flos amoris

      В лагере была тишина, что предшествует буре — напряженной, звенящей, когда каждый шорох кажется громче треска ветки под сапогом. Дозорные стояли на местах, как положено, не смыкая глаз. Десятки лошадей у коновязей переступали с ноги на ногу, изредка всхрапывая — будто и они чуяли: что-то грядет.       В королевском шатре было тепло. Толстые шкуры на полу, медная жаровня с горячими углями в центре, тяжелые стены из войлока и кожи, не пропускающие ветер. Сатору не спалось. Поэтому вышел из своего шатра и направился к шатру Сугуру, где тот тоже не спал. Шатер Сугуру стоял чуть на отшибе не потому, что тот был изгоем, а потому что предпочитал держаться подальше от всех. Темный, приземистый, без единого огонька внутри. Гето никогда не спит в такую погоду: кости крутит, будто в жерновах.       Сугуру не дрогнул, когда король откинул полог и вошел без стука. Сидел на походном стуле с опущенными черными волосами как смола и что-то жевал. Король стоял в полный рост посреди шатра — полная внешняя противоположность того, кто не знает цены человеческой душе, потому что самого ее нет.       — Я пришел поговорить. И не более.       — Говори.       — Если я погибу — не ищи меня.       Сугуру замер.       — Я запрещаю себя спасать. Лучше спасись сам.       Сугуру молчит.       — Это приказ, — добивает король.       — Я ослушаюсь.       — Тебя казнят на следующее утро.       — Не прикажешь.       — Уверен, что хочешь со мной поспорить на этот счет?       — У тебя духу не хватит подписать мне приговор.       — Ты ослушаешься королевский приказ.       — Ты мне приказываешь не как король уже давно. Я не буду сбегать как трусливая тварь с поля битвы.       — Ты полезнее, если живой.       — Думаю, ты просто напыщенный…       По шатру раздался хлопок — Сатору влепил ему тяжелую пощечину, от которой голову мотнуло в сторону, и тут же схватил его за плечи, бросил на пол вместе со стулом. Сначала Сугуру попытался вывернуться, но движения короля были резкими и непредсказуемыми. Годжо мигом ухватил его за грудки. Белые волосы слились с белым войлоком. Сугуру лежал навзничь, а король уже держал кинжал у его шеи — не для угрозы, а смирения.       — Сугуру, мне абсолютно плевать на твое мнение. Если я погибну, ты в эту же секунду забываешь про меня и просто убегаешь. Ты будешь координировать войной, если я подохну.       — Черта с два ты подохнешь! — Сугуру хватает его за запястья — Сатору бьет локтем в грудь.       — Если ты меня спасешь, я обещаю: ты ко мне больше в жизни не приблизишься!       — Блять, нет!.. — Сугуру болезненно смеется.       — Ты доведешь до конца мой план, потому что у тебя в голове он есть. Ты — единственный, кто знает его весь, до последней стрелки на карте. Понял меня?!       Сугуру лежал и смотрел в эти ледяные глаза. Видел в них не страх смерти, а холодную, всепоглощающую ярость стратега, который отказывается терять фигуру, способную поставить мат. Его, Сугуру, король видел не как телохранителя, а как единственный шанс на посмертную победу.       — Ты просишь меня о том, что я не могу сделать!       — В моем столе, в потайном ящике под гербовой печатью, лежит приказ, скрепленный сургучом и подписанный мною, — начал он тихо, так, что слова едва долетали до Сугуру. — Не пергамент, а три копии на обработанной телячьей коже. В случае моей смерти, подтвержденной печатью верховного лекаря, Сугуру Гето становится коннетаблем.       Сугуру перестал вырываться. Все внутри него — ярость, обида, слепая преданность — спрессовались в одно твердое понимание. Годжо не может быть с ним. Не может быть тем, кем он был в пьяной тишине у очага. Король не кормит с ложки, не дает обещаний — король платит самой дорогой монетой, какая у него есть: властью.       Это была не отговорка, а высшая форма признания.       Ты мне дорог настолько, что я доверяю тебе свою посмертную ярость. Мой наследник не по крови, а по ненависти.       Сугуру поднял взгляд и поймал голубые глаза над собой. Полные не нежности, а той самой стальной, королевской решимости, которая могла бы сжечь мир. Сатору убрал кинжал от его шеи, положил на шкуру — и тогда Сугуру сделал то, чего не делал никогда: руками впился в плечи короля и притянул к себе, используя всю свою силу, и упрямо поцеловал. Сатору застыл на миг, тело напряглось от шока, но он не оттолкнул. Они не были уверены, что это их не последний поцелуй.       Сугуру болью впился в рубаху короля на плечах, пользуясь тем, что сильнее него, и притягивал впритык, не позволяя ни на дюйм отпрянуть. Годжо зарылся в черные волосы на затылке, попытался оторвать от своих губ, но безуспешно: рыцарь был непоколебим в своей боли.       Сатору еще раз пихнул его от себя, и Сугуру привстал на локтях, оглядывая короля, сидящем на себе. Ему идет быть сверху.       — Я сдохну сам, если сдохнешь ты.       Сатору, все еще нависая над ним, дрогнул уголком рта в чем-то, отдаленно напоминающем изможденную улыбку.       — Найди ее и приведи ко мне.

