Надломленные

      Жар. Он чувствует сильный жар. Чувствует, как он распространяется по телу, бежит раскаленной лавой по венам, поднимается к лицу. Его голубые глаза темнеют, становятся почти синими при взгляде на лица шехзаде, стоящих напротив со стражей. На мгновение ему становится трудно дышать, но жар быстро спадает. Его место занимает… холод. Холод хватает за сердце, впиваясь в него серебристой змеей. Ее яд подобен острым стрелам — мгновенно достигает самой глубины. И ледяная кровь бежит по жилам… Но вместе с тем Селим чувствует странное умиротворение. Теперь все решено. Теперь нет волнения, нет опасности. Все вот-вот закончится…       Лала Мустафа-паша, бывший ранее так верен своему шехзаде, Баязеду, а теперь легко продавший его в обмен на могущество рядом с Селимом, надрывно шепчет:       — Шехзаде! Не медлите! Прошу, скажите что-нибудь!       Селим хочет сказать, но не может, ни единого слова. Язык словно прилип к небу. Ему кажется: если он сейчас начнет говорить, из его уст вырвется только хрип, и он будет подобен выброшенной на берег рыбе. Однако паша прав… Что-нибудь нужно сказать. И сделать. Сказать ему. Сказать, глядя в полные удивления и ярости глаза. Сказать, глядя в светло-карий омут…       Селим все же находит в себе силы говорить. Он до боли сжимает правую руку в кулак и разлепляет засохшие губы:       — Меня прислал повелитель. Я выкупил вас у шаха. Вы поедете со мной в столицу.       Сказав, он разворачивается спиной и бодро шагает вперед, хотя его колени подгибаются. Он чувствует: если не будет держаться, рухнет. А рухнуть он никак не может. Нет. Не сейчас…       Стража, стоящая позади, по знаку лалы развязывает пленникам руки и ведет их вперед. Впрочем, не слишком учтиво: шехзаде Баязеда и его сыновей то и дело подталкивают кончики сабель. Младшие шехзаде измучены долгим сидением в темнице шаха Тахмаспа, а потому не обращают внимание на эти мелочи. Но Баязед обращает. Несмотря на смертельную усталость, несмотря на страх за жизнь сыновей и свою, он не собирается терпеть и сдаваться.       Когда в очередной раз кончик сабли касается его пыльных сапог, он оборачивается и с яростью толкает стражника вбок:       — Безродный! Ты не смеешь так обращаться с нами!       Селим останавливается. Лала Мустафа-паша тоже. Он некрасиво щерит зубы, делая страже знак охранять пленников, и семенит к шехзаде.       Поклонившись, он говорит, и его голос похож одновременно и на скрип дверей, и на шуршание листьев:       — Шехзаде, простите мою дерзость, но… когда вы исполните то, что решили? Упаси Всевышний, ведь вы не собираетесь везти их в столицу? Не лучше ли сейчас…       Договорить ему не удается: Селим поворачивается к нему и, хватая за воротник кафтана, шипит прямо в лицо:       — Я не просил твоих советов, паша! Закрой рот, или я велю задушить тебя прямо здесь!       Лала весь сжимается под напором ярости шехзаде и опускает взгляд маленьких суетливых глаз.       Селим отпускает его и продолжает идти вперед. Стража, паша, что теперь идет позади, и пленники — молча следуют за ним.       Селим смотрит на дорогу, залитую солнцем. Она кажется ему бесконечно далекой… Ему снова становится трудно дышать, потому что он чувствует на спине взгляд Баязеда. Взгляд прожигает его насквозь, и эту пытку выносить с каждым шагом все тяжелее. Он не может быть спокоен, когда на него так смотрят — с презрением, бессильной яростью, ненавистью… Ненавистью, смешанной в глубине души со слабым огоньком братской любви.       