Рациональность

      — Ты в ночную?       Она стояла, оперевшись на косяк, сонная и лохматая. Сзади нее — тьма квартиры, тут — блеклый, желтый свет ванной.       — Да. Ложись спать.       Она шумно, устало выдохнула, придерживая живот. Молодая, слишком молодая, чтобы эту разницу в возрасте не обсуждали. Ему должно быть с ней скучно, ей с ним — сложно. Дятлов даже не мог сказать, что она умнее своих сверстниц, или мудра не по годам, или еще какой-то бред с претензией на попытку рационализировать их отношения. Так странно делать с чувствами то, что он обычно делал всю свою жизнь. Она смеялась с этого, говорила, чувства — это другое. Их невозможно симулировать в отличии от запуска реактора или попытки описать его работу. Их нельзя потрогать. Увидеть.       Они не рациональны.       В каком-то смысле это оскорбляло его. Ему не нравилась те вещи — простые вещи — которые невозможно объяснить. Пришлось свыкнуться, что всего он не мог понять до конца двух вещей: РБМК и собственные чувства. РБМК — непозноваем. Тут не обидно, тут нет злости, это естественно.       Но чувства…       Они приводят его сюда, в этот момент, когда он смотрит на нее и нихрена не понимает. Невозможно симулировать. Объяснить. Рационализировать. Это просто не должно работать.       Но он тут. И она тут. Которой собственные родители советовали найти помоложе. Да, конечно, Дятлов — уважаемый человек, опытный и ученый, но ведь таким, в конце концов, станет любой другой молодой человек. Только ты не будешь его хоронить в сорок.       Дятлов бы с этим поспорил.       Но такие советы — это логично. Он не мог обижаться на то, что можно объяснить.       Он даже на нее порой злился, то, как легко она все принимала, что не хотела понять. Господи, ты же женщина, ты должна такое понимать! А она не хотела. Ей хватало просто знать, что это есть.       Он ведь даже не мог назвать ее умной! Но и глупой не мог, хоть и в некоторых своих порывах чувств, тех чувств, которые как раз можно было объяснить, она делала абсолютно глупые вещи. Например, боялась его работы. Такая большая станция и реакторы, полные радиации, способные убить по-разному. Медленно и быстро. Мучительно и безболезненно. Тут-то и пересекались две ее черты: мозг и глупость. Одна из немногих, кто понимал, что такое радиация, что от нее защищает и что нельзя близко подходить к людям, зараженных лучевой болезнью, она просто отказывались понимать его речи о безопасности АЭС. Что это наиболее безопасные установки. Атом — безотходная энергия. Как этим можно не восхищаться и как этого можно бояться? Все риски просчитаны, все мероприятия вызубрены. Она не понимала.       Он и не требовал. Может потому, что просто любил. Нерационально и необъяснимо, но любил. Ему нравилось просто смотреть на нее, даже сейчас он думал, что мог бы никуда не идти, а остаться с ней. Смотреть на нее. Думать о новой жизни в ней. Это тоже сложно — и куда опаснее АЭС. Но этого он ей не говорил. Он еще не совсем сошел с ума, чтобы рассказывать беременной женщине, что она может умереть в родах, или родить мертвого ребенка, или…       Это ведь не в их мире.       Вот тут тоже проблема. Еще недавно это было просто статистика. Теперь это трагедия, которая, конечно, их не коснется. Не может коснуться. Она молодая здоровая женщина. С ней определенно ничего не может случиться.       Иногда можно и пренебречь статистикой. Он же не врач.       Она постояла еще вот так, разглядывая его — он видел ее в отражении зеркала, пока зачесывал волосы. Она улыбнулась ему, убрала лезущие в глаза светлые волосы и, развернувшись, ушла. Такая непривычно-неловкая из-за положения, он наблюдал за этим со странной смесью любви и нежности. Дятлов даже не до конца осознавал эти чувства и потому всегда пугался, как в первый.