***

      В ее хижине всегда было ощущение, что здесь кто-то умер и необязательно давно. По углам прячутся духи, что ждут твоего визита с кровавой страстью. Сугуру врывается в стены, словно к себе домой, дверь слетает с петель. Ветер гуляет внутри по пустому помещению, только пепел в очаге хранит слабое тепло, только брошенная на пол овечья шкура хранит отпечаток ее тела. Стоит на пороге, всматриваясь в темноту, и его ноздри раздуваются, втягивая воздух. Пахнет травами, дымом и ею.       Сладковатый, терпкий запах, который запомнил навсегда. Помнит про защиту, что окружает дом, но все равно перешагивает, не требуя для этого особого меча — тошнота подкатывает к горлу тугой, горячей волной.       Необычайно быстро, когда Тодзи мог простоять пару минут внутри дома.       Обводит взглядом хижину. Ничего не тронула, ничего не взяла с собой.       Подходит к очагу, опускается на корточки, касается пальцами золы. Теплая. Мелкая дрянь знала, что за ней охота, и успела уйти. С ней придется повозиться побольше, чем ожидал. Он бы с удовольствием перерыл ее книги, вычитал все ее тайны, нашел то, что прятала от чужих глаз, но времени не было. Только пульсирующая боль в висках и тошнота, которая поднималась все выше. А потом на затылок легли руки.       Сугуру не обернулся не потому, что не испугался — потому, что понял: рук нет. Но ощущение было таким отчетливым, таким живым: чужие, тяжелые, ласковые пальцы смыкались на его шее, гладили позвонки, искали, где удобнее свернуть. Нежно. Почти с любовью. Сугуру понял, что хочет сломать себе шею.       Выходит наружу — его рвет прямо под яблоню, после чего замечает следы шагов в сторону ближайшей деревни. Руки с шеи исчезли.       Сугуру усаживается на своего идеально-черного коня и начинает охоту за Мегуми.       Деревня встретила его через десять минут. Все спали. Рынок был закрыт тяжелыми ставнями, дома утопали в темноте, собаки не лаяли — даже они чуяли, что лучше не высовываться. Следы терялись на главной улице, затоптанные, сбитые, размазанные по грязи. Она не умела прятаться — значит, ей помогали.       У нее на спине вырезана карта того, что бывает, когда ведьму находят.       Сугуру спрыгнул с коня, медленно, шаг за шагом, вглядываясь в каждую тень, вслушиваясь в каждый скрип. Ветер гулял меж крыш, где-то плакала несмазанная петля, где-то билась в клетке перепуганная птица. И ни одного живого звука, кроме его собственных шагов. Привязал коня у колодца.       Первая дверь — лавка торговца. Выбита с одного удара. Внутри — пусто, холодно, и пахнет затхлым зерном и мышами. Ни шагов, ни дыхания.       Выбивает вторую дверь — также.       Третья дверь — услышал дыхание еще за порогом — частое, испуганное, женское. Внутри, в темноте, угадывались три фигуры: мужчина впереди, заслоняя собой женщину и ребенка. В его руке поблескивал нож — кухонный, короткий, бесполезный против доспехов. Но он стоял.       — Что тебе нужно? — голос сорвался, но мужчина не отступил.       — Что знаешь о ведьме из леса? — Сугуру не повышал голоса и от этого становилось только страшнее. — Той, что в прошлом году устроила мор.       — Н-Ничего.       — Неправильный ответ.       — Лорд, — женщина шагнула вперед, заслоняя собой мужа, оттесняя его назад, к стене, к ребенку. Голос ее дрожал, но она говорила, пересиливая страх. — Нам действительно ничего о ней не известно. Кроме того, что ее все ненавидят. Если бы мы знали эту суку — сами бы привели! Сами бы связали и отдали на расправу! Нам такие в деревне не нужны!       Сугуру смотрел на нее так долго, что начала заикаться. С каких пор женщины защищают своего мужа, а не наоборот?       Четвертая дверь — лавка. Неприметная, сухая, прижавшаяся к стене рядом с плакучей ивой. Ни шагов, ни дыхания — только сухие пучки трав под потолком и склянки на полках, покрытые пылью. Сугуру скользнул взглядом по ним и пошел дальше.       Пятая дверь — оружейная. Под ногами захрустел песок, смешанный с соломой — ее бросали на пол, чтобы впитывала влагу и кровь. Воздух густой, как застывшая смола. Вошел, и тьма за его спиной сомкнулась, отрезая путь к выходу. Мерное дыхание кузнечных мехов раздавалось откуда-то из глубины, смешиваясь с потрескиванием углей в остывающем горне. Кольчуги на манекенах позвякивали при каждом движении воздуха, будто кости в братской могиле.       В центре помещения — остывший горн, но угли в нем еще тлеют, отбрасывая слабый, красноватый свет на стены.       Сугуру замирает, вслушиваясь, и достает из ножен свой меч.       Отодвигает штору к столу, где обычно ест оружейник — пусто.       Заглядывает в шкаф — сваленные в кучу сапоги, какие-то веревки, рабочая форма и несколько тряпок для вытирания рук. От резкого движения прядь волос падает на лицо. Слышит шорох, а он всегда на шорох оборачивается: клинок со свистом рассек воздух там, где только что была его голова, и прядь падает на солому отрезанным куском.       Он увидел ее краем глаза — черные космы разметались, в руке зажат кинжал, лезвие которого еще не успело забыть вкус стали. В ее глазах — не страх, а голод той, кто привыкла убивать из темноты. Увернулся, левая рука перехватила ее запястье — тонкое, хрупкое на вид, но с железной хваткой. Рывок — ее тело, легкое, как у дикой кошки, полетело на пол. Удар — глухой, влажный — голова встретилась с соломой, и она на миг ослепла от боли.       Сугуру вырвал кинжал из ее пальцев. Ответный удар в бок, в его латы, отозвался лишь слабым звоном — дуновением ветра, бессильным против кованой стали. Энергия, исходящая от него, была плотной, удушающей — такой, что за ним, будь он проклятием, должна была умирать трава и трескаться земля. Ведьма вцепилась в его наплечники, пытаясь оттолкнуть, сбросить. Он был в полтора раза больше, тяжелее и — главное — не боялся.       — Чем больше сопротивляешься — тем я злее.       — Мразь.       — Это ты бьешь в спину, а не я, — перешагнул через нее, придавил ее к земле всем весом. Его колени сжали ее бедра, не давая дернуться. Руки перехватили ее запястья, прижав к полу над головой. Каждое его движение было точным, выверенным, лишенным лишней жестокости — только необходимость. — Тодзи был прав: ты вообще не умеешь прятать следы.       — Играешь роль послушной псины, лишь бы король был доволен?       — За псину я могу прямо сейчас отрезать тебе сиськи, Мегуми.       Она смеется.       — Давай! Тебе это не составит труда!       — Мне приказано тебя не убивать и не калечить.       — Не похоже на Тодзи!       — Приказ короля.       Мегуми на долю застыла, не понимая, зачем и почему король отдал приказ именно Сугуру ее найти, и в это мгновение он туго завязывает ей руки веревками, которые были в шкафу. Перевернул ее на живот, грубо придавил щекой к полу, вынуждая зубы врезаться во внутреннюю стенку щеки. Он не позволит ей сделать ни одного лишнего движения.       — Мразь.       Сугуру не отвечает, разворачивая ее к себе лицом. Злая, немощная, молодая и напыщенная.       — На самом деле, я уверен, ты боишься меня, — говорит он, смотря на нее сверху. — Почему ты не воспользовалась своими силами, чтобы, ну, оглушить меня? Темные силы отвернулись от тебя или ты дрожишь от страха?       Мегуми молча смотрит на него. Волосы в соломе. Приподнимается, как ей удается, и плюет на него — слюна попадает на латы на ногах, сползая мерзкой жижей.       — Я знала, что у тебя приказ меня не убивать, но не знала, от кого именно. Да и ты итак сдохнешь самой позорной смертью для королевского рыцаря. Твоя жизнь, превращенное в мясо без костей, ничтожна, Сугуру.       Сугуру садится на корточки перед ее злым лицом. Его аура ударяет по лицу пощечиной.       — Да, приказ не убивать, но мне ничего не помешает тебя покалечить.       — Где выродок? Где Тодзи?       — На подготовке к войне с Сукуной. Ведь они, если ты не поняла, напарники.       Мегуми в моменте застывает.       Сугуру заносит удар — мир в ее глазах меркнет.

***

      Король сидел у стола с картами. Перед ним стояла кружка с остывшим отваром, но он не прикасался к ней. Он ждал. Знал, что они придут. Не гонцы, не послы, а сам зверь.       Шатер распахнулся без стука.       Человек, вошедший внутрь, не нес даров или предложений, а нес в себе абсолютную, ледяную уверенность, которая въелась в него глубже, чем шрамы от мечей. Блондин. Зеленоглазый. Ростом чуть ниже Сатору, но тень его легла на весь шатер, будто в палатку зашел не человек, а само Зимнее Божество, сбросившее на время свою ледяную маску. За ним два стражника, не позволяющие молодому господину сделать роковое решение.       — Разворачивайтесь, — голос его сочился, как смола из надрезанной коры — медленно, липко. — Сворачивайте лагерь. Пожалейте людей. Пожалейте лошадей. Пожалейте тех, кто потом будет откапывать ваши тела из-под обломков вашей же гордыни.       Говорил тихо, почти ласково, и от этого слова проникали под кожу быстрее, чем игла цирюльника.       — Вы не готовы ни к чему. Все стрелы не наточить, все копья не заострить, а если брать измором — вы проиграете в девяти битвах из десяти.       Сатору молчал. Лицо было неподвижно.       — Я не прошу, а ставлю перед фактом. У вас три дня на признание территорией нашими. Если на четвертый не надумаете, мы начнем резать ваших, уже не солдат и ополченцев, а женщин, желательно — беременных. Ведь все мужчины теряют рассудок, когда женщина кричит. Потом дети. Ведь от детского крика плохо даже мертвым.       Сделал шаг вперед, и его тень накрыла карту, раздавив под собой все нарисованные крепости и реки.       — Ваша королева сейчас не здесь, а все твои лучшие псы — здесь. Смекаешь? — блондин улыбается.       — Ты угрожаешь моей супруге расправой? — дернул бровью Сатору.       — Защита у нее отвратительная, не поверю, что сам муж об этом не подумал. Мы знаем, где она находится, где ваши покои и, я знаю, что она носит под своим сердцем твое дитя.       Он замолчал. Тишина в шатре стала плотной, почти осязаемой. Сатору медленно поднял голову. Синие глаза встретились с зелеными глазами.       — Ты закончил?       Блондин замер.       — Ваше Величество… Вы не понимаете. Мои люди годами травили ваш народ, подкупали ваших чиновников, обводили вокруг пальца ваших шпионов. Потому что ваша мягкотелость расслабляет всех, кто к вам приближается. Это как… как тихая вода. Вы не замечаете, как гниет берег, пока не рухнет.       Он очертил рукой пространство шатра.       — У нас оружие, что пробьет вашу броню за секунду. У нас кони, что выносливее ваших втрое. У нас люди, которые не боятся умирать, потому что для нас смерть — не конец. Либо вы уходите, либо проигрываете, и тогда мы будем резать. Ваши шавки будут лежать в грязи с перерезанными глотками и смотреть, как горит все, что они когда-то клялись защищать.       Сатору медленно поднялся. Его фигура, до этого казавшаяся расслабленной, вдруг выпрямилась, и шатер, казалось, стал тесен для них двоих.       — Ты пришел сюда, чтобы запугать меня и угрожать моей супруге, как неопытный ребенок, который никогда в своей жизни ни разу не видел настоящую войну. Ты рассказал мне о своих планах, своей армии и жестокости, но ты забыл спросить одну вещь.       Он сделал шаг вперед, и блондин, сам того не желая, отступил на полшага.       — Уходи.       Блондин улыбается во все зубы. А потом громко смеется.       — Я предупреждал, Ваше Величество, — и поклоняется.

