Что ты прячешь под покровом ночи?

Оби-Вана всегда окружала аура отстраненной недосягаемости, даже когда он поворачивался к собеседнику лицом и нежно улыбался, беседуя с ним о делах любой важности или просто желая хорошего дня. Он всегда был рядом и в то же время казался таким далеким, эфемерным, неземным, словно вот-вот исчезнет, стоит только отвести от него на мгновение взгляд. Энакин не понимал, почему его мастер так сильно отличался от других людей. Голонет подсказывал, что так иногда действуют гормоны в человеческом организме, вырабатываемые при влюбленности, однако научная сторона вопроса на самом деле мало интересовала Энакина. Влюбленность не могла заставить ваше тело парить над землей, переполненное чувством всемогущества, а вот Сила — могла. И все же голонет был прав. Сила не превращала людей в ангелов, не заставляла глупых подростков терять голову от ревности и жадно вдыхать слабый запах чужого тела, оставшийся на ткани постельного белья, не насылала мокрые сны, которые уставший после тренировок Энакин иногда видел вместо медитаций, и не вынуждала жаждать прикосновений к другому человеку так сильно, будто одно мгновение разлуки было способно оборвать чью-то жизнь. Иногда Энакин сожалел, что родился бетой. Быть бетой означало жить без вторичного пола, быть самым обычным человеком, насколько только мог быть обычным Избранный, признанный Великой Силой и обладающий большим количеством мидихлориан в клетках, чем самый могущественный джедай Ордена за последнюю тысячу лет. Оби-Ван, его мастер, считался в некотором роде уникальным: мужчины-омеги появлялись на свет так редко, что во многих культурах их называли людьми, благословленными удачей, тоже своего рода избранными. Будь Энакин чуть более наглым, то назвал бы такое совпадение знаком свыше, указанием на неразрывность их с Оби-Ваном связи, на предначертанность Пути, по которому они должны были пойти рука об руку, как истинная пара, о которых в архивах джедаев хранилось немало легенд и при этом не существовало ни одного официального подтверждения в нынешнюю эпоху. Но Энакин был бетой, а Оби-Ван — примером редчайшей генетической мутации, исключением, лишь подтверждающим правило, и никакие сказки об истинных парах и Силовых диадах не могли изменить сути их неловких отношений: не самый примерный ученик оказался влюблен в своего не такого уж идеального учителя. Энакин знал о метках и особых феромонах, знал о нюансах биологии альф и омег, знал даже о течках и гонах, тайно высчитав цикл Оби-Вана с точностью до дня, и если бы его прилежность в изучении подобных постыдных вещей была направлена на уроки в Храме или медитации в Зале тысячи фонтанов, то Энакин вызывал бы намного меньше неодобрительных взглядов от магистра Винду или магистра Йоды каждый раз, когда ему и Оби-Вану приходилось отчитываться перед Советом по поводу очередной миссии. Однако все эти накопленные знания о вторичных полах, процессе эволюции человеческой расы и различиях между обычными и искаженными людьми, виде, по мнению некоторых современных исследователей, противном самой природе, — все это лишь сильнее разочаровывало Энакина, заставляя глубже погружаться в меланхолию и чувство ревности от того, что у Оби-Вана определенно кто-то был. Кто-то любимый, дорогой сердцу человек, способный вопреки проклятой эволюции и всем постулатам Ордена пометить его своим запахом и, возможно, даже своим семенем, пометить так глубоко, чтобы эта связь сохранилась на долгие годы, не давая Оби-Вану окончательно забыть и не позволяя тонкой нити грусти полностью исчезнуть, растаяв в Силе. У Оби-Вана был альфа, и Энакин ненавидел саму эту мысль, ненавидел ее каждой частичкой своей души. Энакин не знал, кто это и как давно они с Оби-Ваном были связаны, но кто, если не истинная любовь, истинная пара, предназначенная судьбой, мог вызвать на лице Оби-Вана Кеноби грустную понимающую улыбку и взгляд, направленный в пустоту, будто там, в глубинах космоса, скрывался человек, способный сделать его по-настоящему счастливым. Энакин ненавидел предательскую мысль, что никогда не станет Оби-Вану ближе, чем какой-то альфа, чем этот давно пропавший с радаров сукин сын, решивший избежать ответственности за связь с джедаем, спрятавшийся где-то за пределами Внешнего Кольца или вовсе — давно мертвый. Разве не замечали все эти проницательные магистры, как сильно Оби-Ван влюблен в человека, которого Энакин, наверное, не встречал ни разу в жизни, но уже возненавидел так сильно, что мог бы испепелить взглядом при встрече? Иногда Энакин сожалел, что родился бетой. Прижимая к лицу подушку мастера или его старую мантию, требующую чистки, и вдыхая знакомый сладкий запах кожи, горечь застарелого пота и терпкие ноты чего-то незнакомого, превращавшегося в его воображении в те самые особенные феромоны, Энакин думал о том, как уже его зубы впиваются в чувствительное местечко чуть ниже шеи Оби-Вана и оставляют метку альфы на тонкой коже. Как бы это ощущалось? Было бы Оби-Вану больно или, наоборот, приятно? Скулил бы под ним вечно невозмутимый