. Только вот сейчас, с такими-то условиями, есть желание убить кого-нибудь даже за крупицу засохшего хлеба или каплю утреннего, ароматного кофе. Желательно, если он был бы ещё с двумя ложками сахара и без сливок, а чуть разбавленный обычным холодным молоком, чтобы не обжечь язык. При мечтах о кофе, Джейс устало прикрывает глаза, довольствуясь лишь тем, что ему может предоставить этот несчастный водоём. Серая жидкость, пропускающая цвет грязных ладоней Талиса, смешивается во рту с кровью и кислой слюной, уж точно не доставляя никакого удовольствия при употреблении. Хотелось выплюнуть это месиво, засунуть пальцы в рот и убрать каплю за каплей с языка, чтобы больше этим не травиться. Вяло перекатившись на спину и зашипев от боли в плече, мысленный поток Джейса про кофе продолжился, вызывая у него слабую улыбку, которую, скорее, можно назвать лицевой судорогой. Закрытые веки показывали ему размытые воспоминания о том, как они с Кейтлин, ещё в юношестве, сидели и обсуждали последние новости дня, энергично жуя виноград и брызгая соком друг в друга.       В то время Джейс пил из одной кружки Кейтлин, которую он без спроса одолжил у неё из коллекции, забронировав на постоянную основу. Кирамман параллельно с этим неторопливо пила чай, отказываясь убирать ложку, которая ей каждый раз упиралась в щеку, оставляя буквально на несколько секунд вмятину, пока Джейс, с насмешливо-суровым выражением лица, сам не вытащил столовый прибор, мягко стукнув своей подруге им по лбу. Ойкнув, девушка засмеялась, прикладывая ладонь к своему лбу, стирая тёплую каплю чая, и размазала её по носу Талиса, пока тот в шутку кричал о помощи и пытался отмахнуться. Вышло неудачно, но этот факт упоминать не стоит, так как он тогда случайно заехал рукой по лицу Кейтлин, оставив на нём красный след, из-за которого потом очень долго извинялся, а она также долго делала вид, что ей обидно и больно.       Ещё была ситуация, когда уже сама Кейтлин впервые пришла в гости к семье Талис. У Кирамман, как и полагается её семье, были даже какие-то излишне аристократические повадки, которые Джейса, откровенно говоря, смешили, но он этого не показывал, только чтобы не смущать своим «невежеством» подругу. Наблюдать, как девочка, примерно лет тринадцати, с важным видом суёт себе за воротник рубашки салфетку, только чтобы не испачкаться во время обеда, было до безумия комично, из-за чего парню приходилось сильно сжимать себе переносицу, пытаясь отогнать подкатившую слезинку, и поджать губы, сдерживая смех. Благодаря этому жесту, который он использовал каждый раз при их совместной трапезе, неумело пытаясь это ещё и скрыть каким-то образом, ему пришлось выдумать не очень убедительное, но работающее в первые три раза, оправдание, которое звучало довольно-таки абсурдно, пока Кейтлин насовсем не перестала вести себя, словно сноб. — Почему ты постоянно делаешь так? — Кейтлин спрашивает серьёзно, отложив вилку и нож, наблюдая за тем, как Джейс резко, в абсолютном недоумении, поднимает к девушке лицо. — Делаю как «так»? — Ты знаешь, как. — Она недовольно, но абсолютно безобидно, закатывает глаза, — Ты постоянно делаешь такое… — она проводит указательным пальцем в воздухе, очерчивая эту наивную физиономию в пространстве, а после разводит рукой, — …Выражение лица, когда у нас получается поесть вместе. — Ты ещё моим лицом недовольна, оказывается? — Джейс смеётся нервно, уже начиная раздумывать о возможных путях отступления из ситуации. Грамотно что-то выкинуть в ответ не получается, поэтому приходится отбиваться глупыми вопросами.       Кейтлин мягко хмурится, проговаривая: — Что-то не так? Скажи мне честно. — Девушка, словно сова, в своей классической манере наклоняет голову, внимательно изучая глазами еле заметный испуг во взгляде Талиса, сидящего напротив неё на балконе. — Нет-нет, просто как-то так получается, что каждый раз, когда мы с тобой видимся за едой, у меня начинает дико болеть голова. Сам не знаю, что это за аномалия такая.       Кирамман на пару мгновений замирает, не отрывая от Джейса внимательного, пронзительного соколиного взгляда, а потом просто расслабляет плечи, пожимая ими и снова берясь за вилку, улыбаясь уголками губ. — Ну ты и придурок, Талис. Сразу бы об этом и сказал, а то я сижу гадаю, что ты всё время выглядишь так, будто лёгкие выплюнуть готов.       Джейс торопливо поднимается на руках, оглядываясь вокруг себя быстро, словно раненый волк. Вся боль ушла на задний план, а чувство адреналина буквально закипело в крови, когда рядом с ним прозвучал какой-то знакомый, но при этом не до конца понятно откуда доносившийся звук. Ничего в окружении не поменялось — компания заботливых неровных массивных камней, на одном из которых были криво написанные формулы, и костёр рядом, за это время ставший чуть меньше и блёклее. Невидимое присутствие, но вполне себе ощутимое, белых существ, давило на голову в довольно пассивной манере, с каждым часом накапливаясь, пытаясь довести Талиса до очередного нервного срыва. Хотелось за это всё испепелить каждую хтонь одним лишь взглядом, наполненным безнадёжностью и усталостью, спрятанными под густыми ресницами. Только вот всё перечисленное не являлось источником того самого звука. Это сам Джейс издавал эти звуки — гаркающий, больше не мягкий, как был раньше, смех, который был вызван приятными воспоминаниями прошлого, оставшимися теперь лишь в форме осколков где-то на задворках сознания.       