***

      В королевском шатре после ухода наглого посланца повисла тишина. Нанами сидел между Тодзи и королем. Напротив, положив руки на стол с развернутой картой, застыл Сатору.       Каждый переваривал услышанное. Каждый примерял на себя слова северянина — и находил в них то самое, горькое зерно, которое не выплюнуть, не проглотить.       — Этот ублюдок… — начал Зенин, но тут же захлопнул рот под ледяным взглядом короля.       — Не ублюдок, — поправил Сатору спокойно, почти скучающе. — Посланник. Говорит то, что велели. Делает то, что приказали. Разница есть.       — Разница в том, что он пришел угрожать королеве, — Тодзи даже не сменил расслабленной позы, только лениво приподнял бровь. — Лично мне плевать, кто кому и что велел. За такие слова язык рвут с корнем.       — Ты бы и вырвал.       Тишина. Тяжелая, как намокшая шерсть, о которой только что думал Нанами.       — Кенто, — Сатору повернул голову к Нанами. — Ты хотел что-то сказать, но мы тебя перебили. Прошу прощения. Говори.       Нанами оторвал взгляд от потолка, посмотрел на короля. В глубине тлела та же усталость, что и у всех.       — Дождь будет, — сказал он вдруг.       — Что?       — У меня ломит кости, а когда ломит, то всегда будет дождь. В этом мои кости никогда не обманывают.       — И что, блять?       — У них мощные породы лошадей, но они не маневренные, как наши, а, если будет дождь, то будет очень много грязи.       Сатору, до этого момента погруженный в свои мысли, резко поднял голову. Глаза его — ледяные, синие — встретились с глазами Кенто, и в них что-то щелкнуло. Переключилось.       — Грязь тяжелая, липкая, по колено. Если их вывести на ближнюю опушку, что не юго-западе, то грязи будет ужасно много. Они не догадаются. Нам нельзя идти в броне, чтобы было легче. В лесах можно поставить лучников и катапульты.       — Грязная война, — Тодзи присвистнул.       — Самая честная, — вбросил Кенто.

***

      Идеально-черный конь вынырнул из тумана бесшумно — только влажный чавкающий звук копыт, вязнущих в размокшей земле. Лицо всадника в сером предрассветном свете казалось высеченным из камня — тени под глазами провалились в череп, скулы заострились, губы побелели и сжались в тонкую, почти невидимую нить. Не спал сутки, но руки не дрожали.       Не стал заезжать в сам лагерь, чтобы не привлекать внимание: он знает, куда ехать, ведь место встречи изменить нельзя: за километр останавливается на северо-западе от лагеря, где был перевал. Сейчас ему не нужно было, чтобы о ней узнал весь лагерь, тем более, чтобы о ее связи с Ременом кто-то узнал, кроме приближенных. Ее никто не должен видеть.       За его спиной, притороченная к седлу как тюк с ветошью, висела связанная Мегуми. Холщовый мешок на голове был грубым, пропитанным каким-то горьким, едким настоем, не позволяя концентрироваться и ориентироваться в пространстве. Не видела ничего, кроме черноты, которая давила на глаза, но она слышала и считала шаги.       Сугуру спешился. Грязь чавкнула под его сапогами, глухо, сыто. Мегуми услышала каждый шаг — как подошел, как грубые руки отвязали веревки от седла, как ее тело перекинули через плечо головой вниз. Веревки впились в живот, ребра заныли от каждого толчка. Бросил ее на землю, как мешок с дерьмом, привязал к дереву, обмотав веревкой под грудью. Плащ пачкается о грязь.       Монстр присел перед ней на корточки, мельком осмотрел: белая кожа, тяжелое, мерное дыхание, желание убить ощущается в воздухе. Поймал себя на мысли: как в этом хрупком, изможденном теле помещается столько злобы? Столько ненависти к миру, который, быть может, сам и сделал ее такой? Мир не был к ней мил — это он знал точно. Но и она не была мила миру.       — Ты крайне молчалива всю дорогу, хотя рот я тебе не затыкал.       Мешок на ее голове не шелохнулся. Знал: она все знает и все видит.       В ее голове вакуум, гниль, стойкое желание вскрыть вены человеку — животному — напротив. Ногти впиваются в кожу ладони.       Заткнись.       Гето рывком срывает с ее головы мешок. Спутанные волосы грязными сосульками свисали вдоль лица, в опущенных глазах — гнев, ярость, стойкое намерение.       Заткнись.       Гето не привык к сильным женщинам, которых стоит бояться. Женщины в его картине мира не занимали никакой роли, кроме детородной. Но, эта мерзкая тварь, что нужна даже королю, была функцией страха с вагиной между ног, что без зазрения совести украдет, обманет и обнимет при необходимости. Прекрасно осознает ее силу, но не боится — и в этом его главенство.       Заткнись.       Мегуми медленно подняла голову. Затылок коснулся коры дерева. На лице расползалась едкая ухмылка. Сугуру сидел напротив, не трясся.       Заткнись.       — Ты сдохнешь в течение трех дней, — начала она, на что Сугуру не дернулся. — Я тебе обещаю.       — Придумай что-то поинтереснее.       Мегуми улыбается еще шире.       Заткнись.       Заткнись.       — Каково это на самом деле — когда король делает вид, что ничего между вами нет?       Он замирает, читая ее мимику, как охотник.       Мегуми наклоняет голову — медленно, плавно, как змея перед броском. Улыбка становится шире.       С ее губ сорвались слова, которые она не имеет права произносить.       Ты просил — ты получил.       — Каково это на самом деле — отречься от своей человечности из-за любви, что сделала тебя монстром?       У него ведет челюсть от злости. Нет смысла спрашивать, как она узнала: ведьме не нужны глаза, чтобы видеть.       — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — голос режет душу.       — Мне тебя жаль. Не можешь даже открыто об этом заявить, от тебя даже церковь отвернулась… — фыркает. — Твое слабое место крайне неочевидно, но крайне болезненное. Спрячь его получше или научись смиряться.       Гето встает в полный рост.       — Ты была симпатичней, когда держала рот закрытым.       — Я не жалею об этом.       — У тебя нет инстинкта самосохранения?       — Я осознаю, кому это говорю.       Рывком натянул ей на голову мешок, обмотал веревку вокруг шеи и потянул. Не сильно, но достаточно, чтобы воздух перехватило. Чтобы она поняла: грань — вот она. Здесь. Она просто замерла без возможности вздохнуть. Сугуру знает, что делает и с кем это делает, и, да, если монстр — то монстр до конца.       На его лице расползается улыбка.       — Сукуна в жизни тебя не полюбит, даже если ты убьешь северного короля своими руками, — хрипло вырвалось у него. — Ублюдок только и делал, что насиловал, грабил и убивал женщин, а все его романы заканчивались тем, что дам находили изуродованными, потому что, если ты не знаешь, Ремен крайне страшен в гневе.       Удушение сковывает.       — Ведьма в юбке повелась на рыцаря, что влюбляет в себя девушек, а потом их убивает, так еще и защищает его, — натягивает веревку сильнее. — Страшный серый волк — больше не страшный серый волк, Мегуми?       Из рта Мегуми вырываются всхлипы.       — Ты лжешь.       — Ни в коем случае, солнце. Я знаю его дольше, чем ты.       Всхлипы.       — Он не такой.       — Он должен был сдохнуть, но вмешалась ты.       Всхлипы.       — Ты давным-давно уже должна была сто раз помереть, но есть загвоздка: ты под покровительством, сука, Тодзи.       Всхлипы.       — Разрешаю станцевать на моих костях, я весь твой, девочка.       Веревка впилась в кожу, обожгла. Мегуми не издала ни звука. Тварь не захнычет и не заплачет, даже если ее придушить, изрезать и истязать.       Через какое-то время слышит, как к ним кто-то приближается на лошади. Она не узнает, чья это лошадь, не узнает грохот брони, а ублюдок не говорит ни слова: удушение накрывает возможность мыслить, веревка на шее обдает огнем. Внезапно с нее снова снимают мешок и расслабляют веревку — в легкие поступает сладкий кислород, а от резкой смены яркости зрачок никак не сузился.       Перед ней вновь садятся на корточки, подбородок подпирают латной перчаткой и заставляют посмотреть на себя. В уголках зеленых глаз скопилась влага, которой она не даст выйти.       Она узнает его за долю секунды.       — У тебя взгляд не меняется даже после удушья.       Мегуми шумно задышала. Смотрит на него в упор. В глазах вспыхивает пламя — такое плотное и концентрированное, что, кажется, воздух между ними должен зашипеть.       — Я убью тебя.       Броня гремит. Зачарованный меч царапает землю.       — Это ты его спасла, — не вопрос — утверждение.       — Выпотрошу тебя как свинью…       Внимательно ее слушает.       — …и повешу на дереве при всех.       Грязная, уставшая, голодная, озлобленная и жестокая. Если бы не веревки на руках и под грудью, она бы кинулась на него без промедлений. Она не меняется. Сколько ее знает — такой и осталась.       — Ты знаешь, что я могу с тобой за это сделать?       — Я не буду с тобой разговаривать.       — Тебе придется, — и показывает амулет с шеи Ремена, который она сама ему подарила.       — Где он, Тодзи?       — Ты здесь не задаешь вопросы.       — Я вам ничего не должна и ничего не скажу.       — Не заставляй делать тебе больно, — Тодзи приближается ближе, насколько может. — Ты спасла его, когда не должна была этого делать, еще и защитный амулет ему дала. Я сейчас на грани тебя зарезать, родная моя, не испытывай мое терпение.       — Злишься, что ему действительно защитный амулет сделала, а тебя убить хотела?       — Я простил тебя за это.       — Ложь.       Тодзи встает на ноги, достает свой меч, бросает амулет на землю и ударяет мечом, разрубая его на две части. В воздух проникла тяжелая энергия, от которой побежали мурашки по телу. Мегуми открыла рот в немом слове, Тодзи повернулся к Сугуру, кивнул головой, и последний покинул их компанию, направляясь к пятнистой лошади и своей, идеально-черной. Мегуми и Тодзи смотрят друг на друга, как через прицел. Два хищника, два убийцы.       — Сто раз пожалел, что не убил тебя. Я могу тебя покалечить, что ты сама попросишь себя добить, но не такая участь тебе грозит, — бросил Зенин, смотря на нее с высоты своего роста. Зверь в доспехах. — Если ты мне не ответишь, для начала перережу тебе сухожилия на ногах, а потом отправим любовника на поломку меча и, возможно, смерть.       — Если вы приведете меня к Сатору, я ему все расскажу про тебя. Абсолютное все.       — Король не поверит грязной ведьме.       — Которая может убить тебя, не прикасаясь.       — Сатору не глуп и не наивен. Мне, если честно, не интересно, что со мной может сделать король за предательство, которое не доказать. Меня волнует то, как ты его нашла.       — Спроси меня еще пару раз — наверное, отвечу, — язвит.       — Неужели… Я понял. Река.       Мегуми зажимает челюсть. Тодзи давит улыбку. Девчонка не вызывает трепета, жалости, боли. Девчонка вызывает одно — гнев. Первобытный, родной, неуемный.       — Его реакция выдала, что вас связывает больше, чем просто обычное спасение, — хмурит брови. — Мегуми, ты правда думаешь, что все вокруг тупые, одни вы умные?       Заносит меч у ее груди. Острие смотрит между ребер. Энергия ударяет в кровь и лимфу.       — Как он…       — Сугуру увидел амулет и передал мне.       Мегуми откашливается. Удушение все еще дает о себе знать.       — Зачем ты его спасла? Ты не должна была вмешиваться.       — Судя по всему, должна была, Тодзи, — глупо улыбается. — Где он? Что с ним?       — Спроси меня еще пару раз — наверное, отвечу, — повторил за ней, широко улыбаясь.       Мегуми замолкает. Тодзи не отстанет: она это знает.       — Король хочет тебя видеть, потому что будет наступление. Если ты ему хоть слово скажешь — я убью тебя своими руками у него на глазах.       — Не устал откладывать мое убийство?       — Тут уже вопрос того, — обратно надевает ей на голову вонючий мешок, — есть ли тебе теперь что терять.

