choke

Когда горло заливает водой от узкой трахеи до нёба, Лука думает только об одном, и удушье рвет его глотку, разгоняет сердце до двухсот ударов в минуту, только об одном, одна мысль, одно слово, прежде чем его затопит полностью, прежде чем он задохнется — страшно. Пред самым концом вытягивают, как котенка за загривок, держат крепко, когда барахтается в каких-то рваных конвульсиях, — вода выходит из легких тяжело, и в глазах стоит рябь, все рвется и шатается, и соль собственных слез разъедает язык. Луку встряхивают, вытирают, замеряют пульс, светят фонариком в глаза — белок весь красный, рот нелепо открыт, униженный взгляд: то, что нужно. На лицо надевают кислородную маску. Это его система мотивации: в шаге от пропасти держат за поводок, стягивают шею, считают сердечный пульс, гонят до излета, гипервентиляции, и когда совсем чуть-чуть остается до растраты — тащат обратно, к жизни, и это то, что зовется «ВСР». Агония. С одежды на скользкий пол капает вода. В зеркальной глади отражается перекошенное лицо и красный блик от ошейника. В шаге от смерти, его, изведенного, будто в издевку волочат обратно, и так из раза в раз: обучают страху, обращаются, как с заводной игрушкой — и Лука соврал, если бы сказал, что со временем это не стало привычным. Сегодня ему полагается высший балл. За адаптивность. Однажды он научится ценить это.

***

Отдых отмечается сухой одеждой, теплым личным местом и временем наедине с собой — маленький праздник, зеленый индикатор на ошейнике. Здесь настолько тихо, что Лука слышит один лишь стук собственного сердца. Забавной игрой он считал наблюдение отрицательной корреляции между временем, прошедшим с момента теста, и своим сердечным ритмом: чем больше проходило времени, тем спокойней становился пульс. От невозможных двухсот на пике до приемлемых семидесяти в безопасности и тепле. Если считать посекундно, выходило, что сердце успокаивалось примерно за шестьсот секунд. Еще три тысячи шестьсот секунд сердечный ритм находится в одной и той же точке, если только мысли Луки не ползут куда-то далеко. Тогда корреляцию просто так не рассчитать, слишком много всего нужно учитывать, и Лука путается в собственных ощущениях, и время тянется, как битум. А сердце меж тем лишь ускоряется. Хёна — крайне хаотичная переменная. Отец думает, что многочисленные таблетки, которые Лука пьет, подавляют влечение, но это не совсем так — его не дрессируют на невинность, и он смело позволяет себя блуждать по тем закоулкам разума, которые будят в нем примитивное. Недолго. Не сразу.