Появилось жгучее желание извиниться перед Кейтлин, ласково погладить по руке и хотя бы в последний раз поужинать с ней, вспоминая её старые повадки в тёплой манере, слушая, как она рассказывает про правильную сервировку стола, виды бокалов и то, что Джейс даже вилку держит неправильно, что уж говорить о том, как он кладёт приборы на тарелку. Поговорить с ней обо всём и ни о чём сразу. Просто посидеть, смотря на её профиль, изучая небольшие синяки под глазами и морщинки у бровей, которые придавали ей ещё большей серьёзности. Коснуться к тёмным волосам, делая ей небольшой хвостик тугой резинкой и убирая чёлку в сторону, пока она читала какие-то письма и бессмысленную рассылку. Приклеить небольшой пластырь на новую ранку на её бледной щеке, забинтовать истерзанные, от неудачно кинутой ловушки-гранаты на службе, пальцы. Сделать чай и подносить его ложечкой к сухим губам, пока Кейтлин была не в состоянии даже встать самостоятельно, когда сильно заболела. Хотелось просто быть, неважно, насколько близко, просто чтобы хотя бы было ясно, что с девушкой происходит в данный промежуток времени и всё ли с ней в порядке. Неприятно застрявшая слеза на ресницах сразу начала раздражать, как только она появилась. Нервно и быстро её сморгнув, на всякий случай вытерев грязными пальцами, он приуныл ещё больше, хотя, казалось бы — куда больше, раз он в таком контексте, будто бы умрёт здесь один прямо сейчас, раздумывает о прошлом со своими близкими?       Раньше, до этих всех событий, он мечтал о том, чтобы его не трогали люди. Ни советники, со своими иногда идиотскими просьбами и выговорами, ни инвесторы, отказывающиеся пропускать Джейса вперёд, пока они не зададут ему сто вопросов, но так и не удовлетворившись ответами. Хотелось быть лишь в компании своих близких. Запоминать их запахи, слушать тихое дыхание в своих руках, гладить по мягким, и иногда не очень, волосам. Он настолько домечтался, что теперь лишился абсолютно всего и всех. Из возможных собеседников была стена, вода, иногда пробегающие склизкие существа, которые рядом с Джейсом не особо долго жили, ну и, соответственно, он сам.       Только вот диалог тет-а-тет с самим собой его вообще перестал привлекать после, примерно, дней пяти нахождения здесь. Хотелось себе язык вырвать. Проткнуть ухо насквозь, пробивая себе слуховой нерв, только чтобы свой же бред не слышать. Казалось, что его старые принципы, которых он придерживался почти всю жизнь, стали ломаться и искажаться, казаться совсем глупыми и, честно говоря, идиотскими. О какой помощи другим людям он вообще мог говорить, если себе помочь не в состоянии? Это называется «амбиции затуманили разум», лишив цельного зрения и, видимо, умения размышлять и представлять себя в разных позициях и ситуациях.       Джейс устало проводит мокрыми пальцами по лицу, надавливая себе на виски. Резко бьёт себе же пощёчину, почувствовав, как щёлкнула челюсть и напряглась шея от сильного поворота головы. Он шумно дышит через нос, чуть ли не начиная хныкать оттого, что он вновь впадает в апатичное состояние, хоть и пообещал себе держаться. Воспоминания определённо не спасали, но, несмотря на это, хотелось попробовать ещё раз, хотя бы попытаться себя развеселить. Может, даже размягчиться на время. Не вести себя, словно дикарь, по отношению к своей же растерзанной душе, не мучая себя ругательствами ещё больше. Просто отпустить себя и переживания, у которых даже обоснованной базы нет. Желание начать биться головой об ближайший камень, чтобы потом поменять местами части разваливающегося мозга своими же руками, явно имеет под собой причину, а не просто это из пустоты взявшаяся странная мысль.       Хотя, конечно, хотелось убедить себя в том, что это незапланированное схождение с ума не итог накопившихся тревог, которые Джейс удачно игнорировал, а просто случай и, он не знает, допустим, воздух грязный или где-то растёт чёрная плесень, бьющая его прямо в затылок, с каждым разом всё сильнее. В общем, хотелось верить в то, что вполне себе возможно, но сейчас нереально абсолютно. От себя не убежать, а мысли не поставить на паузу. Можно лишь каждый раз бить себя по руке, как будто в попытке отучиться грызть ногти, когда замечаешь, что палец уже машинально во рту, а зубы зацепились за белую неровную полосу. Эффективнее будет бить себя по губам, когда хоть какая-то плохая мысль захочет вырваться и выкрикнуть о ничтожности, слабости. Только вот возможно ли подобное контролировать каждый раз — тот ещё вопрос.       Медленно отползая от воды, Талис приблизился к костру, со скрипом усаживаясь около него, откинув сломанную ногу назад. Надо было перевязать ещё раз, но единственное, на что способен он сейчас, после этой мысли, — это кинуть жалкий взгляд на криво оторванную ткань, перевязанную у него на ноге. Картинки в голове, напоминающие Джейсу о том, как он менял повязку в прошлый раз, с отвратительным звуком прилипшей странной субстанции цвета подтёков бензина, к уже бесполезному куску запятнанной бежевой ткани, приятных ассоциаций не вызвали вообще — только подкативший рвотный рефлекс, который он быстро сглотнул, съёжившись. Протянув руки к костру, он молча наблюдал за тем, как с ладоней капают остатки воды, смешанные с потом. Кончики пальцев мелко дёргаются, наслаждаясь полученным теплом, а в местах, где были ободраны заусенцы, неприятно, но терпимо, жгло кожу.       