***

      Мегуми вволокли в королевский шатер совсем не как девушку. Полог сомкнулся за ее спиной, отсекая лишние взгляды, лишние языки. Не церемонясь, швырнул ее на землю — руки стянуты за спиной, ноги в веревках, дыхание сбито. Она упала на бок, ударилась плечом, но не вскрикнула. Только зубы сжала, ненавидя все вокруг без возможности отомстить. Пока что.       Сатору сидел на походном троне — простом, складном, но от того не менее внушительном. Тодзи бесшумно взял табурет и уселся позади ведьмы. Его рука — спокойная, почти ленивая — легла на ворот ее плаща, вздернула, заставив сесть прямо. Снял с нее мешок, лезвие кинжала легло у ее шеи — не касаясь, но так близко, что она чувствовала холод металла каждой клеткой. Синие глаза встретились с зелеными. В его глазах была ледяная гладь, под которой, была уверена, таится нечто неестественное.       Не магия, нет, — короли не колдуют. Но то, что гнездилось в этом взгляде, было древнее и страшнее любого ведовства. То, чего, возможно, сам Его Величество не сознавал до конца. Она впервые увидела короля в лицо, впервые — так близко. Дернулась инстинктивно, по-звериному, пытаясь вырваться из стальной хватки. Кинжал дрогнул у самой яремной впадины. Не порезал, но пообещал. Сугуру стоял поодаль в шлеме, точно изваяние, с мечом, спрятанным до времени. Зеленые глаза метнулись сначала к нему, потом к королю. Сатору заметил багровую борозду у нее на шее и коротко цыкнул.       — Кто тебя душил? — сходу спросил, на что Мегуми смеется, не желая отвечать. — Я велел тебя не калечить.       Ведьма скосила глаза на Гето. Знает наверняка: сквозь прорезь шлема буравит ее взглядом.       — Впрочем, понимаю тебя, — бросила шавке, а потом перевела тяжелый взгляд на короля; Сугуру понял каждое ее слово. — Ты знаешь, что твое слово для него — закон. Ты послал меня на него, отдал приказ связать и доставить пред тобой. Но при этом ты знаешь, что он — сучье отродье. И сделал его таким — ты.       Король замолкает. Понимает правила игры за секунду.       — Никакой сделки.       — Иначе ты бы не пришла ко мне.       — Ты мог написать письмо и передать ребенком. Я бы дитя не тронула.       Сатору прыснул от смеха.       — Нет, ты бы не стала читать, — сказал он чистую правду. — Порвала бы, даже не сломав печать.       У входа Сугуру напрягся, готовый вмешаться в любой миг. Тодзи, сидевший позади ведьмы, молча сжал рукоять кинжала — не угрожая, но предупреждая. Казалось, даже свечи перестали потрескивать, затаив дыхание.       — Что ты хочешь? — спросила Мегуми.       — Я хочу, чтобы ты защитила моих людей.       — Ты знаешь, что я могу это сделать?       — Я знаю, что ты можешь многое. Назови цену или то, чего желаешь.       Мегуми умолкла. Смотрела на короля и понимала: он — лицо всего королевства; его слово — не посул торгаша, который лукавит ради выгоды. Его слово — закон. Но закон этот держит при себе таких, как Тодзи и Сугуру, что по одному небрежному кивку способны устроить кровавую резню. И все же то, о чем он просил, не говорило, будто ему плевать на людей вокруг и на место, которое он занимает.       Она поникла головой. Ремен где-то здесь, в лагере. На подготовке. Или на разведке. Она не знала.       Знаешь.       — Ты издашь королевский указ, с печатью и собственноручной подписью… Каждый, кто приблизится ко мне с мечом или злым умыслом, будет казнен на месте, без суда и следствия. Именем короны.       — От кого тебе нужна охранная грамота? — а король, кажись, не дурак.       — От всех, — отвечает она тихо. Переводит взгляд на Тодзи — того, кто сидит сзади с кинжалом у ее спины. Смотрит ему прямо в глаза. — И от ублюдка сзади меня тоже.       Тодзи фыркает. Хитрая сука.       Сатору смотрел и молчал, и Мегуми уже уверилась, что король откажет. Пошлет прочь. Скажет, что она требует слишком многого, что он не может пойти против собственных людей. Скажет, что ведьма не вправе пребывать под защитой короны. Но он вдруг поднялся с места и подошел к столу, где лежали пергаменты, перья, чернильница — походная канцелярия, всегда готовая к работе. Опустился на стул и написал быстро, уверенно, без единой помарки — тем самым королевским почерком, каким выводят только указы и смертные приговоры. Потом извлек тяжелую золотую печать с гербом, доставшимся от деда, подышал над свечой, капнул сургучом и прижал. Дело пяти минут.       Поднялся, протянул пергамент перед глазами:       — Развяжи ей руки, чтобы прочла.       Тодзи развязал, убрал кинжал от шеи. Мегуми читала. Указ гласил: она берется под личную защиту короны. Любой, кто поднимет на нее руку, будет казнен без суда. Любой, кто попытается ее пленить, использовать, продать или убить, объявляется врагом короны и подлежит немедленной смерти. Указ действителен на всех землях королевства — ныне и присно, во веки веков.       — Что-то нужно добавить? — спросил король.       Мегуми отрицательно качнула головой.       — Что тебе нужно? — повторил он.       — Вся ваша питьевая вода. Каждый бочонок, каждая фляга, каждая лужа, из которой пьют ваши лошади.       Сатору медленно кивнул.       — Да будет так, — сказал он.

