Merry Christmas, please don't call

Жуткий холод и снег, валящий хлопьями и присыпающий расчищенные дорожки во дворе дома. Ёлка мигает огоньками, вынуждая блестящие игрушки переливаться и бросать блики на тюль, которым занавешена часть окна. В доме пусто и тихо. Мама в командировке по работе. Оно, может, и к лучшему. Женя слишком устала перед ней храбриться и делать вид, что она в порядке. Она не в порядке уже давно, об этом многие думают, но наверняка не знает никто. Это не то, о чем нужно кому-то знать. Жене холодно. Она кутается в вязаный кардиган, прячет нос за мягкий воротник и прижимается к дверному косяку, рассматривая сугробы. Входная дверь едва приоткрыта, пропуская в дом холодный воздух. Пальцы ног едва касаются наледи на пороге дома, которую тоже присыпало пушистым снегом. По плечам мурашки от мороза, а в темных растрепанных волосах путаются ажурные снежинки, которые несут в себе всю красоту зимы. Все разные, не похожие друг на друга, ни одним завитком. Пальцы подрагивают, а кожа краснеет, вынуждая прятать их под слой ткани и прижимать к горячей груди, чтобы не отморозить. Женя вечно ждёт. Живет в ожидании звонка, сообщения, хоть малейшей весточки, которая лично касалась бы её, а не телевидения и публики. Ждет, что она всё же решится прийти хотя бы раз, хотя с чего бы… Это лишь в мечтах, которые не сбудутся ни в Рождество, ни в Новый год, ни в день рождения. Женя это знает, потому что загадывает. Она знает, что никто бы не пришёл зная, что она сделала. В расставании виновата она, но ей всё ещё ужасно больно, пусть все и считают иначе. Она не справилась, не смогла отпустить. Под ногами вертится Джерри, которая без конца упирается лбом в голень, вынуждая ноги хозяйки подкашиваться от неожиданности каждый раз. Женя тихо ругается под нос, шмыгает носом и тыльной стороной ладони стирает слезу с щеки, рассматривая блестящую каплю, которая застревает на зеленоватых венах на её руке. Её душит одиночество. Каждый день, но в праздники особенно сильно. Работа помогает лишь на время, сериалы — уже давно не спасают, потому что в каждом она находит то, за что цепляется и в итоге потоки мыслей уносят её к ней. Женя плохо спит. Засыпает поздно, потому что безостановочно крутит в своей голове одну и ту же пластинку, с одними и теми же отравляющими мыслями. Каждую ночь борется с тем, чтобы написать или позвонить, смотря на их диалог по полчаса. Бесконечно листает фотопленку, начиная с две тысячи шестнадцатого года, когда они были ещё совсем юными и глупыми, но казалось, что именно тогда и началось то, что разгребали по сей день. Её любимое видео то, где они лежат утром в кровати и снимаю «влог», который никто и никогда не увидит. Алина там как котёнок, жмется к Жене щекой, оставляет поцелуи по краю её лица, прячется в спутанных каштановых волосах. Женя теряет дар речи, расплывается в глупой улыбке и прикрывает глаза от счастья, прижимаясь всё ближе к девушке, которая уже обвивает её своими тонкими руками. Промахивается мимо кнопки завершения записи, поэтому телефон и дальше фиксирует нежность, которая, кажется, вся и осталась в этом чертовом видео. Она теперь каждый раз захлебывается в слезах, когда натыкается на это видео в своём телефоне. Каждый раз заносит палец, наблюдая за дрожью, но каждый раз проигрывает, сдается, и нажимает на экран, запуская видеозапись. Здесь они не ругаются, Женя не ведёт себя агрессивно и надменно, а Алина не страдает, не злится на неё и не хочет расстаться. Здесь они обе просто счастливы. В гармонии, нежности и любви. С бесконечным количеством поцелуев, с нежными руками, от которых мурашки по коже. Та зима не была похожа ни на какие другие. А тем более на эту. Это была первая зима, когда Женя осталась совершенно без какого-либо контакта с ней. Не было рядом ни друзей, ни людей, к которым была бы симпатия, ни родственников. Всепоглощающее одиночество, которое держало в своих руках крепко и выбраться из которого, кажется, не было ни единого шанса. Алина остается лишь мечтой где-то на подкорке Жениного сознания. Остается нежным образом, который Медведева любит всей своей душой и так боится потерять. Боится, что если перестанет думать о ней, то потеряет остатки мнимой связи. Не может позволить. — Холодно, — тихо шепчет Женя себе под нос, но продолжает стоять на пороге, чувствуя под ступнями холодный снег. Она старается улыбаться всегда, чтобы никто не смог разглядеть разбитые внутренности через пелену слёз в её глазах. Позволяет плакать себе лишь ночью и сейчас, в одиночестве, когда солёные капли могут затеряться среди снежных хлопьев, которые путаются между ресниц. Женя бессмысленно стирает слёзы с замерзших