Неожиданно захотелось что-то приготовить. Услышать знакомый, расслабляющий режущий звук удара ножа по деревянной доске. Почувствовать запах свежих помидоров, мытого салата, насладиться вкусом смешанных между собой овощей, хрустом зажаристых хлебных тостов, разламывающихся в цепкой голодной хватке. Добавить небольшую яичницу, проткнуть тёплый желток зубами, чтобы он растёкся внутри сэндвича. Вот бы ещё туда кусочек какого-то мяса, чуть подсоленного и разрезанного на мелкие кусочки. Убрать с одежды крошки быстрыми взмахами руки, тихо бурча себе что-то недовольно под нос, при этом радуясь наконец съеденному ланчу за весь рабочий день.       Кожу начало сильно жечь, из-за чего Джейс медленно отпрянул от огня, разглядывая свои красные ладони. Он понял, из-за чего в последний момент появились мысли о чём-то мясном — чуть проступившая кровь и ободранные пальцы запеклись, напомнив запах то ли говядины, то ли ещё чего-то. Живот неприятно заурчал, напоминая о том, что пора бы попытаться встать и начать ловить хоть какую-нибудь криволапую ящерицу, неудачно попавшуюся под глаза. Это единственный доступный и более-менее съедобный вариант. Жилистая, мягкая, хоть и с утолщённой шкурой, ящерка, вызывала слюней во рту больше, чем те представления о бутерброде. Талис, конечно, от подобных мыслей приподнял брови в вопросительном жесте, спросив у себя самого шёпотом «чего?», но отнекиваться не стал. Легче уже просто махнуть рукой и смириться с подобным плачевным положением, если уж живые существа, даже в сыром виде, его привлекали больше, чем адекватная человеческая еда. — Ну? Как там? — Мэл спрашивает спокойно, заглядывая Джейсу за плечо. Они вдвоём стоят у неё на кухне поздно вечером, делая сырные и мясные нарезки, да и обычные закуски, к их общим посиделкам, которые уже вошли в привычку.       В один и тот же день месяца, в то же время и с той же компанией. Девушка со своей стороны звала лишь Элору, так как та всегда была рядом и редко когда отказывалась идти на подобные мероприятия, а Талис периодически звал то Кейтлин, то Виктора. Лучшая подруга пришла от силы раза три, чтобы никого не смущать и не заставлять мужчину краснеть перед советницей за то, что люди из его окружения мало хотят знакомиться с Мэл, а партнёр порадовал своим присутствием лишь единожды, и то уйдя через часа два под предлогом «меня ждёт наша работа», хотя никаких новых разработок тогда не намечалось.       Допытывать по этим поводам Джейс никого не хотел, но явно расстраивался, когда ни у кого не получалось прийти, а звал он действительно каждый раз, всё ещё на что-то, с детской верой, надеясь. Говорить о подобном стыдно, в принципе даже думать становилось неловко, хоть и щенячий грустный взгляд после вечера, даже если он проходил в итоге хорошо, было невозможно скрыть. Сочувствующих похлопываний по плечу и кротких «прости», очевидно, он не получал, в итоге появлялась лишь сильно ощутимая в воздухе неловкость, когда тема разговора вновь заходила про Мэл, даже если это просто касалось каких-нибудь высказываний совета, не связанных напрямую с самой девушкой. — Вроде нормально наточил, держи. — Джейс аккуратно протягивает советнице один из ножей, так, чтобы она не поранилась, — Сколько нам ещё осталось это всё, — он широким жестом окидывает комнату, указывая на все тарелки с едой, — нарезать? У меня ощущение, будто человек пятьдесят сегодня с нами. — Т-с-с. Не бурчи, — проговаривает она, пока стороны раздаётся звук упавшего на доску кусочка воска, отрезанного от сыра, — точно уж не пятьдесят. Считая нас с тобой, будет около пяти человек. Да и это совсем немного, правда. Ты не видел, какой стол накрывают к приезду моей матери.       Джейс замирает, поворачивая голову к Мэл и кидая взгляд, который одновременно наполнен надеждой и непониманием. Его руки зависли над очередной тарелкой, пока он думает над уместной по эмоциям формулировкой вопроса. Но девушка расслабленно улыбается, прикладывая указательный палец к его губам, который был чуть измазан в комочках канталя. — У тебя на лице всё написано, можешь не утруждаться.       Убрав палец, она тихо смеётся, вытирая его об ближнее полотенце, лежавшее на столешнице. — Но как ты смогла их пригласить? Я сам столько раз бился-бился, но только себе всю голову сломал в догадках, чем их заманить сюда! — Джейс от радости чуть ли не прыгает с посудой в руках. Он расплывается в тёплой, искренней улыбке, а из-за необузданной радости у его глаз проявляются морщинки. Теперь он выглядит как щенок, который встретил своего хозяина после часа отсутствия того дома. Мэл довольно кивает, кидая быстрый взгляд на Талиса, и сама начинает улыбаться шире, совсем непроизвольно. Она рада, когда он рад. — У каждого должны быть свои секреты, верно? — Она молчит пару секунд, но всё-таки признаётся, — Ладно, на самом деле ничего сложного. Просто выслала этим обоим письма, где сказала, что ты будешь рад их видеть. Всё довольно-таки просто. Даже ничего выдумывать не пришлось.       Джейс на секунду заколебался, растеряв радостное лицо, но потом снова его собрал и отвернулся, отставляя тарелку в сторону. От осознания того, что он никогда прямо не говорил с Кейтлин и Виктором о том, что он по ним очень скучает, когда ему приходится сидеть в совете целыми днями с кучей каких-то сверх просветлённых зануд, бьёт под дых, из-за чего он, словно в обиде на самого себя, поджимает губы и растерянно глядит по сторонам. Говорить какие-то тёплые долгие речи было не его коньком, особенно с ними. Всегда было ощущение, будто всех слов мира не хватит, чтобы описать тот запутанный клубок эмоций, который он испытывает постоянно, думая о своих близких. Вроде полностью доверяет, но страх, что из-за какого-нибудь одного неудачного слова его бросят, присутствует постоянно, заставляя сильно поморщиться и неверяще замотать головой, пытаясь отогнать эти мысли. Тяжело вздохнув, он поворачивается к Мэл, решив уточнить на всякий случай: — …А они ответили что-нибудь на письма? — Нет. Просто пришли, как я и просила. Точно ко времени, только это вот мы с тобой задержались немного. Пойдём?       