***

      — Вы знаете, что с вами будет, если вы прямо сейчас меня не освободите?       Молчание.              — Я не шучу.       Молчание.       — Вы не доживете до наступления.       Молчание.       — Неужели приказ со мной даже не разговаривать?       Молчание.       Сукуна со всей силы ударил кулаком по деревянному настилу. Удар вышел глухим, слабым — цепи не дали размахнуться. Они тянулись от запястий к кольцу, вбитому в пол, от щиколоток.       Каждое движение отзывалось лязгом. Его сковали в крытой обозной повозке. Здесь, под низким, давящим на затылок верхом, стояла клетка — сбитая из грубых, непросохших дубовых брусьев, скрепленных железными полосами. В таких возили пленников, которым была уготован в лучшем случае допрос с пристрастием, в худшем — смерть, долгая и некрасивая.       С него сняли всю броню, что собирали по частям. Даже кольчугу стянули, оставив только стеганый поддоспешник, тонкий, продуваемый насквозь. Меч унесли. Даже кинжал нашли. В такой одежде не то, что в бою — на ночном ветру окоченеешь за час.       Сукуна с каждой секундой злился, а он крайне страшен, когда зол — об этом знают.       Служба двум мирам обернулась пустотой.       — Ремен.       Голову не поднял. Не узнал или сделал вид, что не услышал — похуй.       — Нам нужно поговорить.       Голову поднимает — на него смотрит Нанами. Без фонаря, без кинжала и меча. Смотрел на пленника через шлем.       — Где стражники?       — Мертвы.       Сукуна на секунду разул глаза. Он даже не услышал это убийство в порыве глухого гнева на весь мир вокруг.       — Неужели пришел добить?       — Если бы я хотел тебя добить, ты бы не услышал моего голоса.       Шагнул внутрь. Осторожно, будто боялся, что пол провалится под ним. Сел напротив, доставая фляжку с водой, и подносит ее к губам Сукуны, давая попить. Смотрел на него — на цепи, на ссадины на запястьях, на тонкую, не по погоде одежду. И в его глазах, в этих темных, усталых глазах, не было ни жалости, ни презрения. Было только то, что хуже и того, и другого. Нанами снимает шлем, кладет на скамью, поправляет волосы.       — Что на самом деле случилось?       — Помнишь разведку, где ты должен был со мной идти, но в последний момент тебе стало плохо и со мной пошел Тодзи? — тот кивнул. — Он подозревал меня в измене и вызвал на поединок, где он… почти убил меня ударом в грудь… и скинул в реку.       — Тодзи не из тех, кто не убивает.       — Меня спасла Мегуми. Она вытащила меня из реки и… что-то сделала. У меня почти шрама нет от удара кинжала.       Кенто замолчал и, почему-то, верил на слово.       — Ты же мог его победить.       — Я и победил, но я не стал его добивать, отступился, а он — нет.       — Какая мразь…       — И ведьма меня нашла в полумертвом состоянии. И подняла на ноги, конечно, не за бесплатно. Я у нее до сих пор в долгу.       — Любовь прощает долги, разве нет?       — Может, но не перед ней.       — Ты знаешь, что тебе не оправдаться.       — Знаю.       — Тогда зачем вы это все начали?       — Ты у меня спрашиваешь о логике того, что не поддается логике?! — возмущенно ответил Сукуна. — А ты никогда не хотел быть просто человеком, а не собакой короля?       — Каждый день, но я не хочу участи, которая сейчас у тебя. Тебе грозит поломка меча или виселица.       — Я не боюсь смерти. К тому же, когда наступление?       — Завтра утром. Мы идем раньше, чем планировали. Может, сегодня ночью, если все совсем будет не по плану. Но, Ремен, я здесь не для того, чтобы успокоить тебя: они поймали ее.       Ремен замер. В повозке стало так тихо, что слышно было, как за парусиной ветер шевелит мокрые ветки.       — Что?       — Я подозреваю, что отдал приказ король, потому что Сугуру ее нашел и привез, — не отводит взгляда. — Она живая. Пока.       Слово «пока» повисло в воздухе, как занесенный топор. Сукуна медленно, очень медленно, насколько позволяли цепи, подался вперед.       — Кто знает?       — Король. Тодзи. Сугуру. Я. И ты.       — Ее пытали?       — Она здесь не для пыток, а для помощи в войне. Попросила дать всю воду ей, которую мы пьем, взамен на это она потребовала охранную грамоту от всех наших.       Сукуна откинулся назад, ударившись затылком о деревянную стену. Закрыл глаза. Губы его шевелились.       — Эту воду она трогала, что ты мне дал?       — Без обид, но я не буду доверять свою воду ведьме.       Сукуна замолкает.       — Если ты попытаешься ее освободить — тебя убьют раньше, чем ты успеешь сделать первый шаг.       — Если они тронут ее — я убью всех.       — Я знаю.       Нанами освобождает его от оков. Цепи падают на пол. Сукуна не шелохнулся, пялится, открыл рот в немом слове.       — Твоя кольчуга спрятана за поваленным дубом у коновязей, — говорит Нанами тихо, смотрит сверху без эмоций. — Ты его видел. Там яма, я ее прикрыл ветками и грязью. Там все. Даже твой кинжал.       Выдерживает паузу. Длинную, тяжелую.       — Если ты сразу пойдешь за своей ведьмой — я сам убью тебя.       — Почему?       — Я не для того тебя освободил, чтобы ты сдох как псина под забором. Она под охраной Тодзи и Сугуру, Ремен. Тебе ее просто так не вытащить.       — Зачем ты это делаешь?       Нанами не оборачивается. Не отвечает на самый главный вопрос.       — Ты еще пожалеешь, что я не оставил тебя в цепях.