щёк подушечками своих дрожащих пальцев. Может, желает замерзнуть и превратиться в ледяную статую на пороге своего дома, а, может, просто пытается хотя бы каплю прийти в себя, чтобы совсем не загнуться от одиночества. Пару дней назад написала Лизе, приглашая ту к себе, но Лиза сказала, что не может, потому что у неё то ли работа, то ли какая-то поездка с семьей. Кроме Лизы никого видеть не хочется. У Жени есть одна верная девушка, которая не отпускает уже давно — печаль. Держит под руку, выбивает из глаз слёзы и вынуждает хныкать, как маленького беспомощного ребёнка. И, пожалуй, ещё одна — вина. Куда более грубая и беспощадная. Она заставляет ненавидеть саму себя и грызть за каждое сказанное слово, которое повлекло за собой такие кошмарные последствия. — Я ужасно по тебе скучаю, — хрипло шепчет Женя себе под нос. Она уже думала о том, может, стоит купить билет в один конец и укатить на все праздники на какие-нибудь жаркие острова. Бездумно лежать на пляже, наслаждаться солнечными лучами и отдаваться ласкам могущественного океана. Объедаться сладкими фруктами до боли в животе и слипшихся от сока губ. Прекрасный план, но холодная зима в Москве куда больше подходит к душевному состоянию. И у Жени сил не хватит променять её на обжигающее тепло. Она заслуживает мёрзнуть, заслуживает холод. Женя прикрывает дверь лишь тогда, когда пальцы на руках уже перестают сгибаться, а волосы покрываются слоем снега, который уже не тает. Она теряет счёт времени, ведь оно с недавних пор её абсолютно не волнует. Входит в дом и опускается на мягкий ковер, располагаясь напротив наряженной ёлки, которая продолжает радостно мигать гирляндой, которая опутывает зелёные ветки. Под руку попадается телефон, который Женя бросила, когда уходила на улицу. Она нехотя опускает свой взгляд на экран, где висят уведомления из рабочих чатов и от различных приложений. Они с Алиной всегда поздравляли друг друга со всеми праздниками, которые только существовали. С самыми глупыми, с теми, какие не отмечались, и даже с теми, какие придумали сами. Сейчас между ними отвратительная тишина, которая Женю просто убивает. У Жени всегда получалось вовремя взять себя в руки, чтобы не набрать её номер и не разрушить её жизнь, которую она тщательно выстраивала по кирпичикам, наверное, по крайней мере Женя так думает. Алина явно не вспоминает про неё, скорее всего хочет забыть всё как можно скорее, а, может, так лишь кажется. Правду Женя всё равно никогда не узнает. Вновь так глупо шмыгает носом и наконец утирает последнюю слезу. — Прости, но я иначе не могу, — Женя громко выдыхает, смахивает экран блокировки и заходит в контакты, где находит Алинин номер. Она не знает, что делает. Или знает, но просто не может оценить последствия и ситуацию в целом. Просто хочет ей позвонить, хочет услышать голос, хочет почувствовать её рядом, хотя бы на чертову секунду, пока она не решит бросить трубку. Женя не знает как справляться по-другому, не знает, как можно оборвать традицию, длящуюся годами. Не может оставить её без поздравления, хотя, может, это и будет выглядеть как самое глупое и эгоистичное действие, но она надеется, что Алина простит это. Дрожащим пальцем она касается экрана, ощущая как сердце тут же пропускает несколько ударов. Дыхание становится тяжелее, а глаза тут же наполняются слезами. Гудки долгие, громкие и тревожные. Уже хочется сбросить звонок, но Женя обещает себе, что досчитает до пяти и если Алина не возьмет, то тогда она отключится. Женя вздрагивает всем телом и с силой вцепляется в телефон пальцами, когда в самый последний момент на том конце провода слышится шипение вместо гудков. Она не успевает досчитать до пяти, замирает на «четыре на сопельке» как в детском саду. — Алло, — мягкий голос в динамике, от которого у Жени кружится голова. Она жмется спиной к дивану, а свободной рукой упирается в пол, напоминая себе, что она всё ещё здесь, что у неё есть опора. Сердце трепыхается в груди, словно повисло на нитке, которая вот-вот оторвётся и глупый орган ухнет вниз. По щеке катится настырная слеза, которую Женя не может удержать, она может лишь прижать телефон ближе к щеке. Прикрывает глаза и прикусывает губу до крови, вслушиваясь в нотки её голоса. Она отчаянно жаждет прикоснуться к её коже, почувствовать её мягкую ладонь на своей щеке и длинные пальцы в прядях своих волос. Она хочет дышать запахом её кожи, её парфюмом и шампунем, который всегда напоминал Жене какие-то цветочные поля. Она хочет разрыдаться в её объятиях и просто… Провести Рождество вместе с ней. Насладиться хлопьями снега, полюбоваться ёлочными игрушками и яркими огнями, которые теперь расплывались в Жениных