Тот лишь кивает нерешительно, рассматривая лицо советницы невинными, но полными печали глазами. Она мягко утягивает его к себе в объятия, прижимая к груди и гладя по макушке, словно мама успокаивала маленького сыночка, которого обидели в школе. Джейс же укладывает свою голову ей на плечо, не понимая, что и чувствовать. Он долго настраивался на этот вечер так, что они в очередной раз проведут его только втроём. Неожиданные, хоть и приятные гости, достаточно сильно выбили его из колеи. Отстранившись и слабо улыбнувшись, даже не натянуто, а довольно искренне, несмотря на состояние, Талис берёт пару тарелок и несёт их на открытый балкон.       Панорамный вид каждый раз утягивает внимание Джейса, когда он наблюдает за ночным Пилтовером. Он чуть ли не споткнулся о Кейтлин, которая сидела на подушках, обсуждая по секрету с Виктором и Элорой успехи в своём личном расследовании, активно жестикулируя с таким выражением лица, будто ей впервые в жизни так легко и радостно от того, что она делится самым сокровенным. Кирамман всё ещё обижалась на своего лучшего друга за тот акт ненужной жалости к ней, когда её отстранили от службы после взрыва и украденного хекстековского самоцвета, поэтому она лишь шикает на него, небрежно ущипнув за бедро, когда тот уселся рядом с ними. Джейс от подобного жеста чуть ли не подпрыгивает от испуга и неожиданности, но его ловит за локоть Мэл, крепко придерживая, чтобы тот не выронил тарелки кому-нибудь из присутствующих на голову.       Поймав кого-то, не особо желая бедное и уже добитое зверьё разглядывать, Джейс возвращается к костру, держа над ним тушку. Языки пламени касаются разбитых костяшек, из-за чего Талис, выругавшись, что снова наткнулся на те же грабли уже в который раз, чуть не выронил свою добычу. Всё ещё не разобравшись, как лучше стоит жарить без каких-либо подручных средств, приходилось просто держать в руках над огнём, иногда придерживая пальцами за маленькие лапы, чтобы не обжечься сильнее. Выглядело это довольно жутко, будто пещерный человек вышел на охоту, не имея даже капли сострадания к убитым существам, стоя и крутя их трупы с каменным выражением лица.       Сломанная нога просила отдыха. Желательно в виде хорошего крепкого сна, с чистым гипсом, под тяжёлым одеялом и на пуховых подушках. Ещё бы ягодного чая на блюдце, печенья с шоколадом и какую-то глупую книжку, чтобы быстрее при прочтении можно было уснуть. Но всего этого нет. Возможно, что не только в этой яме, где был Джейс, а в принципе в этой вселенной больше нет ни одного такого места, где подобные условия можно найти. Дома у Мэл были такие, это уж точно. У неё, в комнате для гостей, он мог уснуть со спокойной душой, не переживая о том, что его разбудит очередной взрыв в лаборатории при неудачном эксперименте или громко зазвонит будильник, напоминающий ему о том, что пора собираться работать, хотя ничего один пропущенный день не решит абсолютно. Только вот дело не в этих пропущенных сутках, а в том, чью компанию он мог упустить.       Талис быстро хватается за волосы, путая их в немой истерике, вырывая несколько прядей, когда ему в голову приходит довольно-таки чёткий до каких-то безумных деталей образ болезненного, серого, словно полотно с изображением шторма, Виктора. Он кривится, скрипя зубами, начинает бить себя по лбу. Кровь животного, тушку которого он не до конца прожарил, остаётся на его волосах и лице в сопровождении с мерзким хлюпаньем при соприкосновении. Тягучая ярко-красная ниточка крови лопается в воздухе при быстрых ударах по голове, оставляя неприятное текучее ощущение и липкую тонкую полосу на щеке. Очень умно бить себя той рукой, в которой что-то держишь. Молодец, Джейс, как всегда показал невероятный ум и сосредоточенность, сдержанность в таких вот ситуациях.       Какой-то животный страх просыпается в нём только сейчас, когда он осознаёт, что не желает вспоминать своего партнёра. То, что связано с ним напрямую — абсолютно не хочет. Джейсу было стыдно, аж до тошноты. Хотелось вырвать себе зубы, чтобы они так сильно не скрипели друг об друга, не терзали шрам на губе, не прикусывали язык до такой степени, что казалось, будто бы он сейчас случайно проглотит откусанный кончик. Может, не вырвать, а выбить себе ближайшим осколком камня, чтобы не слишком долго мучиться с каждым по отдельности. Хотелось немного сэкономить себе времени, несмотря на то, что Джейсу и так казалось, будто бы мир застыл вокруг него и, сколько времени ни убивай, не лишишься даже одной секунды.       Только вот было стыдно не перед самим собой, он не до такой уж степени эгоистичен, а перед таким же учёным, как и он сам. Словно он боится своего же отражения в зеркале, но человек, который находится по ту сторону, был потухшим, будто он лишь остаток от самого себя, а не полноценная, крепко собранная личность. С большими, тёмными синяками под глазами, обесцвеченными зрачками, которые раньше горели ярче самих звёзд, тонким телом, будто его держали всю жизнь в плену. Его можно было обхватить рукой и сломать напополам одним неловким движением, услышав пронзительный хруст сразу в нескольких частях позвоночника. Словно разбиваешь любимую мамину вазу, задев её рукой, пока безбашенно бегаешь по коридору, ну, или от неожиданности роняешь молоток на ногу отца, когда, будучи маленьким, думаешь, что способен одной своей ладошкой удержать подобный инструмент.       