***

      Ночью дождь обрушился на лагерь с яростью, будто само небо вознамерилось смыть их всех с лица земли. Вода хлестала по полотнищам шатров, заливала костры, обращая землю в жидкую, чавкающую кашу. Кенто лежал на походной лежанке, и каждый удар капель о ткань отдавался в костях глухой, ноющей болью. Давно смирился с этой хворью — старые раны, переломанные ребра, вывихнутое некогда плечо, — но нынешняя ночь выдалась особенно щедра на страдания. Он не мог уснуть, и не только из-за шума       Армия была собрана. Лошади напоены и сыты. На всех — и на людях, и на конях — только легкая кольчуга да шлем. Ни тяжелых лат, ни наплечников, ни поножей, чтобы легче и маневреннее двигаться в грязи, что засасывала подковы и сапоги по самое колено. Замысел Кенто оказался лучше, чем предложение Тодзи, но в одном они сходились безоговорочно: врага надлежало уничтожить не только снаружи, но и внутри. Ни пощады, ни переговоров, ни пленных. Враг есть враг.       Армия выдвинулась к месту встречи — небольшой поляне, голой плешине между двумя хмурыми лесами. Земля здесь была чуть тверже, чем в низине, однако дождь сделал свое дело: даже этот клочок превратился в месиво. По ту сторону, на пригорке, уже выстроились северяне. Их было больше. Гораздо больше. Доспехи их сверкали даже в сером, предрассветном свете — тяжелые, добротные, кованые. Их кони, огромные, мохноногие, фыркали и били копытами, роняя комья грязи.       Тишина накрыла поле — только ветер свистел в мокрых ветках да редкие капли падали с неба, которое наконец начало светлеть.       Лучники укрывались в лесах, основная же армия стояла впереди, готовая встретить врага лицом к лицу — кто в седле, кто в пешем строю. Сатору держался в голове войска, как главнокомандующий, как король того, что требовало защиты. Он не простил бы себе, если бы отправил людей на бойню, сам отсиживаясь в шатре и ожидая исхода. Он здесь — значит, сила с ними. Северяне восседали на конях в полном обмундировании, и король усмехнулся про себя: грязь не даст им просто так развернуться. Он поднял руку — и лучники, что стояли позади и скрывались в лесу, дали первый залп. Стрелы с тонкими наконечниками взмыли в серое небо и рухнули вниз. Где-то задели коней, где-то — рыцарей, где-то не нашли никого.       Вторая волна — легкая пехота. Люди в кольчугах, без щитов, с короткими мечами и топорами побежали вперед, скользя по грязи, падая, поднимаясь вновь. Их было мало. Слишком мало. Но они оказались быстры. Гораздо быстрее северян, чьи ноги увязали в тяжелых латных сапогах.       Первая линия врага дрогнула. Королевские воины врезались в нее, как нож в масло — неглубоко, но больно. Кровь смешалась с грязью. Крики смешались с хрипом умирающих лошадей.       Армии пошли на друг друга, оголяя мечи, крича во все горло.       Первая шеренга ударила о первую. Лязг металла расколол утро. Люди валились, как подкошенные: кто с пробитой грудью, кто с разрубленным плечом, кто попросту затоптанный в грязь теми, кто шел следом. Северяне рубились молча, сосредоточенно, с той пугающей сноровкой, что дается годами учений и сотнями боев. Королевские — с криком, яростью, тем отчаянием загнанного зверя, который знает: отступать некуда.       Тодзи резал северян так, будто у него было девять жизней: зачарованный меч позволял ему рубить с силой, неведомой обычной стали, и парировать удары, высекая снопы искр. Многим чудилось, что в его руках двуручный клинок — с такой мощью рассекалась плоть и крошился металл.       Кенто наконец достиг того места, где битва кипела жарче всего. Его меч, все еще тяжелый в руке, все еще послушный, рубил — раз, другой, третий. Сбился со счета. Просто бил, пока легкие жгло огнем, пока ноги дрожали от усталости, пока боль в старых ранах не стала невыносимой. Бил, потому что не мог не бить. Потому что его король был впереди. Потому что позади оставался его дом.       Где-то рядом, в круговерти стали, грязи и криков, сражался Сугуру. Невысокий, коренастый, увязший по колено в месиве, он двигался с пугающей, почти механической плавностью. Его ярость не была слепой — холодной и расчетливой, точно остывший ужин. Каждый взмах меча находил свою цель. Но в этой толпе, где свои и чужие смешались в сплошное кровавое месиво, он с трудом различал лица. Кровь заливала глаза, липла к ресницам, стекала по щекам горячими солеными ручьями. Грязь, жидкая и липкая, пропитала сапоги насквозь, хлюпала при каждом шаге, тянула вниз, к земле, которая уже досыта напилась крови и требовала еще.       Он бился и одновременно искал взглядом короля. Боялся не за себя — за свое слабое место. Боялся увидеть белые волосы в грязи, ледяные глаза, устремленные в пустоту. Зарубил бородатого северянина, полоснув мечом по горлу, — и прямо за ним стоял Сукуна, проделавший тому же врагу сквозную дыру в сердце. Он был при мече, без брони, кроме кольчуги, и с тем самым взглядом, о котором Сугуру знал не понаслышке. Ремен явился не королевство защищать — он явился по душу Сугуру.       Пришел за ним, как за главным врагом.       — Ты же был в оковах при двух стражах.       — Удивительно, да? — на его лице расцвела сардоническая, очевидная улыбка. — Как ты нашел ее дом?       — Ну, я с Тодзи пришел к ней на чай. Когда-то давно. А у меня прекрасная топографическая память.       — Раз так, то отсюда ты не уйдешь.       Сукуна рванулся вперед — Гето успел отскочить, наступив кому-то на ногу. Вокруг было одно месиво: одно неверное движение — и потеряешь равновесие, рухнешь в грязь, чтобы сдохнуть от первого же клинка. Ремен знал, что именно он, Сугуру, выследил Мегуми и приволок сюда. Знал он и другое: Гето никогда не оставляет пленниц просто так, тем более — ведьм. Если не пытал, то делал больно, неважно, в какой форме. Его следовало истребить, стереть с лица земли, смешать с этой влажной, чавкающей почвой среди трупов, чтобы никто не смог его отыскать. А если и отыскали бы — то уже бездыханным. Отомстить за боль, причиненную Мегуми. Отомстить за то, что сдал ее королю. Такие, как он, не заслуживают ни жизни, ни семьи, ни благодати. Такие животные не заслуживают ничего, кроме клетки и голодной смерти.       Сукуна бросился снова. На этот раз его удар не был слепым. Меч Гето, подставленный навстречу, высек сноп искр — сталь заговорила на своем языке, визгливо и зло. Сукуна наседал, не давая передышки, и Гето отступал, скользя, увязая, теряя опору. Он не мог позволить себе упасть. Если он рухнет, Ремен не даст ему подняться. Это Ремен, это его стихия — не оставлять шансов.       В их глазах больше не существовало поля битвы — только они, друг против друга, два бывших товарища, два рыцаря одного короля.       Сугуру отступал и бил, не давая Ремену время для передышки. Они знают, что против него — достойный, сильный против, ведь они оба — сильнейшие.       Одна ошибка — смерть.       Одна ошибка — позор чести.       Сугуру парирует, Сукуна делает взмах мечом — прядь волос отрезается как нитки и падают в грязь и кровь.       Они стояли друг напротив друга, в грязи по колено, среди трупов и крови, тяжело дыша, сжимая мечи, которые еще секунду назад жаждали смерти. И битва вокруг них, казалось, затихла — или просто перестала иметь значение.

***

      На поле боя врывается тот самый, кто приходил к Сатору с угрозами. Вокруг него — десяток всадников. Таких же тяжелых, таких же кованых, таких же неумолимых. Их доспехи сверкали даже в этом сером, промозглом свете. Их копья, длинные, острые, смотрели вперед. Поле битвы замерло. Королевские воины, которые еще минуту назад рубились не на жизнь, а на смерть, остановились. Северяне, которые дрогнули было под натиском легкой пехоты, замерли, глядя на своего командира. Даже лошади перестали ржать, прижимая уши и косясь на хозяев.       Командующий ехал медленно. Проезжал между телами убитых, не глядя на них, переступая через трупы, не содрогаясь, будто они были просто камнями на дороге. Смотрел только на одного человека — на Сатору. Король стоял в грязи по колено. Его белые волосы, растрепанные и грязные, прилипли к щекам. Меч в руке еще дымился от чужой крови, но он опустил его — не из усталости, а потому что понял: сейчас этот бой уже неважен. Важно то, что сейчас скажет этот человек на коне.       — Я вызываю тебя на поединок, — голос северянина прозвучал не громко, но его услышали все. Услышали те, кто стоял на поле; те, кто прятался в лесу. Услышали, наверное, даже мертвые, там, в своей холодной земле.       Он спешился. Тяжело, громко, с лязгом стали и хрустом грязи под сапогами. Шагнул вперед, не отводя взгляда от Сатору.       — Выиграешь — мы уйдем и во веки веков вас не будем трогать. Я издам указ.       Тишина стала плотной. Сатору смотрел на этого блондина с зелеными глазами, который уже входил в его шатер без спроса и грозился вырезать его семью. Смотрел и видел — в его глазах нет страха. Он знал, что у Сатору нет выбора. Если король откажется — его люди увидят слабость.       — Почему ты предлагаешь это сейчас?       — Потому что я не хочу, чтобы мои люди умирали в грязи, — ответил северянин, и в его словах, неожиданно, прозвучала искренность. — Как и вы не хотите, чтобы ваши.       — А если выиграешь ты?       — Если я выиграю, то буду резать ваш народ, жечь ваши деревни, а потом просто добавлю ваши земли к своим.       Поле замерло. Тучи над головой разошлись, и сквозь них пробился первый, слабый луч солнца. Тот самый, который предвещает что-то новое. Неизвестное. Страшное. Или, может быть, очищающее. Теперь никто не знает. Никто, кроме тех двоих, которые стояли сейчас друг напротив друга, сжимая мечи, в которых застыла смерть.       — Я согласен.       Сатору шагнул вперед, к северянину, с ровной спиной. Тот смотрел с жалостью и гордостью, будто бы зная, что этот бой будет крайне легким.       — Тогда покажи, на что способен.       На них смотрели все. Кроме двоих.       Северянин не снимает с себя броню, на что Годжо усмехается: неравносильный поединок как раз тебе к лицу. Толпа застыла, Кенто смотрит на Сатору, переживая. Хотел бы и сам выйти против него, не подвергая короля опасности, но нельзя.       Северянин обнажает меч, ядовито улыбается. Он готов во все оружия.       Северянин делает шаг, второй, третий — и поскальзывается на грязи, падая лицом вперед. И снова. И опять. И еще раз.       Сатору смотрит на это. Вот, что такое — позор.       Смотрит на свою армию и отдает приказ напасть на него.       Мегуми смотрела на поле боя — на грязь, в которой тонули тела, на кровь, смешанную с жижей, на тех, кто еще стоял, и тех, кто уже никогда не поднимется. Сатору стоял в стороне, не двигаясь, и в его глазах не было ни торжества, ни облегчения. Была только такая глубокая усталость, такая всепоглощающая, что Мегуми, наблюдавшая за ним из тени старого дуба, почувствовала ее почти физически. В ее глазах не было страха и осуждения.       Она смотрела на короля и все понимала. Потому что сама делала так не раз: когда ты на грани, когда ставки выше твоей собственной жизни, нет места жалости.       Белый конь под ней фыркал, перебирал ногами, косился на дым, трупы, запах крови, который висел в воздухе пеленой. Мегуми сжала поводья порезанной ладонью.       Ее вывернуло бы наизнанку, если бы она была обычной женщиной. Если бы не видела этого сотни раз. Если бы не научилась не замечать.       Стой на месте.       Поле боя было самым страшным, мрачным местом, от которого холодеет все, что даже не должно холодеть. Ищет взглядом Сукуну среди трупов, но близко не подъезжает, и находит его сбоку, среди трупов, живым, поодаль толпы. Стоял на коленях в грязи, в его глазах не было жалости или страха, а энергетику чувствовала за версту: Ремен был злым и безжалостным, а тяжелое дыхание разгоняло кровь по щекам и ушам. В руке был сжат окровавленный кинжал, а под ним лежал другой рыцарь.       Она не могла поверить, что он это сделал.       Рот открылся в несказанном слове.       Сукуна без доли раскаяния вонзил кинжал до упора в сердце Сугуру, не вытаскивая, пока глаза не стали стеклянными.       Шатался, но не падал. Не позволял себе упасть. По зубам и губам текла кровь на подбородок.       Поднял тело за грудник — под трупом Гето проклюнулся цветок, который появляется от убийства влюбленного в самое сердце. Красный как кровь, с лепестками, которые трепетали на ветру, как живые. На запах — как старая, перебродившая кровь и прелые листья, с примесью той горечи, которая бывает только у смерти.       Сукуна смотрел на этот цветок, как на чудо, как на проклятие. Как на приговор.       Стой на месте.       Мегуми кинулась к нему в забвении, не понимая, что делает. На полпути осознает, что делает ошибку: периферийное зрение замечает, как в нее летит топор, приземляясь прямо перед копытами лошади, — ее быстрее замечает Тодзи, а не Ремен. Весь в чужой крови, в гневе, желании убивать и мстить — самое страшное животное, ночной кошмар, после которого не исцеляются.       Конь с трудом не сбрасывает Мегуми с себя. Тодзи смотрит на нее, в другой руке — ею же зачарованный меч. Она знает, что этот взгляд исподлобья означает.       Сукуна замечает и Тодзи, и ее — и делает выбор, который станет для него ошибкой.       Тодзи садится на живого коня, преследуя ее, — Сукуна увязывается за ними.