Селиму дышать все труднее. Дорога под ним, деревья, что растут по бокам, нестерпимо палящее солнце — все раскалывается перед взором. Сейчас он решится! Развернется и отдаст страже приказ задушить брата и племянников. Сейчас он решится! Еще пару шагов, еще несколько вдохов и выдохов — и решится… Он должен это сделать! Должен! На престол взойдет только один! И он не пощадит другого… Или Баязед станет падишахом и убьет его, или он. Баязед убьет, Селим не сомневался. А он… Почему он сомневается? Почему медлит? Ведь они ненавидят друг друга… Ведь в его сердце уже давно нет места ни братским, ни каким-либо еще чувствам. Там нет больше любви и милосердия… Сердце уже давно как тлеющий уголь… Он должен ненавидеть глаза, что так внимательно смотрят за ним, он должен ненавидеть его голос, его шаги, он должен покончить с этим раз и навсегда… Еще шаг… Еще один шаг…       — Селим! Селим, остановись!       Шехзаде замирает. Его сердце снова сковывает лед, но он все же находит в себе силы и оборачивается, хотя избегает смотреть брату прямо в лицо. Селим не может заставить себя перебороть то, что разъедает его душу сильнее, чем ненависть и страх. Боится, что не сможет преодолеть себя, не сможет противостоять омуту глаз напротив. Омуту, который затягивает его все глубже.       — Ты убить нас решил, верно? Меня убей. Но их, — Баязед смотрит на сыновей, а после переводит взгляд на фигуру брата: — оставь. Прошу! Пусть их судьбу повелитель решает!       Селим молчит.       Он снова отворачивается и собирается идти, хотя сам не знает, куда и зачем он идет и ведет их, но слышит за спиной громкий окрик:       — Не смей поворачиваться ко мне спиной! Слышишь? Посмотри мне в глаза! Посмотри! Убей, глядя мне в глаза! Найди в себе смелость хотя бы для этого!       Бледные щеки Селима покрывает лихорадочный румянец. Он чувствует, как ярость волной накатывает на него, и может обрушить ее на любого, кто сейчас попадется на его пути.       Шехзаде резко оборачивается и смотрит. И вновь его сердце обдает жар, а затем — холод. Глаза напротив непокорны. Баязед знает, что должен умереть, но борется из последних сил, и даже теперь, в жалком рваном кафтане, в пыльных сапогах, со взъерошенными волосами, он, вместе с почти поверженными сыновьями, гораздо сильнее, чем Селим. Селим знает это и потому ощущает противную слабость во всем теле. Светло-карий омут тянет его на дно все сильнее, и Селим не может больше сопротивляться ему… Эти глаза, похожие на янтарь, проникают под кожу, и решительный взор плавит его душу. В кровь снова попадает яд… Яд, который давно отравил его сознание…       Селим отвечает, собравшись с духом:       — Как я уже и сказал, я повезу вас в столицу. Тебя и твоих шехзаде не я, а повелитель судить будет. Только он.       Баязед насмешливо смотрит на брата:       — Повелитель не посылал тебя. Кого ты пытаешься обмануть? Он не отправил бы сына в логово врага. Зачем ты лжешь нам?       — Я не лгу.       Селим выдыхает. Повелитель и правда не посылал его к шаху. Но шехзаде и не лгал… Он не в силах больше противостоять… Пусть теперь все закончится. Пусть прекратится наконец эта пытка!       Селим делает стражникам знак, и они отступают. Баязед настороженно переглядывается с сыновьями, а затем снова смотрит на Селима. И не только он: лала Мустафа-паша тоже, и в его глазах явный испуг.       — Идем со мной, Баязед, — произносит Селим, слегка бледнея. — Идем, мне… есть, что сказать.       Он говорит это так непривычно мягко и тихо, что Баязед слегка удивляется. Он еще ни разу в жизни не видел брата таким.       Перед тем как идти, Баязед покосился на сыновей.       Селим, поняв его намек, взглянул на стражу и пашу и добавил:       — Их не тронут.       