Неприятно осознавать собственные ошибки, особенно когда они касаются такого человека, как Виктор. Это как пообещать Кейтлин больше не подкалывать её на публике, зная, насколько серьёзно она к подобному относится из-за своего характера и, конечно же, принадлежности к семье. Как дать слово Мэл, что обязательно поговоришь с инвесторами из Ноксуса, потому что для Пилтовера, и в особенности для неё самой, это всё очень важно, даже необходимо в какой-то степени. Как слёзно просить у матери прощения, лёжа у неё на коленях, прильнув к её мягким рукам на его волосах, когда в очередной раз забыл навестить её, узнать о здоровье, хотя бы проведать просто для вида.       Тут та же ситуация. Пообещал — не выполнил, причём самую обычную просьбу человека, который буквально прямо на глазах разваливается, словно карточный домик сдувает ветром. Сам себя за это терзаешь, хотя сам себя за язык тогда и потянул ляпнуть что-то, не подумав о последствиях, даже о собственных эмоциях и мыслях по этому поводу. Возможно, чтобы позже оправдаться тем, что мотивом, весомым поводом не выполнить обещанного, была самая обычная недальновидность и неумение сначала подумать, а потом только говорить.       Кровь со лба медленно стекает на нос, а некоторые тонкие волоски слиплись между собой и небрежно свисали с лица, кидая на глаза глубокие тени. Джейс обессиленно плюхается на пол, с протяжным, надломленным стоном, когда чувствует, как резко дёрнулась нога от такого движения и его же веса на конечности. Шумно дышит через нос, сжав челюсть и сильно зажмурившись, не желая и дальше привлекать своими бесполезными воплями чьё-либо внимание. Он почувствовал, как накатываются слёзы из-за того, насколько сильно он весь был напряжён. Каждая частичка его тела буквально ныла. От его же нытья, от боли при каждом движении, может, что и от него самого. Хотелось вырвать свою душу из тела, избить и выкинуть гнить в ближайший угол, накрыв вонючей, порванной тряпкой, чтобы не сильно мозолила глаза эта вся жалкая сущность.       Какие-то мелкие органы жалкого зверья с глухим звуком плюхнулись прямо на разведённые, дрожащие колени, а после чего скатывались, оставляя за собой небольшие кровавые следы. Талис небрежно вышвыривает в огонь остатки его ужина, тихо завывая, начиная быстро моргать, не давая слезам возможности его сломать ещё больше. Из его груди вырываются прерывистые хрипы, как будто ему сильно сдавили шею толстым кожаным ремнём с пряжкой во внутреннюю сторону, не собираясь ослаблять хватку дальше.       Пытается набрать в грудь воздуха, но получается лишь то, что можно назвать «дышать через трубку», потому что подобный звук — никак не объяснить больше. Хотя, возможно, это можно было сравнить со звуками новорождённого ребёнка, который задыхается в крови своей же матери, при этом почти задушенный в несколько оборотов пуповиной. Как рыба, попавшая по случайности на сушу, или же змея, подавившаяся своей слишком большой добычей, переоценив свои возможности. Аналогий слишком много, и из-за подобных размышлений у Джейса все эти картинки с примерами крутятся в голове так, словно медленно меняющиеся иллюстрации из какой-нибудь глупой детской энциклопедии.       Долго мычит, прикусывая до небольших ран свою нижнюю губу. Очередной вопль вырвался, и Джейса прорывает, словно трубу, которая и так давно намекала, что скоро взорвётся. Мелкие капли слюны летят куда-то невпопад, попадая на огонь, из-за которых пламя тихо шикает. Рот, словно в одно мгновение, становится сухим, и он снова закашливается, быстро распахнув глаза и судорожно закатив, не в силах контролировать себя. Его будто изнутри резала целая армия, тыкая ему наточенными штыками под рёбра, продавливая каждый сантиметр и мучительно медленно прокручивая. Это были душевные, перемешанные с физическими, страдания, которые просто копились. Наверное, копились всю жизнь, не имея возможности ни через какую из пережитых моментов, вырваться вовсе. Только сейчас был выход.       Он начинает умолять себя остановиться, прекратить эту детскую истерику. У него были и есть силы, чтобы двигаться дальше и думать, что ему стоит делать, чтобы выжить. Джейс больше не маменькин сынок, который прятался за юбкой, иногда лишь выходя из-за её спины и начиная выступать, пользуясь своим положением маленького ребёночка, которого никто не посмеет обидеть. Единственное, на что он может надеяться, так это на то, что в него прилетит шаровая молния, или на то, что когда он будет спать, его же молот снова упадёт на него, чтобы сломать что-нибудь, и в этот раз будет не нога, а просто пустая голова. Насколько будет прекрасна жизнь, если она просто остановится для Талиса? Это перейдёт в абсолют. Без сомнений, без раздумий, это будет именно так. — Джейс, — спокойный голос, лишь наполненный усталостью где-то на низких тональностях, пролетает прям над ухом.       