***

Время вышло. Питомца выпускают понежиться под солнцем. Под подошвой тканевой обуви шуршит сочная, летняя трава. Лука касается — и щекотно, и когда фокусируется на ощущениях, кожа покрывается мурашками, но Отец запрещает снимать обувь. Лука Хёне немного завидует — у нее стопы всегда обнаженные, и с возрастом Лука все чаще засматривается. Не только на них: любые обнаженные участки кожи ловит, как голодный пес. Сегодня, пока она сопит на его коленях, взглядом сально елозит вдоль излома шеи, по линии молочных девичьих бедер — дыхание сбивается, тепло разливается внизу живота, и легкие переполняются в тщетной попытке обработать горячечный воздух. Пульс ускоряется — корреляцию сложно отследить. Хёна — открытая, смелая и абсолютно бесстыдная. Ее тело не товар, как его, и не святой незамаранный храм, на который можно только смотреть. Ее тело замощенная паперть, куда открыт доступ всем желающим: убогим и прокаженным. Луку это нервирует, это нравится лишь наполовину: если бы только ее тело было таким же открытым, но принадлежало одному ему... В этом месте нельзя быть открытым. Закрытыми питомцев делают ошейники, искусственные ограничения, процесс обучения, сравнимый с дрессировкой, и много чего еще. Но Лука смело гладит пальцы Хёны, ее нежные руки, и в такие моменты кажется, просто кажется, что, может, у Луки свободы гораздо больше, чем на это указывает Отец. Ладони у Хёны уже убого-мозолистые, неподобающе испещрены дефектами частых развлечений, но в этом свой шарм — если Лука закрывает глаза и трогает еще раз неровные грубые участки, то чувствует, как вдоль шейных позвонков шлейфом тянется изморозь, и хочется открыть рот и издать постыдный, покорный звук, дернуть невольно бедрами в сторону ее тепла. И так всегда — кажется, сенсорная перегрузка. Можно сколько угодно трогать влажную траву самыми подушечками пальцев, опускаться в гладь прохладной воды, смотреть на солнце, пока не заплачешь, и отдыхать под кроной деревьев, чувствуя свежесть фальшивого ветра — но ничего слаще прикосновений к её открытой коже не будет никогда. Хёна так много времени проводит под солнцем, что кажется температура ее тела минимум на градус выше, чем у остальных. Лука не уверен. Он трогал только ее, себя и ее брата, но если сравнивать с собой, кого постоянно колотит от фантомного мороза, у кого фаланги пальцев всегда холоднее металла — да, Хёна горячее. Как прижаться к обогревателю, завернуться в тяжелое одеяло после уроков: всегда тянет к теплу, чтобы сосуды расширялись, и сердце болезненно стучало в шаге от избытка. Лука уже хорошо знает человеческую физиологию. Знает, что если провести рукой чуть дальше, когда касаешься внутренней стороны ее бедер, то можно добраться до горячего женского естества. Если осмелеть, протянуть холодные пальцы под одеждой невинно, как маленьких сиреневых змей, нащупать резинку нижнего белья, оттянуть и ощупать — можно почувствовать себя живым. Можно заставить Хёну виться, как веревочку, и издавать эти покорные, тихие звуки. В его мечтах. Фантазиях. В фантазиях свободная белая рубашка Хёны с его подачи снимается через горло, а шорты влитым движением скатываются к коленям. Уже есть на что посмотреть: то пространство, куда она не пускает никого, целые шматы голой, горячей кожи, рай, изобилие — и каждый кусочек его. Его. Его. Принадлежит Луке: помечено. Для изучения и поглощения, для набивания и прикосновений. Можно задействовать пальцы, губы, язык, нос, ладони и может еще и... Фантазию прерывает недовольный возглас ее брата. Лука невольно морщит нос, отслеживает сердечный ритм — девяносто пять ударов в минуту, повышенный. Хёна все еще лежит на его коленях, и он перебирает ее мягкие волосы, просеивает меж пальцев лениво, как песок. Сенсорно это доводит до исступления, и Лука никогда не стесняется предаваться постыдным грезам рядом с Хёной. Но любой импульс со стороны прерывает его воздыхания. Во взгляде Луки всегда вспыхивает раздражение, ленивое и едва заметное, но раздражение — короткое, как ясный миг. — Может ты перестанешь прикасаться к моей сестре так? — резко спрашивает Хён Ву. — Это не твое дело. Хёна позволяет мне прикасаться к ней так, как я хочу. Она доверяет мне. — Это еще как мое дело! Я ее брат! И ты не можешь решать за нее, даже не спросив разрешения! — Она моя. То, что вы связаны кровью — не дает тебе никаких преимуществ. Это ложь, и они оба это знают. Кровь Хён Ву дает ему привилегии. А мысли Луки не дают ему ничего. Луке эти бессмысленные конфликты порядком надоели, и в следующий раз он в целом предпочтет Хён Ву игнорировать. У него, возможно, и благие намерения, но он точно лезет не в свое дело.