***

      Мегуми неслась сквозь лес, перемахнула через ручей, где вода была черной от крови. Она впереди, Тодзи — в двух десятках шагов, Сукуна — далеко позади, теряющий силы, теряющий надежду. Конь стражника, которого она убила ударом в спину, оказался быстрым, но недостаточно. Тодзи настигал. Она петляла меж стволов, надеясь, что ветки, кусты, густая листва задержат преследователя, но прекрасно сознавала: Тодзи — лучший охотник, он чуял ее за версту, читал следы и предугадывал любой маневр.       Она не боялась умереть. Она боялась не успеть. Его конь дышал в затылок, его меч пел свою кровавую песнь. Ветка хлестнула по лицу. Мегуми пригнулась, уклоняясь от удара. Конь споткнулся о корень, едва не рухнул, но она удержала его. Впереди брезжил просвет — поляна.       Мегуми первой вырвалась на открытое пространство; конь летел как ветер, будто сам не желал, чтобы ее настигли. Пока не угодил в яму, рушась наземь. Мегуми вылетела из седла, прокатилась по грязи, траве и камням, сдирая плащ до дыр. Тодзи вырвался из леса, точно пушечное ядро, и лишь ускорился. Конь не успел подняться, а он уже спешился. Ее скакуна он хлестнул ладонью, отгоняя прочь. Ни единого шанса на отступление. Мегуми быстро поднялась на ноги, но Тодзи схватил ее за плащ и грубо отбросил назад, на спину.       — Ты не тронешь меня. Я под защитой короля, — плюет Мегуми, смотря на Тодзи снизу.       — Ты его здесь видишь? — спросил он, и его голос был спокоен, как гладь озера перед грозой. — Короля? Указа?       Из леса вылетает Сукуна, вынуждая Мегуми и Тодзи перевести на него взгляд. Ремен оббегает их, оголяя меч, и останавливается сзади Мегуми. Серый конь ничего не боится. Ремен слез с седла. Тяжело, устало, с трудом переставляя ноги. Подошел к ней — не глядя, просто поставил себя между ней и Тодзи. Меч поднят, рука не дрожит.       — Дай нам уйти. Ни у тебя, ни у меня нет сил для поединка, а за то, что сбежали с битвы, нас могут казнить.       Тодзи молчал. Смотрел на них — на него, на нее, на их сплетенные тени, которые падали на грязную траву единым, неразрывным пятном. У него была та самая, выжженная внутри пустота, которая не позволяла ему отступать.       Перед ним была ведьма, которую просто так не может отпустить.       Перед ним был напарник, что превратился в предателя.       — До смерти.       И ринулся вперед, вынуждая Ремена вступить в бой. Тот успел, но не до конца — меч Тодзи скользнул по его плечу, раздирая кольчугу, оставляя кровавый росчерк. Но успел подставить клинок, принять удар на себя, отступить на шаг, загораживая собой Мегуми.       — Беги! — крикнул он, не оборачиваясь.       Тодзи наседал, не давая передышки. Его меч свистел в воздухе, высекая искры при каждом ударе. Сил было мало. Слишком мало. Бой с Сугуру вымотал его, оставив лишь пустоту внутри и боль, которая не давала дышать полной грудью. Они вернулись к тому, с чего все началось — с поединка на поляне, где может быть только один победитель.       Мегуми не бежала, а влезать было бы актом самоубийства. Она знала их двоих, но лучше знала Тодзи: он не отступит и не даст уйти никому, пока живой и стоит на ногах.       Сукуна был прекрасным бойцом, Тодзи — прекрасным охотником. Два лучших оружия, которые подстраивались под любую ситуацию. И все крутилось сейчас вокруг девушки.       Сукуна наступал. Это была его стихия — давить, рубить, не давать передышки. Бил сверху вниз, заставляя Тодзи поднимать клинок для парирования, и каждый такой удар отдавался в его плече острой, пронзительной болью. Рана, нанесенная Тодзи в начале поединка, кровоточила, заливая рукав, делая хватку слабее. Но он не останавливался. Не мог.       — Ты слабеешь, — сказал Тодзи, отбивая очередной удар и делая выпад в ответ.       Сукуна едва успел увернуться — клинок прошел в дюйме от его шеи, срезав несколько прядей. Отскочил назад, тяжело дыша.       — Может быть, — ответил он хрипло. — Но ты не пройдешь.       Их мечи скрестились, и они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза.       — Я убью тебя.       Тодзи не ответил. Оттолкнул его, разорвал дистанцию, и его меч описал дугу, целя в ноги. Сукуна прыгнул, перескочил через лезвие, но потерял равновесие — и Тодзи тут же воспользовался этим: шагнул вперед, сокращая расстояние, и ударил рукоятью меча в лицо. Он отлетел назад, упал на спину, грязь чавкнула под ним. Меч вылетел из руки, упал в двух шагах, тускло блеснув в сером свете. Попытался встать — Тодзи придавил его ногой к земле, не давая подняться. Его меч замер у кадыка Сукуны.       — Стой! Не делай этого!       Мегуми замерла, смотря на Тодзи в упор. В ее руках не было меча или кинжала, а только пустая надежда и мольбы. Рыцарь посмотрел на нее, как убийца, исподлобья и с тяжелым, мерным дыханием, будто бы делает одолжение, что вовремя остановился. Кровь текла по кольчуге, коже, волосам, шла испаринами. Все его естество дрожит и бьется в гневе.       — Отпусти его.       — Приказываешь мне?       — Ты выиграл только из-за того, что я тебе зачаровала меч.       — Что ты сказала?       — Ты слышал! Твой меч зачарован моими рунами. Без них ты был бы всего лишь хорошим фехтовальщиком, но не непобедимым.       Его лицо было непроницаемо, как каменная маска. Он стоял на Сукуне всем весом. У нее под рукой не было ни одной острой вещи, чтобы порезать себе ладонь. Ни одной.       Сукуна услышал про руны, перевел взгляд на клинок — и, да, он замечает высеченные руны на стали, совсем небрежные и еле заметные. Его победа — дважды не его победа.       — Не пытайся у меня вызвать чувство жалости.       — Я знаю, что у тебя его нет, но… Ты победил его. Он на земле. Отпусти нас.       Тодзи смотрит на нее, на Ремена, снова на нее.       Не верит, что все на самом деле сложилось именно так.       Он не хотел, правда не хотел. Мегуми ему дорога, но по-своему.       Она начинает плакать. Его брови невольно поползли вверх.       Тодзи не ведется на женские слезы уже давно.       Она падает на колени.       Тодзи не ведется на плачущих женщин на коленях.       Сукуна хватает его за ногу, пытается убрать с себя.       Тодзи смотрит на него. Ты должен был сдохнуть еще тогда.       — Только без глупостей, Ремен.       Тодзи становится тем, кто фатальную ошибку в действие приводит: убирает ногу с Ремена, подает ему руку, помогает встать.       Ремен молчит, руку не принимает.       Достает свой кинжал — Тодзи чувствует острую боль в боку.       Достает кинжал из его тела — Тодзи чувствует острую боль в ноге.       Тодзи достает кинжал — Ремен чувствует острую боль в груди.       В месте сердца. Правее, чем первый раз.       Тодзи стоит над ним, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный клинок. Мегуми кричит — не слышит себя, не слышит ничего. Падает на колени рядом с Ременом, зажимает рану руками, пытаясь остановить кровь.       Тодзи тяжело дышит, смотрит на него.       — Я же сказал тебе… без глупостей.       Сукуна хватает его за плечи. Пальцы, скользкие от крови, впиваются в грязную кольчугу, пытаются удержать, притянуть ближе — не для удара, нет. Просто — чтобы не упасть. Чтобы сказать то, что он должен был сказать давно, но все откладывал.       — Я и правда хотел отпустить. Правда. Но ты не дал.       Смотрит на свою руку — ту, что сжимает кинжал. На кровь. На грязь. На все то, что осталось от его жизни. И медленно, словно нехотя, опускает оружие. Из рта Ремена течет кровь. Последнее, что видит — лицо Мегуми.       — Знаю.       Сейчас тебя уже не спасет злая ведьма, нет.       Последнее, что чувствует — руки Мегуми.       Последнее, что слышит — голос Мегуми.       Падает назад, ей в руки, ноги, объятия.       Кровь стекает на землю.       Проклевывается цветок. Тот самый. Кровавый, что выглядит и пахнет как кровь. Который ей уже не нужен.       В глазах слезы. Мир — сплошные слезы.       Тодзи резко хватает ее за волосы, вынуждая упасть на траву. Она ужасна, когда плачет.       — Впервые вижу, чтобы ты рыдала, — тут же хватает ее за шею, придушивая. Не стоило бить по дырявому бедру.