От звука идут мурашки. Советник дёргается из-за ощущения, словно его оглушили белым шумом, который с каждой секундой выкручивали громче. Мозг ощутимо закипел, словно раскрыли череп и залили туда кипятка, перемешивая орган столовой ложкой, иногда надавливая на небольшие мясистые отсеки, чтобы те друг от друга отвалились. Приподнимаясь, Джейс с недовольным вздохом отлипает от поверхности рабочего стола, чувствуя, как к щеке прицепился один из чертежей, склеившись из-за его пота. — Сколько ты не спал? — теперь голос звучит так, словно человек, произносящий это, не хочет напрямую высказывать свою претензию, поэтому может лишь сжать челюсти и пытаться сказать хоть что-то, — Мы это обсуждали. Так нельзя, тем более тебе. Не я лицо хекстека.       Талис лениво моргает, поднимает взгляд к лицу собеседника, но что-то не позволяет взглянуть выше подбородка, из-за чего приходится с трудом опустить взгляд и смотреть на бледную руку, красноватые костяшки и аккуратные ногти, которые иногда царапали сделанную Джейсом трость. Закатанный рукав привлекает внимание, заставляя изучить мягкие складки ткани, не слишком яркие волоски и вены, проступающие через слой кожи. — Прости, — учёный медленно мотает головой, невинно приподняв брови, — Не смог рассчитать правильно время и слишком увлёкся за работой. Не ругайся, пожалуйста. — Мне одного только взгляда на тебя хватило, чтобы сразу устать, — видимо, он недовольно мотает головой, потому что было едва слышно, как крупные пряди волос встречаются друг с другом при движении, — Не мозоль глаза. Из-за мешков под глазами ты выглядишь так, будто с разбегу в стену врезался, или же у тебя аллергия, так как у тебя опухло и раскраснелось пятнами лицо. — Грубо, — Джейс тихо буркнул, нехотя отводя взгляд от коллеги в сторону стола. — Но честно. Иди домой.       Советник никак не реагирует на эти гонения, лишь пожав плечами. Уходить было слишком рано, да и обоснованных причин на это не было, только какая-то странная просьба, больше похожая на приказ. Ему тоже ничего не отвечают, и неожиданная тишина начинает давить на голову, отбивая ритм сердца в его ушах так, словно оно скоро взорвётся. Он лишь чувствует, как до его лица мягко, хоть и в какой-то степени небрежно, прикасаются, убирая прилипший чертёж. Пальцы не задерживаются на красноватой щеке, принимаясь разглаживать помятый набросок, и кладя поверх него толстую, тяжёлую книгу, чтобы тот распрямился. Джейс благодарно кивает и откидывается на спинку кресла, прикрывая глаза, сложив руки на груди. Тихо дышит, раздумывая о том, почему эта воспитательная тирада никак не продолжается. Он слишком хорошо знал подобный тон, хмурые брови и поджатые губы, которые можно было определить, даже не смотря на само лицо.       Его коллега за словом в карман никогда не лезет, у него словно целый справочник в голове с заготовленными ответами, которые не уступают друг другу в сарказме и колких намёках. Неважно, с кем конкретно он мог разговаривать — общение со всеми было одинаковым, тут вопрос не приоритетов, а того, насколько часто собеседник задавал глупые вопросы. Единственное отличие было лишь в том, что к кому-то подобное проявлялось реже, а отношение было терпимее, несмотря на стиснутые зубы и их мелкий скрип. Нет, понятное дело, это не было проявлением хамства или ненависти к людям с пустого места, а просто накопившееся недовольство, которое находит свой выход через подобную манеру общения. Кто-то выдерживал такое, а другие же нет, начиная данную личность избегать вовсе.       Джейс мог сказать, хоть и очень неуверенно, что-то вроде: «Ну, я прям точно знать не могу», «Я за его речью не слежу» или даже «Он со всеми так разговаривает, характер такой вот», даже несмотря на то, что он сам себе противоречит. Вроде не следит, но при этом в его дневнике сделаны про это различные пометки, в которых он размышляет о том, как стоит вывести своего коллегу на разговор с другими людьми, на какие темы с ним разговаривать, чтобы он отреагировал иначе, и прочие бредовые идеи будто бы местного сумасшедшего. Только вот это было всего лишь очередным безобидным желанием провести какой-нибудь свой личный глупый эксперимент, чтобы знать, на какие грабли наступать не стоит, какие можно обойти или можно решительно шагать на них прямо в упор, не боясь, что тебе прилетит палкой по голове. — Если собираешься спать, то не делай этого хотя бы на наших работах, — тихо цокает, но за этими словами не чувствуется какой-либо угрозы, что сейчас будет словесный разнос. — Не собираюсь, — Талис приподнимает голову, открывая один глаз, чтобы взглянуть на бледную фигуру рядом с ним, — Просто жду, пока ты продолжишь меня отчитывать. — Я не отчитываю тебя. — Разве? — Джейс, — недовольно шикнув, учёный бьёт его рукоятью трости по плечу, намекая, что уже перебор с этими всеми пререканиями. Пустая трата времени раздражала, их разговор стоит на месте лишь из-за общего упрямства.       Ойкнув, сразу же раскрывая глаза и судорожно разглядывая образовавшуюся на предплечье рубашки глубокую складку, Талис удивлённо приподнимает брови. Трёт слабо заболевшее место, разминая плечо. Он наблюдает, как его напарник медленно отдаляется от него, направляясь к соседнему стулу. Постепенно уходящий стук от трости, отбивающий какой-то даже успокаивающий ритм, разлетается по помещению, а после к этому звуку прибавляется ещё и скрежет ножек мебели, которую тащили по полу. Хотелось прикрыть уши и скривиться, но как только Джейс решается встать и помочь нормально поставить стул поближе, его тут же быстро усаживают обратно, тяжело надавив холодными и напряжёнными пальцами ему на загривок. — Ты же в курсе, что мог просто попросить меня? — наблюдая за тем, как учёный присаживается рядом, приставив трость к столу, он кусает себя за внутреннюю сторону щеки, чувствуя накатывающееся чувство стыда. — Да. Ещё в курсе, что ты мог бы не комментировать это, намекая подобным образом на мою беспомощность, — произносит это довольно будничным тоном, но с ноткой раздражения, которую выдаёт мелко дёрнувшаяся бровь, — была замечена краем глаза. Коллега устало выдыхает, выдавая то, что он успел запыхаться, — У всех свои недостатки, как ты уже успел заметить.       