глазах от слёз. — Ну? — усмехается Алина. — Привет, — хрипло произносит Женя и старается сделать вдох так, чтобы Алина не услышала всхлип и чертов надрыв в её голосе. — Привет-привет, Женя. Женя сжимается в комок и утыкается лбом в свои обнаженные колени. Из её уст «Женя» звучит как благословение, которого нужно добиться. И она… Добилась? — Ты что-то хотела? У меня нет времени на разговоры, — слышно, что Алина улыбается. Её усмешки эхом проходятся по уголкам Жениного разума. Она ломается под её вечной мягкостью, под её нежным голосом и такими живыми усмешками. Она еле сдерживает всхлипы, которые рвутся наружу, царапая горло и перекрывая доступ кислорода. У Жени дрожат губы, которыми она жмется к динамику телефона. Слёзы остаются на экране, размывая номер Алининого телефона. — Я… Да, прости, — с трудом выдавливает из себя Женя. — Ты… Сильно занята вечером? Не хотела бы приехать ко мне на Рождество? — она сама не понимает, что сейчас говорит. И, честно говоря, ей плевать на то, что она говорит. Не плевать только на Алинин голос, который касается уха. — Женя, я всё понимаю, но… Нет, не смогу, извини. Женя знает, что так правильно. И знает, что Алина соглашается на такое лишь в её самых несбыточных мечтах. Но это ранит каждый раз. — Самое сложное в том, что мы обе знаем, что случилось, — Алина тяжело сглатывает, а телефон прижимает к щеке ближе. — Тогда… — Женя шмыгает носом, улыбается и облизывает потрескавшиеся губы, слизывая с них капельки собственных слёз. — Счастливого Рождества, Алина. И если передумаешь, я буду рада тебя видеть. Кажется, глупая надежда в Жене не умрет никогда. Она пытается сохранить в себе детскую наивность и веру в праздничные чудеса, которые из раза в раз не оправдывают ожиданий. Только дети получают то, что хотят, потому что их желания выслушивают родители, но когда ты взрослый и проблема в чувствах — куда сложнее. Куда сложнее сойтись с человеком, которому причинил боль, заполучить доверие назад и расположить к себе того, без которого трудно дышать. Она желает простого человеческого — быть с той, кого любит. С той, которая делает её слабой и уязвимой. С той, которая даёт то, чего не сможет дать никто в этом мире. Она хочет быть с той, с кем быть уже невозможно. — Счастливого Рождества. Пожалуйста, не звони. Её нежный голос беспощадно режет. Женя вздрагивает от гудков, с силой сжимает телефон, кажется так, что ещё немного и треснет экран. В голове без конца гудит «пожалуйста, не звони», еë ласковым голосочком. Это ранит сильнее всего. Она знает, что больше не позвонит. Наконец выкидывает мобильный в сторону и хватается руками за голову. Дрожащие пальцы запускает в пряди своих волос, сжимая. Хочется провалиться сквозь землю. Становится тяжело дышать, поэтому Женя срывается с места и выбегает на улицу, застывая посреди дороги. Её окутывает холод, от которого не спасёт ни один кардиган, каким бы теплым тот ни был. Тут всё ещё валит снег. Он укрывает Женины ступни своим ледяным пушистым одеялом. Снежинками опускается на темные волосы, украшая. Эти же снежинки тают на Жениных щеках, которые покрыты пленкой её солёных слёз. Наверное, она заслуживает. — Может, в другой вселенной, да? — шепчет она сама себе и поднимает взгляд на заснеженные верхушки ёлок. Нервно и криво улыбается дрожащими губами, ощущая собственные слезы у себя во рту. Они катятся безостановочно, но она, в целом, не на что и не надеялась. Лишь обманывала себя глупыми надеждами, мечтами и верой в какое-то призрачное чудо. Может, в другой вселенной Алина ответит на звонок и согласится приехать. Обнимет, позволит уткнуться мокрым носом в свою горячую шею, которая как всегда будет пахнуть сладкими духами, которые она так часто меняет, но основная нота всё равно остаётся одной и той же. Запустит свои пальцы в спутанные пряди Жениных волос и прижмет к себе, уговаривая зайти в дом и не мерзнуть. Будет растирать выпирающие лопатки своими ладонями, а затем вовсе запустит руки под одежду и пройдется ноготками по ребрам, пересчитывая пары. Оставит россыпь своих поцелуев на лице, смажет слезы своими губами и как всегда рассмеется, оставляя дорожку из поцелуев на шее и ключицах. Будет улыбаться, когда обнаружит смазанную помаду на своём лице и её следы на Жениной светлой коже. Она поздравит Женю с Рождеством, обняв, и прошептав самые приятные слова на ухо, закрепит которые очередным касанием своих губ. Может… К черту, ничего не может. Алина не согласилась. Она не приедет, не обнимет и не пожалеет. И Женя знает, что так надо. Так ей и надо. Она это заслуживает. Заслуживает всё это и не заслуживает её — Алину. Чудес не существует. Женя теперь в этом уверена.