***

      — Слышал, что теперь у трона есть наследник. Мальчик. Слегка болезненный, но его так оберегают, что, наверное, само королевство не так защищено, как сын.       Юта хмыкнул, отхлебнув горячего чаю. Сплетни о королевской семье питали его тайную слабость. Не оттого, что он желал зла Сатору или его супруге, — вовсе нет. Просто его ум, острый и пытливый, требовал пищи. Ему нравилось складывать мозаику из обрывков фраз, намеков и недомолвок, чтобы увидеть картину целиком — ту, что сокрыта от глаз простолюдинов. Он знал: королева Утахиме последний год редко появлялась на людях, и дело было не только в беременности, как твердили официально.       — Красивый мальчик. Как говорят, — бросила Мегуми, так и не притронувшись к своему чаю.       — Слышу в голосе нотки мести.       — Тодзи все еще служит ему.       — Ты до него уже никак не доберешься.       — Могу, даже когда он спит.       — Твой дом сожгли со всем, что в нем было. У тебя нет под рукой мощных инструментов, Мегуми, тебе нужно набраться сил.       Мегуми подняла на него глаза. В них плескалась такая бездна боли, что Юта, повидавший на своем веку немало искалеченных душ, на мгновение отвел взгляд. Не из страха — из уважения. Перед ним сидела не просто ведьма. Перед ним сидела женщина, утратившая все; ее душа балансировала на лезвии ножа, готовая сорваться либо в пучину безумия, либо в пучину мести.       — Сначала доберусь до ребенка. Тодзи наверняка первый, кто его защищает.       Юта замолчал, понимая: Мегуми ослеплена яростью возмездия, которую год за годом пытается утолить. Любыми средствами, любыми действиями и противодействиями. Она пала духовно, лишилась всего, утратила частицу самой себя после смерти Сукуны. Он не был для нее всем — но стал человеком, рыцарем, который показал: в этом мире бывает по-другому. Что он способен убить ради нее даже сослуживца. Способен приезжать к ней ночами, исполнять ее просьбы и держать ее в безопасности так долго, как хватит сил.       Что ты можешь быть девушкой, а не рассказом на ночь.       — Ты вольна делать то, что почитаешь нужным… — Юта отпустил взгляд. — Я не призываю простить, но молю тебя: не становись тем, кем ты никогда не была. Ты убивала, Мегуми. Ты насылала мор. Ты пугала людей до седины в волосах. Но ты никогда не убивала детей. Не начинай теперь. В конце концов, король сдержал слово: у тебя есть охранная грамота от всех. Даже, Мегуми, от Тодзи.       Мегуми долго сидела неподвижно. Потом медленно, очень медленно, поднесла кружку к губам и сделала глоток. Чай был холодным и горьким в отличие от щенка, который уже вымахал и грел ноги.

***

      — Сэр, а вы верите в гадания?       Тодзи медленно повернул голову, и его тяжелый взгляд уперся в девочку. В трактире стоял гвалт — где-то били посуду, где-то горланили пьяную балладу о неверной мельничихе, где-то спорили до хрипоты о цене на зерно. Но этот тихий вопрос, заданный детским, но на удивление твердым голосом, перекрыл весь шум. Или это просто показалось Тодзи — он уже выпил три кружки эля, и мир вокруг начал терять резкость.       Однако девочка не теряла. Стояла и смотрела. Не как слуга, выпрашивающий монету, не как попрошайка, надеющийся на объедки, и уж точно не как ребенок, потерявший родителей в толпе. Она смотрела как тот, кто знает больше, чем говорит, и говорит меньше, чем думает.       Тодзи хмыкнул. Отставил кружку — глиняную, щербатую, с отпечатками чьих-то грязных пальцев — и вытер губы тыльной стороной ладони.       — Гадания? — переспросил он с той ленивой, растянутой интонацией, которая бывает у человека, привыкшего к дракам, но не любящего их начинать первым. — А сколько тебе зим, девочка, чтобы задавать такие вопросы в трактире, где тебе еще даже эль не наливают?       — Девять, — ответила без тени смущения.       — Где твои родители?       — Не знаю. Хотите, погадаю, а вы мне эль дадите попробовать?       — Я только начал думать, что ты не из попрошаек, девочка.       — Я и не прошу. Я вам услугу — вы мне услугу.       — Мне уже гадали на судьбу. Мне не понравился ответ.       — Ответы не нравятся, когда говорят правду, о которой сам не хочешь знать.       Девочка садится напротив, за стол. И достает карты Таро, которые Тодзи уже когда-то давно видел. Очень. Давно. Видел.       Видимо, проклятые его очень, очень любят.       — Откуда они у тебя?       — От мамы.       Тодзи сжал челюсти. Девочка тасует колоду меньше минуты и раскладывает три карты. Глядел на три рубашки карт, разложенных пред ним на столе, залитом пролитым элем, и чуял, как нутро его наполняется холодом, коего не ведал он даже в сече. Он узнал колоду. Потертую, с выцветшим золоченым обрезом, с крохотным бурым пятнышком на уголке, оставленным каплей крови.       Девочка переворачивает первую карту — Дьявол.       — В твоем прошлом есть темное дело, — произнесла медленно, подбирая слова. — Не убийство. Убийство — это не темное. Убийство для тебя — как дышать. А тут… другое. То, что ты сделал не с врагом, а с женщиной. Ты взял то, что тебе не принадлежало. Ты взял силой.       Тодзи не пошевелился. Лишь желваки заходили ходуном под кожей. Да, было и, да — помнит до ебаных мелочей.       — Она не хотела. А ты… ты просто взял. Для тебя это был просто вечер, просто злость, просто… тело.       Девочка переворачивает вторую карту — Луна.       На карте из воды поднимался рак, и два пса выли на луну, с которой капало что-то, похожее на слезы или кровь. Девчонка долго смотрела на нее, и брови сошлись к переносице.       — У тебя есть ребенок от той ведьмы, ты знаешь о его существовании. Но ты не любишь этого ребенка и не принимаешь, хотя точно уверен, что этот ребенок от тебя.       Она замолчала, закусив губу. Пальцы дрогнули над третьей картой, но не перевернули ее.       — Мать умерла давно.       Тодзи молчал. Лицо было неподвижно, как каменная маска, которую он носил годами — на войне, на турнирах. Но внутри что-то рухнуло.       Он вспомнил. Вспомнил ту ведьму — молодую, с глазами, полными власти над миром. Вспомнил ее запах — травы, дым и страх. Вспомнил, как она кричала, а он не остановился.       Девочка переворачивает третью карту — Звезда.       — Это будущее, — сказала она. — Но я… я не понимаю эту карту. Она говорит о надежде. О том, что потерянное можно найти. О том, что сломанное можно исцелить. Но я не знаю, как это может быть правдой. Потому что я вижу перед собой человека, который… — она запнулась, — который ничего не чувствует.       Она подняла глаза на Тодзи.       — Ты ничего не чувствуешь, — повторила она почти шепотом. — Почему?       Тодзи тяжело дышит. Молча пересаживается к ней, достает кинжал и направляет лезвие прямо перед животом, где кишки. Девчонка дрогнула, глупо заморгала.       — Ты ведь хочешь уйти отсюда живой, верно? — утвердительно кивает головой она. — Значит, у меня для тебя есть дело. Ты умеешь чаровать вещи?       — Д-Да… М-Мамочка научила…       Тодзи понял, кто перед ним.       Тодзи понял, где ее родители.