Нахмурившись, Джейс сдаётся, в капитуляционном жесте поднимая руки. Он хотел уже начать свою речь о том, что ему жаль, и он не хотел сказать что-то подобное вовсе, просто подобрал не совсем правильную формулировку, но отвлекается на очередной звук со стороны его не очень довольного собеседника. Оказалось, что он несколько раз щёлкнул пальцами, и, заполучив нужное внимание, указывает пальцем в сторону, намекая, чтобы советник повернулся. Невинный, ничего не понимающий щенячий взгляд сначала будто бы прожигает своей глупостью дыру в приподнятой ладони, но в итоге приходит смирение.       Снова ощущение неаккуратного прикосновения к лицу. Движение быстрое, небрежное и стирающее что-то с нижней губы и подбородка. От неожиданности Джейс дёргается, чуть ли не подпрыгивая, и он быстро моргает, всё-таки решившись взглянуть в глаза своего пугающе решительного коллеги, который непонятно что в принципе сейчас решил сделать. Как оказалось, ничего страшного на нём не было, кроме серьёзного, сосредоточенного выражения. Бледные пальцы остановились, мягко зацепившись за подбородок, придерживая его, чтобы Талис не смог опустить или повернуть голову. — Не умеешь нормально спать, не сбросив все наши наработки на пол, — яркие жёлтые зрачки встречаются с напряжённым, даже напуганным, взглядом советника, а брови медленно приподнимаются, — Не следишь за временем, за режимом, из-за чего потом путаешься в вычислениях и параметрах. Ты вообще хоть раз с холодной, здравой головой, перечитывал то, что ты по ночам пишешь? — чуть сжав лицо Джейса в своей ладони, он явно раздумывает о том, насколько же сильный контраст цветов между ними. Задумчиво наклоняет голову, и его губы трогает слабая улыбка, когда он продолжает говорить, — Как так, что перчатки, — он быстро указывает свободной рукой в сторону того самого чертежа, лежащего под книгой, — у тебя получились восемьдесят на десять сантиметров? Мы что, объёмный металлический кусок пласта с хекстеком делаем? Объяснишь, может, м?       Джейс чувствует, как его собственные руки начинают мелко дрожать, а лицо краснеет пятнами. Громко сглотнув, он уже было открыл рот, но ему, с неприятным стуком зубов друг об друга, его быстро прикрывают, надавив пальцами на подбородок снизу. Он стыдливо отводит взгляд, но вновь поворачивается на звук щелчков пальцев. Хочется всё это остановить, но не особо выходит. Да и трудно сказать, были ли вообще попытки закончить это и забыть про ситуацию. Талису абсолютно не нравится тот факт, что он реагирует на всё так остро, что каждый какой-то небольшой стук, шелест, движение, да всё что угодно, безоговорочно привлекает его внимание. — Как я и думал, — загадочность в его голосе напрягает ещё больше, а указательный палец, перешедший вновь на нижнюю губу, немного приоткрывает рот, проводя по краю, — Ты даже спишь и пускаешь слюни, словно собака, — из его уст вырывается лёгкий нервный смешок, и он медленно отстраняется от советника, убирая руку от его лица. Он незаинтересованно разглядывает свои пальцы, потирая их, размазывая небольшие капли слюны, которые раньше были на смуглом щенячьем лице.       Поражённо отшатнувшись, словно от огня, Джейс тупо пялит на спокойное лицо коллеги напротив, всё ещё пытаясь сложить всю ситуацию, как одну общую картинку, в голове, но всё рушится, не в силах собраться вовсе. Его немного потряхивает, но он выдыхает, протирая рукой своё красное лицо. Облокотившись локтем на стол, прикрывает глаза и сжимает пальцами переносицу. Пару раз безмолвно открыв рот, словно рыба, он снова начинает глубоко дышать. Слова не складывались в нормальные, адекватные предложения. Подобное поведение было впервые, к такому нельзя быть готовым, особенно от такого человека, сидящего напротив. — Виктор, послушай, — немного дрожащим голосом Джейс начинает говорить, с некоторым напряжением изучая то, как его напарник без стеснения наблюдает за ним, не отводя взгляда, — Это было необязательно, ты мог… — Просто сказать? Знаю, — Виктор останавливает Талиса рукой и спокойно кивает, убирая улыбку со своего лица, — Мы с тобой обсуждали это пару мгновений назад. Много чего можно было сделать, но при этом мы абсолютно также можем этого не делать. Ты вот, например, не пошёл спать вовремя, и в итоге, благодаря твоему действию, произошёл данный разговор. Не сидеть же нам здесь весь оставшийся день, обсуждая, что чего-то делать или говорить не надо было вовсе, правда? — Я не про такой вот смысл, — помотав головой и прикрыв глаза, начинает жестикулировать левой рукой, которая до этого просто лежала на его колене. Ощущение всё ещё горящих ушей раздражало, поэтому он прикрывает одну часть лица и немного отворачивается, чтобы этого не было видно прям в открытую, — Нет необходимости в том, что ты сделал. Это странно. Это, откровенно говоря, смущает. С чего вдруг такая вот близость? — Тебе она нравится, разве нет? Особенно, когда сами твои близкие люди проявляют её по отношению к тебе, — видно, как его лицо напрягается, когда он как будто пытается вспомнить, какие он хотел выдвинуть доводы в этом разговоре, — До этого не сложно додуматься, с учётом того, как ты бегаешь за чужим вниманием, — пожав плечами, продолжает, — Как ищешь любой подходящий момент, чтобы упасть к кому-то на колени, докоснуться до плеча и всё прочее.       