Баязед кивнул и подошел ближе, нахмурившись. Селим указал головой на заросли вдоль дороги и направился к ним. Баязед пошел следом. Через несколько мгновений за их широкими спинами зашуршали зеленые ветви, и полумрак леса поглотил обоих.       В лесу было прохладно и тихо. Селим остановился у дерева, пройдя от зарослей еще несколько шагов. Он остановился так, чтобы их с Баязедом никто не мог видеть.       Баязед подошел ближе и тоже остановился. Селим стоял к нему спиной, и еще несколько мгновений взгляд Баязеда продолжал прожигать его спину. Наконец, тот обернулся.       — Я не убью тебя… брат. Я хотел… Я думал, что это просто. Ведь у нас достаточно причин ненавидеть друг друга и не жалеть… Но я не смогу, Баязед. Теперь я уверен. Когда я увидел тебя там, у дворца шаха, когда его стража вывела тебя из темницы, я понял, что не смогу.       — Мне не нужны ни твои слова, ни твое лживое сочувствие. И уж тем более мне не нужна твоя жалость, — нахмурился Баязед.       Селим почувствовал, как жар снова закипает в крови. Но сдержанность снова взяла над ним верх.       — Это не сочувствие и не жалость. Это иное… С самого детства я завидовал тебе, брат.       Баязед посмотрел на Селима с недоумением.       — Ты во всем лучше меня. Я завидовал тебе, потому что хотел быть похожим на тебя. Держаться в седле, как ты. Владеть саблей и луком, как ты. Как ты, знать поэзию и философию, Баязед… Но я не мог быть похожим на тебя, я не мог быть тобой, хотя и страстно желал этого. Потому-то я всегда старался очернить тебя в глазах повелителя и матушки. Впрочем, твое бегство в Персию, к нашему злейшему врагу… Ты теперь и сам можешь очернить себя лучше, чем кто-либо еще.       Лицо Баязеда побагровело от злости. Он сжал кулаки и хотел шагнуть вперед, но Селим остался неподвижным. Это на мгновение остудило ярость Баязеда.       — Однако я не виню тебя ни в чем, — продолжил Селим. — Неизвестно, как бы я повел себя, будь я на твоем месте. К тому же у тебя дети… Я понимаю, что ты чувствуешь, потому что у меня тоже есть сын.       Баязед молчал. Странно, но его ярость отступала. Он больше не смотрел на Селима с презрением и ненавистью. Его несколько удивило волнение брата, потому что раньше он никогда не видел его таким. Селим всегда был холоден и тверд. Но не теперь…       — Однако я так больше не могу, Баязед, — произнес Селим, и на щеках его снова вспыхнул лихорадочный румянец. — Я не могу больше делать вид, что рад тому, что происходит. Я не могу больше скрывать то, что испытываю к тебе.       Селим подошел ближе и, превозмогая противную слабость и страх, что продолжал пить ледяной змеей его кровь, схватил Баязеда за руки, крепко сжал их за его спиной и наклонился вперед.       Баязед принялся вырываться, шипя ему в лицо:       — Отпусти сейчас же! Не смей прикасаться ко мне!       Но Селим крепко держал его за руки. Ослабевший от долгого сидения в темнице и от изнурительной жары, Баязед не мог сопротивляться в полную силу.       Селим приблизил к нему лицо так, что их дыхание стало единым на несколько мгновений. У Селима закружилась голова, когда перед его лицом заплясал янтарный омут и крепко сжатые, но все еще полные мягкие губы. Странно… Они так отличались от его, тонковатых, обветренных. У Баязеда, несмотря на жару и зной, губы по-прежнему казались нежными… У Селима перехватило дыхание. Его пронзило обжигающее желание смять их в глубоком, крепком поцелуе. Хотя бы раз коснуться его так, как не мог да и не имел права… Шехзаде крепче сжал руки брата и наклонился еще ниже.       — Баязед, я знаю, ты еще не до конца заковал себя в каменную броню. Я знаю, в глубине души ты любишь меня. И я люблю тебя.       