***

Когда количество тестов «ВСР» переваливает за сотню, Лука обращает внимание на новые детали — каждое ощущение и звук. Можно закрыться, но когда тебя топят — мысли только об одном. Лишь сместившись в сторону от боли можно отыскать маленький подарок: удовольствие. Кровь прикипает к мозгу — кислое ощущение кайфа. Кратковременный момент, нужно поймать: во время теста слишком занят борьбой за жизнь, занят страхом и рефлексами. Но когда дают оклематься, вытаскивают, вот оно — здесь повышенное содержание CO2 в крови потворствует эйфории, тело становится легким, как летний туман, и кажется, что у пришельца-медработника лап становится раза в полтора больше, когда на него смотришь. Все плывет что во сне, двоится. Блаженство. Сжимает внизу живота. В глазах ужас, в теле — экстаз. Секундное наслаждение. Почти Рай. Все остальное — сухое, выжатое. Вся жизнь. Сколько не пытайся, за мечты Хёны не схватиться: невыполнимо. Глупо. Хочется схватиться за ее тело: за точенный выступ плеч, может, или за край рубашки. Дернуть ткань выше, задержать взгляд на линии пресса, прильнуть языком к коже. Свободный путь: можно пойти выше, закатывая ее рубашку к горлу, а можно смело опуститься к тазу. Там слегка замяться у резинки шорт: пальцы наверняка будет брать дрожь, но если Хёна не станет извиваться, в конце концов получится шорты снять. Растереть, размять податливую плоть под пальцами, контролировать каждый вздох, упиваться видом, доступным только ему. Но это все мечты.