Джейс явно смутился ещё сильнее. Было видно, как у него побежала мелкая капля пота со лба, а брови опустились, выдавая то, что он стал настолько растерян, из-за чего вновь он просто молча открывал рот, но так не сказав ни слова. — Ты же сам за мной какие-то наблюдения ведёшь, результаты опытов записываешь. — С чего вдруг? — С того. Ты дневник то закрывай, когда на столе его оставляешь. — Ты же знаешь, что не всё, что лежит в открытом доступе, обязательно трогать?       Коллега лишь приподнимает брови, смотря на Джейса, словно на дурака, сказавшего невероятную вселенскую глупость. Он берёт в руки свою трость, чтобы встать и молча бесцельно уйти, но его мягко останавливают, прося лишь одними глазами посидеть ещё немного. — Я не хотел тебя обидеть. — Ну и не обидел. Сказал, на самом деле, довольно-таки правдивую вещь. — Я по твоим глазам понимаю, что доля обиды всё же присутствует. Ну правда, Виктор, — он слабо наклоняет голову, всё ещё не отпуская его запястье, — Ты хотя бы заметил, что я теперь не подписываю каждую страницу? — Заметил. — И как тебе?       Театрально прикусив губу и задумчиво постукивая себя пальцем по подбородку, Виктор шёпотом начинает размышлять, заставляя так Джейса сильно понервничать. Вроде не такой уж сложный вопрос, на который нужно придумывать целый развёрнутый ответ, но он же стоит и пытает своей чересчур философской натурой. — Хорошо, — он расплывается в слабой, хитрой улыбке, показывая так свои зубы, — Вы молодец, советник Джейс Талис. Жители Пилтовера не зря гордятся Вами и Вашими изобретениями, раз у Вас наконец-то хватило смелости и сил перейти через свой эгоизм и перестать трястись за свои авторские наработки, — как только он договаривает, начинает смеяться, снова легко стукнув тростью Джейса по лбу, когда тот с кислой перекошенной миной щипает его за тонкую кожу на руке. — Я тебя понял, всё как всегда получилось не очень, — для вида своей мнимой обиды, Талис закатывает глаза, но в итоге прыскает со смеху, весело качая головой. — Да. Хоть где-то ты оказался абсолютно прав. — Ну, эй. Это вот уже обидно!       Джейс сидит у изрисованного и исписанного холодного булыжника, прижимаясь к нему головой. Иногда он специально отстраняется от него и вновь с небольшой силой стукается виском, чтобы попытаться прийти в себя. Светлые воспоминания морочат голову и дают ложную надежду на собственное спасение. Дают ненужный стимул увидеть того, кого никогда больше не увидишь. Всё в этом мире напоминает Талису об этом, отдавая пульсирующей болью во всём теле. Это чтобы он подольше помучался ещё больше. Повыл, поотгрызал себе ногти в мясо, может, даже порыдал, когда в очередной раз придётся менять бандаж на своей ноге. Никаких притупленных чувств пока нет, есть лишь те, что ощущаются слишком ярко, сильно, будто в лицо светят огромным прожектором, желая выжечь глаза и всё лицо сразу же, когда каждая секунда этого растягивается на часы и начинаешь чувствовать каждый горелый кусочек, медленно слезающий и воняющий гарью.       Можно вполне себе сказать, что бывший советник смог ощутить, как каждый блик в его глазах постепенно гаснет, а зрачки теряют естественный цвет, приобретая окружающие его бледные оттенки. Он постепенно сливается с тем, что вокруг. Становится неотъемлемой, необходимой, как оказалось, всегда частью. Никакого желания бороться нет. Да и раньше как будто его не было. Всё теперь казалось таким простым и очевидным, что становилось хоть на капельку легче душевно. Нет никаких секретов и загадок, когда ничего не ищешь и не добиваешься. Стоять на месте оказалось очень удобным и приятным действием, которое сильно прочищало мозг от всего, что в нём когда-либо было. Нет смысла в позитиве, да даже в негативе, когда вокруг ничего нет. Не из чего строить будущее или менять то, чего никогда больше не увидишь. Теперь это воспринимается как что-то эфемерное, выдуманное глупыми детишками, придумывающими небылицы. Как та самая очевидная ложь, когда доктор говорит тебе, что укольчик будет таким, словно «комарик укусит». Только вот этот комарик, видимо, как резко кинутый камень в спину, но никто не будет уточнять. Тут тоже смысла в каких-то таких бесполезных деталях не было.       Помрёт или не помрёт — значения теперь мало имеет. Всё равно смерть однажды придёт, даже сам срок не особо-то важен. Надо смириться с самим фактом, потому что иначе никак. Бежать от очевидного слишком глупо, но вот надеяться оттянуть обязательное событие — хотят многие. Это говорит не о тупости людей, но о безнадёжности, которая пропитывает отчаянием настолько быстро, что не успеешь и моргнуть. Лучше умереть сразу, чем несколько лет подряд, каждый день, когда встаёшь с кровати, думать о том, что лучше бы собственное существование закончилось ещё раньше. Никто не знает, куда может завести жизнь, но вот её можно начать ценить в основном именно тогда, когда стоишь на опасной грани, где есть только два радикальных выбора. В те секунды, когда останавливаешься, прокручивая все приятные и не очень события, думая, что сможешь убедить себя же. Но вот тогда возникает вопрос: разве те самые аргументы, которые появляются в результате судорожных размышлений, не привели тебя к этому, Джейс?       Вот посиди теперь и подумай. Напрягись хоть раз, стирая руки в кровь, только чтобы выжить. Времени до полного осознания и переосмысления своей личности и судьбы ещё много.