Баязед замер. Короткой заминки хватило, чтобы Селим воспользовался ей и захватил его губы в желанный плен. Баязед напряг оставшиеся силы, пытаясь сбросить с себя руки Селима и мыча что-то неразборчиво-угрожающее, но тот не позволил сделать этого. Селим из последних сил удерживал руки брата, продолжая целовать его то рвано, страстно, неистово, не испытывая ни малейшего смущения от движения губ и языка, то становясь нежнее и трепетнее. Баязед замер, перестав дергаться. Селим продолжал терзать его губы в поцелуе, пока не почувствовал, что в легких заканчивается воздух. Болезненно простонав, шехзаде разорвал поцелуй. Он отстранился от брата и заметил на мгновение его затуманенный взор и дрожащие ресницы…       Селим убрал руки и отступил на несколько шагов назад, тяжело дыша. Глаза обоих шехзаде хаотично перемещались по телам друг друга, кровь в губах пульсировала. Селим все еще чувствовал трепет и влажность губ брата. Баязед с ужасом смотрел на него, и его лицо с каждым мгновением все сильнее искажалось злобой.       — Ты! Ты сошел с ума! — взревел он. — Я убью тебя!       — Убей, — равнодушно отозвался Селим. — Убей, Баязед, но потом, не сейчас.       — Ты сошел с ума, Селим!       — Да, брат! Ты свел меня с ума! Своим ядом ты меня отравил! Ты! Ты!       Селим прижал правую руку к глазам и надрывно выдохнул. На мгновение Баязеду даже стало его жаль… Но в его душе бушевали совершенно разные чувства, и они противоречили друг другу. Злость, ненависть, жалость и… нечто похожее на любовь. Любовь к брату, которую он, казалось, уже давно похоронил в своем сердце, спрятав за железной броней и перестав доверять Селиму. Но его признание так потрясло, что Баязед не сразу смог что-нибудь сказать. Он продолжал молчать, смотря на Селима, и на его губах горели алым остатки поцелуев.       Баязед хорошо изучил характер брата еще в детстве. Во всем он противоречил ему: бесчестный, расчетливый, хитрый… Но теперь Баязед не понимал, как относиться к Селиму. Признание смыло ледяным потоком все то, что казалось верным в отношении его.       А его поцелуи… Ему должно быть противно от осознания того, что произошло, как Селим коснулся его, как перешагнул через все мыслимые и немыслимые табу… Но Баязеду не было противно от поцелуев. Было противно скорее от себя, что он не смог дать отпор, не смог справиться с чем-то, что было неправильным, запретным, странным… И не мог найти в себе сил даже ударить брата. Он не мог… Не мог поднять на него руку. Особенно после случившегося… И от этого становилось еще противнее… Он должен его ненавидеть. Они — враги! Но он не может ненавидеть. Теперь не может. Теперь он жалеет его?..       Селим убрал руку за спину и посмотрел на брата. Баязед по-прежнему был неподвижным, только жевалки на лице перемещались под кожей туда-сюда. Селим смотрел на брата, и омут светло-карих глаз снова утягивал его. И яд продолжал полыхать в крови…       Селим не мог понять причин, по которым его чувства возникли именно так. Неправильно и не к тому… В детстве и юности зависть перекрывала все добрые чувства к брату. Ему казалось уже тогда, что он страшно ненавидит Баязеда.       Но стоило им разъехаться по санджакам, как чувства изменились. А спустя несколько лет разлуки, когда они снова встретились, в душе Селима загорелся опасный огонь, и яд, источаемый взором Баязеда, его поведением, манерами, всем им, проник в его сердце. И сильнее всего огонь полыхал в те моменты, когда Баязед был особенно не похож на Селима. Яд запретной любви отравил его душу, подчинил себе. Селим не хотел подчиняться ему и почти заглушил в себе запретные чувства: вином, женщинами и неоправданной жестокостью при правлении в санджаке.       