***

Лука не считает сколько проходит времени. Не до этого. Сегодня как-то по особенному жарко. Такое бывает при повышенном давлении: когда тепло обусловлено не нежными солнечными лучами, скользящими по коже и одежде, а расширением сосудов, гоном горячей крови. Оно идет изнутри, и сердце начинает биться чаще. Лука опускает голову, и подбородок ложится Хёне на макушку. От ее волос пахнет сладкими поцелуями в щеки и шею, томными ночными фантазиями, и, пожалуй, что больше относится к реальности — обычным шампунем. Не издает ни звука, но пальцы слегка синеют, сжимаясь на уровне гребней ее ребер. Хочется поднять выше, к груди, но Лука знает — сердце забьется слишком сильно, и, может, он умрет. А может просто прижмется ближе, и Хёна в ужасе отпрянет. Лука не думает, что это неправильно, но он знает, что это странно. Хёна никогда не говорила об этом напрямую, но ее зеркало-брат постоянно из-за его прикосновений к сестре злился. Лука ленится, набок гнет шею, щекой трется о ее волосы. Спиной Хёна прилегает к его груди, и он горд, что Хёна так идеально подходит к нему, как два кусочка чего-то целого, пусть и сломанного. От гордости свербит в груди, дыхание немного рваное. Они наедине, в тишине, и Хёна наверняка его волнение замечает, но слишком безмятежна и задумчива, чтобы что-то с этим сделать. Хёна нравилась Луке такой: тихой и послушной. В этом не было ничего неловкого. Он слегка ерзает, и ногами трется о голую кожу ее бедер. Ткань штанов Луки легкая, но чувствуется оковами, ограничителями: вот бы прямо здесь закатать штанину, а лучше бесстыдно стянуть и прильнуть к теплу Хёны, к ее гладкой плоти. Мысли перекатываются не туда: он думает, что даже тазом он прижат к ней гораздо ближе, чем это допустимо. Она в клетке из его рук, ног, спины и таза. И в ближайшее время он не намерен ее отпускать. — Хёна. Ты чего-нибудь боишься? — Лука спрашивает. Слова выплывают какими-то блеклыми, отстраненными. Ему нужно отвлечься. На все что угодно. Лука никогда не умел нормально заводить диалог (от него это не требуется. Все, что он говорит — за него обычно написано заранее. Нужно просто заучить.) — Боюсь? — Да. Боишься. — Это сложный вопрос, Лука, — Хёна задумывается. Она доверяет Луке, и когда они остаются наедине, только ему позволяет показывать более серьезную, вдумчивую часть своей личности. — Ну… Если честно, думаю, я боюсь потерять себя. Во всём этом… Забыть, кто я есть и ради чего живу. И не только, на самом деле. Просто стараюсь не забивать подобным голову. Это не слишком вежливо, но Лука ничего не отвечает. Сердце выстукивает быстрее, хотя это лишь воспоминания. Воспоминания о боли и страхе, о выхолащивании в нем всего живого и человеческого. Ассоциация невольно ведет к возбуждению, и вся ситуация лишь потворствует усилению его волнения. — А чего боишься ты? Хёна вырывает его из мыслей. Он только лениво мычит. — Глупый вопрос. Отсутствует конкретика. — отвечает Лука. Выпутывается, уходит от ситуации. Он не любит сталкиваться с чем-то уродливым лицом к лицу, — я не буду отвечать. Хёна цокает языком. Не со зла и не от обиды. — Иногда ты бываешь таким… Заносчивым. Лука пожимает плечами: — Не вижу в этом ничего плохого. Хёна наигранно, устало вздыхает. Игриво, с намеком на нежность, накрывает ладонями пальцы Луки у своих ребер, и у него перехватывает дыхание. Сложно оставаться невозмутимым, когда она так рьяно ему подыгрывает, будто нарочно пытается его возбудить. — У тебя пальцы холодные. И сам ты весь такой холодный и надменный. Прости, Лука, но я не удивлена, что кроме меня никто больше и не хочет с тобой обниматься, — дразнит Хёна. Без попытки обидеть или задеть; дружеское поддразнивание. Лука обхватывает ее пальцы своими, легкое, робкое переплетение. Его губы несмело приникают к ее волосам — не поцелуй, но очень рядом. Слова Хёны задевают. Но лишь слегка. Лука готов мириться с тем, что только она его обнимает. Только она ему улыбается и только она с ним дружит. Потому что Хёна лучше всех остальных вместе взятых. Она тихонько хихикает, с удовольствием отвечая его несмелым ласкам, и он чувствует, как жар гроздьями гнездится близко к его животу и паху. Он сопоставляет: прикосновения приводят к удовольствию, удовольствие приводит к возбуждению, возбуждение приводит к тому, что он чувствует себя живым. Страх заставляет его чувствовать себя живым, но составляющая страха, то, что приближает к смерти — удушье — тоже приводит к возбуждению. Эффект наверняка усилится, если все это совместить. Сейчас Лука думает: это ее идеальное тело бы раздеть, раз Хёна так потакает ему. Отчаянно сдернуть ее ненужную одежду, все лишнее сбросить на траву. Он бы рисовал Хёну, он был пел о ней, но пока он просто зароется в нее, как в распоротое брюхо, вытащит все органы и набьет ее собой — от кишок до горла, от влагалища до рта. Лука уже входит во вкус, но пока просто открывает рот, в исступлении искрясь от звука смеха Хёны и близости тела, и его слюна, его язык кружит вдоль ее волос. Хёна не отталкивает. Лука думает, что сейчас потеряет сознание. Как всегда, Луку прерывают на самом интересном месте, но ущерб уже нанесен — эти грешные воспоминания и мысли еще надолго застрянут в его голове.