и степенный мастер, извиваясь всем телом в горячке наступившей наконец течки, или же это Энакин сходил бы с ума от жара, войдя в свой первый гон? Как бы ощущался запах мастера, если бы Энакин мог по-настоящему почувствовать его, почувствовать так, как мог чувствовать только альфа, узнавая среди множества омег единственного, с кем хотел бы связать жизнь и провести ее до конца как супружеская пара? Пах бы Оби-Ван все так же сладко и дурманяще, как сейчас, когда член Энакин тверд почти до боли лишь от одной мысли, как его пальцы осторожно оглаживают теплый мягкий живот Оби-Вана и медленно спускаются все ниже, к поясу штанов и резинке облегающего белья? Энакин прижал ладонь ко рту, пытаясь заглушить хриплые влажные вздохи, и глухо застонал от разочарования, переполненный возбуждением и жаждой недоступной для него любви. Никакие запреты не могли остановить Энакина, никакие двери не оставались надолго заперты перед ним, никакие глаза не могли смотреть безнаказанно на то, что он хотел, но единственным, что по иронии судьбы лучше всего противодействовало Энакину, оказалось само его естество. Сколько бы ночей Энакин не фантазировал о своем прекрасном недосягаемом мастере, сколько бы раз не произносил на пике оргазма имя Оби-Вана, сжимая в кулаке чувствительную головку члена и потираясь лицом о чужую подушку, сколько бы книг Энакин не прочитал в попытках найти решение, картины из его воображения не могли стать реальностью. Оби-Ван все еще пах другим мужчиной, пах меткой неизвестного Энакину альфы и вспоминал о нем по меньшей мере несколько раз в месяц, и чем ближе подступали дни течки, тем опустошеннее становился взгляд Оби-Вана и тем хуже чувствовал себя Энакин. Энакин был бетой, идеальным образцом многовековой эволюции, самым обычным с точки зрения биологии человеком и одновременно Избранным, ребенком Великой Силы, однако никакое количество мидихлориан в его крови, никакое количество любви, на которое было способно сердце Энакина, не могло изменить того факта, что сердце Оби-Вана навсегда отдано другому. — Мастер, — прошептал Энакин, глядя на расслабленное во сне тело Оби-Вана. — Если бы вы только знали, мастер… Положив примятую подушку обратно на кровать и убедившись, что на наволочке или пижаме не осталось ничего слишком подозрительного, Энакин забрался к Оби-Вану под одеяло и прижался ближе, желая украсть хотя бы капельку не предназначенного ему, бете, уютного тепла. Энакин знал, что Оби-Ван тоже его любил, любил по-своему, нежно и пронзительно, с поцелуями в макушку по утрам, мягкими улыбками во время тренировок, вдумчивыми наставлениями во время совместных медитаций и слегка осуждающими взглядами после очередной беседы с почтенными магистрами из Совета, однако Энакину не хватало этих — жалких, по его мнению, — крох любви. Он хотел, чтобы Оби-Ван принадлежал ему целиком и полностью, хотел, чтобы кожа Оби-Вана до последнего миллиметра была покрыта его запахом, хотел, чтобы внутри Оби-Вана горел его собственный огонь, зрело его, Энакина, семя. Энакин хотел Оби-Вана только для себя и не мог принять меньшего, даже если губы Оби-Вана каждый вечер шептали ему в ответ: «Я твой, Энакин. Навсегда твой». Энакин хотел верить ему, действительно хотел, но предательская мысль никуда не исчезала. Что если бы Энакин был настоящим альфой? Изменился бы взгляд Оби-Вана, который тот бросал на него по утрам, посмеиваясь над подростковым стояком? Касались бы губы Оби-Вана его лица совсем иначе, переходя от родительской любви к любви более глубокой? Как тогда бы его обнимал Оби-Ван, пытаясь утешить после очередного неясного кошмара? Энакин зажмурился, прижимаясь лицом к теплой спине Оби-Вана, и едва слышно вздохнул. Запах Оби-Вана окутал его, сладкий и в то же время с очевидной нотой горечи, будто отравляющая нутро ревность расцвела на поле чистой сияющей любви, и Энакин медленно провел носом вдоль позвоночника под плотной тканью мантии для сна, слепо пытаясь найти то место, где запах мастера менялся на чужой. Энакин должен был избавиться от этой горечи, оборвать нить, ведущую в прошлое, сделать Оби-Вана своим-своим-своим. Он хотел этого, нуждался в этом так сильно и так отчаянно, что едва мог дышать. Оби-Ван вздрогнул сквозь сон, почувствовав щекотные прикосновения, и перевернулся лицом к Энакину. Горький запах тут же исчез, вытесненный ароматами шампуня для волос, мыла и ополаскивателя для белья, а родной сладкий запах Оби-Вана стал лишь сильнее. Может быть, Энакин просто надумал себе лишнего, а может, что-то такое и правда было на коже Оби-Вана, что-то лишнее, въевшееся в него на внушительный десяток лет вместе с касаниями рук и губ неизвестного Энакину альфы, и даже обычный человек мог почувствовать, как тесно оказались связаны две души. Энакин посмотрел на Оби-Вана, запечатлевая в памяти легкую дрожь светлых ресниц и движение вздымающейся на вдохе груди, этот тающий в полутьме робкий образ человека, однажды уже раненого предательством, и поклялся, что больше никто не посмеет отобрать у него Оби-Вана. Никто и никогда.