Сильнее его чувств была только боязнь, что не он, а Баязед займет трон. Страх за жизнь толкал на ложь и клевету. Не только вина Баязеда была в том, что он бежал в персидские земли: шехзаде спасал свою жизнь и жизни своих сыновей от гнева повелителя, вызванного ложью и клеветой. И Селим сыграл в этом не последнюю роль. Но когда он увидел брата, то понял, что никакая сила не сможет заставить убить его… Или допустить его гибели. Пока Баязед был далеко, Селим думал, что казнь не составит ему труда, ведь он давно уже перестал слышать голос совести. Но теперь, когда Баязед рядом, когда он его, с ним… Нет… Теперь он твердо убежден, что не сможет никогда этого сделать. Не сможет причинить боль тому, кто особенно дорог его сердцу.       — Селим… Ты… любишь меня? — выдавил наконец Баязед, все еще не веря услышанному.       — Да, люблю. Я не убью тебя. И… в столицу вы тоже не поедете. Я вас отпускаю, вы отныне свободны. Только прошу, не показывайся мне больше на глаза, Баязед. Никогда. Иначе я не смогу… преодолеть себя, — договорил Селим.       — Ты нас отпускаешь? А что скажешь повелителю, когда он спросит?       — Скажу, что вы сбежали из плена Тахмаспа. Я все устрою так, что он не будет подозревать никого из нас двоих в заговоре. Ты и твои сыновья — вы будете жить свободно и спокойно… Но уже не как шехзаде.       — С чего мне верить тебе? Неужели ты пойдешь против нашего отца? — усмехнулся Баязед.       Когда он увидел обреченный взгляд брата, улыбка спала с его лица.       — Мне можешь не верить. Но моим чувствам — верь.       Селим осмелился снова взглянуть на брата. Глаза напротив уже не смотрели с яростью и ненавистью. Их сменили жалость и… сожаление? Селим терпеть не мог, когда к нему проявляли жалость, но пусть лучше он смотрит так, чем с ненавистью и злобой.       Селим подошел ближе. Против его ожиданий, Баязед не отстранился. Селим положил правую руку на плечо брата.       — Поверь мне. Хотя бы раз, — шепнул он.       Баязед промолчал. Селим обвил руками его стройный стан и глубоко вздохнул. Баязед не обнял его в ответ, но и не отстранился. Он был неподвижен и тверд, как скала.       Его кафтан впитал запах сырости и затхлости темницы, кожа на массивной шее была пыльной и грязной. Он пах потом, выжженной травой, жаром полуденного солнца, но Селиму было плевать. Его запах, запах миндаля и розы, и опрятный кафтан синего цвета с позолоченным кинжалом на поясе так не соответствовали тому, что окружало их, но ему и на это было наплевать.       Вместе с тем Селим чувствовал, как жар постепенно сходит на нет. Кровь уже не кипела, но и сердце не сковывал лед. Селим чувствовал странное умиротворение и легкость. Он знал, что Баязед может уйти и никогда не вернуться… Или вернуться, но лишь за тем, чтобы забрать его жизнь. Но уже все равно. Пусть забирает… Хотя теперь Селиму почему-то казалось, что Баязед не убьет его. И за себя он уже не боялся, и говорить о своей любви — тоже, хотя и знал, что она невзаимна. Баязед… Он любит его, но только как брата… Да и ничто другое просто невозможно. Неправильно. Так не должно быть. И не будет…       Селим вдохнул запах выжженной травы и закрыл глаза. О его чувствах Баязед теперь знает, но никогда, никогда он не узнает о том, сколько раз Селим мысленно переживал этот момент — смазанной, неправильной нежности — в своих мыслях и ночью, и днем. Баязед никогда не узнает об этом, и они не испытают того, что он представлял себе перед тем, как отдаться объятиям тяжелого сна… Как обнаженная спина Селима касается широкой и твердой, влажной от пота, груди Баязеда, как он подается вперед, а Селим назад, ловя его движения и цепляясь длинными гибкими пальцами за узоры на каменных стенах покоев… Как лицо Баязеда мелко дрожит, губы приоткрываются, над ухом раздаются протяжные стоны и лишь одно его имя сдавленным страстным шепотом: «Селим! Селим! Селим!»