***

У Луки строгий график: время отдыха слишком ограничено, и больше всего дают отдыхать после выматывающих жестоких тестов. Три тысячи шестьсот секунд, ошейник и тесное пространство — но Лука один. Он один, и ему не нужно ничего делать, не нужно притворяться, не нужно стараться. Отдых для мозга приходит с переключением рода деятельности, и он с умственного фокусируется на физическом. Ничего сложного: тело подсказывает само, особенно когда несколько тысяч секунд назад Хёна ласкала его словами и кожей, и воспоминания свежи, и будто до сих пор нос залепляет нежным запахом Хёны, что становится трудно дышать, говорить. Его ломает. Он так дик, уродлив, совершенно не организован. Отец бы разозлился, но его здесь нет. В упоре лежа руки рвано ползут по прессу и ребрам. Лука лезет пальцами под одежду, под рубашку — кожа холодная и что липкая, как чешуя, и это не идет ни в какое сравнение с кожей Хёны. Некрасивый выдох рвется с языка, когда Лука по неосторожности открывает рот. Обычно он жмет челюсть до скрипа зубов и боли в затылке — нужен контроль, хотя бы капля контроля над самим собой, ведь если этого не делать, его будет полностью контролировать Хёна, только Хёна. Фиолетовый оттенок растекается по фалангам, как кровь вытекающая из разбитого носа. Сердце долбит по грудине изнутри, боль прорезает похотливые мысли. В брюках становится тесно, ткань натягивается и давит. Лука не может здраво мыслить: одно слово заполняет рассудок как молитва, как заученный текст, все пространство забивается лишь ее именем, и предательски слетает с губ таким скулящим, хиленьким звуком: — Хёна... Лука пальцы с ребер перебрасывает к груди, и он царапает себя — только это ничего не дает, до сердца ему не добраться. Он гнет колени, то падает, то встает на четвереньки, не может подобрать позу: ни плана, ни организованности, лишь потребность. Правая и левая рука одновременно, вихляя, прыгают под резинку штанов и белья: он обхватывает член и сжимает сразу обеими руками. Мгновенно с фиолетовым оттенком теперь растекается еще и что-то склизковатое по пальцам, но Лука занят только тем, что пытается не задохнуться. Кадык дергает вверх-вниз, нос заполняется призрачным запахом Хёны. Слишком. Это слишком. Лука так износится за месяц. Лицом теснится в пол, но слова, уродливые звуки, исходящие из раскрытого горла, у Луки подавить не получается. Слишком интенсивно, воспоминания забивают любой здравый смысл, любой ограничитель. Лука думает, мечтает: языком прилипнуть к языку, залезть Хёне в рот, под кожу. Думает: она в рот ему стонет, постыдно и фальцетом, и думает, что произносит Хёна его имя тем же мерзким возгласом, что сейчас произносит он. Думает: Хёна под ним вьется и изгибается, бесстыдно отдает себя ему, поклоняется. Думает: на ней ни лоскута одежды, вообще ничего, и от ее кожи отражается лунный свет, пока они лежат на траве, горячие и нагие. Правая рука остается на месте, рвано ходит вдоль ствола неумелыми движениями, все время упираясь и растягивая ткань белья и брюк, которые Лука не потрудился снять. Левая что сама по себе оказывается на шее. Металл ошейника слегка холодит и без того замерзшие пальцы, но ошейник у основания горла, снизу, а Лука тянет ладонь повыше, к артерии, трет большим пальцем у кадыка и резко сжимает. Приток крови останавливается, изо рта теперь выходит хрип. Больно. Сжимает сильнее. Правая часть ладони все равно неудобно упирается в ошейник, но это мало волнует Луку. Лука думает: он перестает водить пальцами по ее выступающим шейным позвонкам, когда углубляет поцелуи, и хватает Хёну за руки, за волосы, за колени и бедра, мнёт ее плечи, лапает, а она только смотрит на него с этой нестерпимо болезненной нежностью, с желанием, и вопрошает: «возьми меня. Возьми меня. Я вся твоя, Лука». Он клеится к Хёне, близко-близко, заполняет ее рот своей слюной, немного болезненно сталкивается линией верхних зубов. Ощупывая, сжимает ее небольшую грудь до