… Нет, он не узнает, и они никогда не испытают этого. И никогда он не коснется его тела так, чтоб янтарный омут стал темным от страсти и желания. Сейчас Селиму не печально и не страшно. Он с покорностью принимает все то, что предначертано судьбой, и не борется теперь с собой.       Отстранившись, Селим кладет руки на плечи Баязеду и несколько мгновений смотрит ему в глаза. Взгляд напротив уже не такой ретивый. Он удивительно спокоен.       — Я надломлен тобой. И мне нет спасения, — шепчет Селим.       Наклонившись, он целует его нежно, почти невесомо.       Когда Селим отстраняется, Баязед тихо отвечает:       — С этого дня мы оба надломлены… брат.       Селим убирает руки за спину и отходит назад.       — Стража! Паша! — зовет он.       Из-за зарослей показываются люди в черных одеждах, крепко держащие сыновей Баязеда, и лала Мустафа-паша.       — Отпустите их, — приказывает Селим, и стража послушно отходит на несколько шагов назад. Паша смотрит на шехзаде с недоумением и испугом.       Селим переводит взгляд на Баязеда.       Он смотрит на него чуть дольше, чем положено, а затем обращается к племянникам:       — Вы свободны. Идите и больше не попадайтесь мне на пути.       Юные шехзаде смотрят сначала на отца, а потом на дядю. Баязед кивает. Он отходит к ним и, беря самого младшего сына на руки, смотрит на Селима. На несколько мгновений в его глазах появляется замешательство. Кажется, он хочет что-то сказать, но молчит. Селим ждет.       И наконец, Баязед нарушает молчание:       — Прощай. Прощай, Селим.       — Прощай, — отвечает он, едва сдерживая дрожь в голосе.       Баязед быстро шагает вперед и скрывается в густых зарослях. Юные шехзаде идут за ним. Еще некоторое время Селим слышит их шаги, а после они стихают, и их звук занимает оглушающая тишина.       Лала Мустафа-паша, оправившись от изумления, бросается к Селиму, страшно вытаращив глаза:       — О Всевышний! Шехзаде! Что вы сделали?! Шехзаде Баязед опасен! Он убьет вас! Убьет!       Селим словно очнулся от сна, когда услышал слова лалы. Шехзаде посмотрел на него, и его лицо покраснело от ярости.       Схватив лалу за воротник кафтана, Селим зашипел:       — Ты! Ведь это ты предал его, лала! Ты! По твоему совету он бежал в Персию, а после ты рассказал обо всем повелителю и мне! Нечестивец! Тебе ли взывать ко Всевышнему?!       — Я… я хотел уберечь вас, шехзаде, — прохрипел паша, хватая Селима за руки. — И вы… вы сами когда-то предложили стать вашим верным союзником…       — Да! Я, лала! И я же покараю тебя!       Селим молниеносно выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в живот паши. Тот закатил глаза и захрипел в предсмертной агонии.       — Шехзаде… — шепнул он перед тем, как его черная душа покинула тело.       Селим вынул кинжал и протянул его вперед. Один из стражников подбежал к шехзаде и с поклоном забрал кинжал. Селиму не хотелось видеть кровь…       Выдохнув сквозь сжатые зубы, он кивнул стражникам и проговорил:       — Мы возвращаемся в столицу.       Развернувшись, шехзаде направился вперед, к выходу на дорогу. По пути он ни разу не оглянулся назад. Он шел вперед, шел и шел, нещадно подгоняя себя… Дорога впереди казалась бесконечной, но Селим знал, что вечно идти он не будет. Рано или поздно, но он достигнет конца пути. Он шел… Шел… Шел… Над ним висело знойное персидское солнце и нещадно опаляло лицо и сердце.