отметин. В реальности он свою шею сжимает до отметин — следы точно останутся, уже кажется, будто что-то скрипит. Дышать невозможно, сглотнуть невозможно, выть хочется — но слишком велик прилив наслаждения. Головокружение мешает адекватно мыслить, Лука на три четверти в мире фантазий. А правая рука меж тем продолжает проходиться по члену, оттягивает крайнюю плоть, царапает ногтем уздечку, и сил едва хватает, чтобы хоть как-то сжимать, водить пальцами по мокрой головке. На грани: Хёна обнимает Луку за спину, прижимает к себе, угловатые изгибы его тела дрожаще липнут к ней, а она лишь приторно улыбается. Во рту у нее жарко, но внутри наверняка гораздо жарче. Голова раскаливается, как в тигле, а Хёна еще и признается: «я твоя, от крови и до костей принадлежу одному тебе, Лука». Почти осязаемо. Вдоль своего лобка Хёна ведет руку Луки, направляет его. Он гладит ее бедра, но у него нет сил на прелюдии. Через мгновение Лука зарывается глубоко в нее, и она стонет — стонет и он. Хёну больно целовать: она прикусывает ему язык до крови, не выдерживает резкого давления, чувство наполненности ей не привычно. Зубы случайно пережимают кончик языка, кровь кропит горло Луки, пока он продолжает растрачивать свое хрупкое тело. Излом шеи Хёны Лука покрывает липкими поцелуями, слюна заливает кожу, и дует ветер, но внутри Хёны так жарко, что кажется, будто сейчас середина лета. Узость ее естества заставляет Луку дрожать всем телом, он млеет до слабости в коленях, до неправильного тепла в груди. Лука чувствует, как сознание теряется, но остается еще немного: его движения все расточительней, бессмысленней. Рука на шее слабнет, и Лука хватает ртом воздух как может — с кашлем и стонами. Уродство. Слезы из глаз — боже, точь-в-точь как на тестах. Вместо внятной картинки — какое-то марево, все кружится, и Лука аж до боли сжимает член. Медный привкус на языке. Эйфория растекается в крови вместе с адреналином, окситоциновая лихорадка, и тепло по всему телу, такое тепло, что он словно наяву чувствует, как все нутро горит. Внутренности осыпало жаром: жжет нестерпимо. Заколачивает член в руку, дергает бедрами, окончательно теряется в фантазиях, болезненно бормочет в пол что-то некрасивое. Эякуляция тоже выходит некрасивой, слишком внезапной: в своих мыслях конечно внутрь Хёны, на деле постыдно пачкая ладонь (фиолетовое смешивается с перламутровым) и одежду. В конце Хёна говорит: «обладай мной, наполни меня, завладей мной». Слова туманны, но приятный гул в ушах и блаженный намек на улыбку на губах, выманивают тихий вздох и стон изо рта Луки в пустоту. Так грязно. Образ Хёны, картинка в его голове — только тело и слова, которые он хочет от нее услышать, но никогда не услышит. Это пустышка, но отдушина в любом случае. Лука бы давно сошел с ума, если бы не эти акты наедине с собой. Он переворачивается на спину, тяжело дышит, и его грязные руки тянутся к потолку, будто он сдается. Пульсирующая боль в затылке не дает расслабиться: после слишком интенсивного оргазма такое с Лукой случалось часто. Хрупкий. После оргазма легко отличить реальность от фантазии, ведь все его мечты давно украли, а грязные желания никогда не воплотятся в жизнь, потому что Хёна лучше этого. Чище этого. Лучше, чем он. Она ведь не занимается подобным наедине с собой. Ведь не думает о нем в подобном ключе. И это не дает Луке покоя. Она ведь его не хочет. Он боится: сжимается, прижимает к груди колени, как ребенок, хотя под ногтями у него сохнет сперма, и он думает, что он полностью опустошен — просто пустая оболочка, органы выжрали, всего разъело, страх и стыд накрывают с головой, и он уязвим. Он так-так-так-так-так хочет заполучить Хёну себе. Мысли снова и снова возвращаются к Хёне. И снова в его груди раскаляется жар. Ему ничего кроме Хёны и не нужно. Он слаб. Так слаб. Жалок, потому что знает, что добровольно она себя никогда не отдаст. Боже, это больно. Лука больше не хочет ничего чувствовать.