*

      К черту сраный эксперимент. Не сегодня. Что-то помешало ему поднять энергию, хотя это безопасно, это по регламенту — он сверил несколько раз. И все-таки он не смог.       Все, что он делал с часу ночи до конца смены — дымил, как не в себя. Смотрел на мнемотабло, на панель. И никаких больше приказов.       АЭС — самая безопасная установка.       Что насчет кыштымской аварии?       Статистика. Просто статистика.       Он думал о том, что сегодня они тоже могли стать статистикой. Черт возьми. Перед глазами стояли цифры. Поведение реактора. Это уже второй эксперимент на выбег и снова — неудачный. Было ясно, что нет смысла мучить реактор всем этим дерьмом, проблема глубже, внутри. И ее надо решать, потому что ему было предельно ясно — риск аварии уже есть, осталось дождаться подходящих условий. И он думал о том, что следующий экскременты предоставит им такие условия. Он выругался. Отоспится и переговорит с Фоминым и Брюхановым. Тихо выругался. А толку? Толку-то? Он, что ли, не знает, как у них власть работает? Не знает про Волкова, который уже забегался со своими нововедениями по работе реактора? Сказали же ещё после аварии на Ленинградской — чинить будем, менять. Ничего они не починили. Все он знает, особенно-то сейчас, в такие времена, все на соплях держится…       Может ли взорваться реактор?       Вопрос без страха, со скупым интересом. История такого не знает, хотя той истории сколько лет? Тридцать два года. Младше его. Для истории это не возраст. Плевок в небо.       Ему все-таки кажется, что нет, не может. Такое просто не может быть возможно. Только если с небо бомбу скинут… Америка, ага. То есть не то чтобы это в общем невозможно, он же не дурак, тут все знают — взорваться может все что угодно. Просто реактор сам по себе должен иметь полную систему безопасности, соответствовать всем пунктам ОПБ и ПБЯ. То есть если не иметь прямой цели его взорвать и очень пытаться это сделать, то он не должен взрываться.       Он устал. Он очень устал за эту бесконечную смену. Снова же надо будет потом проводить эксперимент… Еще и с таким перерывом.       Если реактор взорвется — сколько километров территорий будут опасны для жизни? Весь персонал или умрет сейчас, или потом — от рака, лучевой болезни.       Какие глупости, все-таки, этого же быть не может. Почему он думает об этом? Такая идиотская идея. Это просто неудачный эксперимент. Нужно наладить выбег — вот и все. Какой к черту взрыв реактора? Он был уверен, что если скажет это вслух — его обсмеют. Немыслимо.       И все-таки.       — Товарищ Акимов, как думаешь, какие последствия у взрыва реактора? — спросил он у своей сигареты.       Страшно звучит, все-таки. И глупо.       — В смысле?       — Черт тебя дери, ты много значений знаешь у слово «взрыв»?       Акимов медленно моргнул, глядя на него, как на безумного. Взгляд смягчился через секунду — ну да, конечно, решил, что старый дурак переволновался из-за показателей, начал надумывать. Просчитывать возможности.       — Смотря, куда будет дуть ветер. Полагаю, Припять и Чернобыль придется эвакуировать и, в зависимости от течения ветра, часть Беларуси, России или северная часть Украины. Полагаю… часть пожарного состава, почти вся часть рабочего персонала АЭС и, думаю, врачи, если не будут использовать специальную экипировку, умрут в течении двух недель-месяца.       — Это краткосрочно. А долгосрочно?       — Я не знаю. Это бред. Реакторы не взрываются.       — Да. Надеюсь.       — Это просто проблемы с выбегом.       — Да. Наверное.       Он нихрена не знал. Ему надо поспать. И не думать о такой ерунде. Просто выбег.       В восемь утра город уже живет — это успокаивает. Светит солнце, трава зеленеет, снуют туда-сюда люди. Это хорошо. Спокойно. Правильно. Никакой трагедии. Никаких воин. А ректоры не взрываются.       С чего ему вообще такая мысль в голову пришла? Ничего страшного не случилось. Просто надо быть осторожнее. Не делать ошибок. А даже если ошибки будут — все продумали за них, это все решаемо. Есть кнопка АЗ, в конце-то концов.       И все-таки в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году эвакуировали людей из двадцати трех населенных пунктов. Это даже не реактор. То есть — реактор не единственная история.       Плод внутри может принять на себя радиацию вместо матери.       Странная мысль. Просто факт из учебника — какой курс? Наверное, первый. Просто мысль.       Киев? Минск? Можно выбрать город, до куда выбросы дойдут не сразу. И их влияние не будет таким сильным, как на близкой территории. Но все зависит от того, куда будет дуть ветер.       Куда дует ветер?       Тупые вопросы. Нерациональные и тупые вопросы. Он физик-ядерщик, он проработал уже сто лет, он все видел и все знает, глупо боятся того, чего даже не существует. Может на них завтра бомбу сбросят? И никакой Минск тебе не поможет. Все работает исправно, это просто мелкие неполадки, от них ничего не взрывается. Главное — не делать на заказ ядерные бомбы.       Его злят эти сраные атомные бомбы. Мало им оружия.       Она обычно еще спит в восемь утра — иногда ее мучает бессонница, говорит, что ребенок иногда бьет ее по почкам и она просыпается. Она спит, и он заходит бесшумно — тихо закрывает дверь, скидывает обувь, отставляет портфель и смотрит на него напряженным взглядом долгую минуту.       Какое счастье, что сегодня он вернулся домой. Господи, какое счастье.       В прихожую проникает мягкий, ленивый солнечный свет, и он осматривает комнату, будто видит впервые. Тихо проходит вперед — надо перекусить, он за смену кроме сигарет и крошки во рту не держал. И снова ужасно хочется курить…       — Ты чего не в кровати?       Она сидит на кухне, на ней ее белая ночнушка до середины голени. Она сама их шьет — не нравятся ей те, что продаются. Эта белая и свободная, с пышными рукавами, подол — в кружевах. Она любит ощущать себя принцессой и от того еще более странно, что она тут, и она выбрала его. Она ведь сама называла его козлом заносчивым — ласково и нежно, он не обижался, ведь это правда. Забавная такая, явно не спавшая ночь, причина, конечно, в ребенке — Дятлов даже готов умилиться. Это странное осознание, что он уже живет, двигается, моргает, накрывает его лавиной будто бы изнутри, и по всему телу прокатывает жар трепета волнения.       Но она говорит:       — Кошмар снился.       Обычно он просто кивает. Говорит, что это глупости. Говорит, какое успокоительное выпить.       Но почему-то он спрашивает:       — Какой?       Ему ведь тоже своего рода снился кошмар.       Она прикрывает глаза, оперевшись щекой о кулак. Поблескивает кольцо — обычное обручальное кольцо, может, даже слишком скромное.       — Ты будешь смеяться. Или ругаться. Не знаю, еще не решила.       — Я был бы рад посмеяться, — он ставит чайник. Он голоден, но от мыслей о еде его тошнит. Значит — чай. И сигаретка. Может две.       — Мне снился взрыв. Снилось, что у вас взорвался реактор. И взрыв в моем сне был такой громкий, что, даже просыпаясь от испуга, я все еще слышала его. Вскочила, минут двадцать смотрела в окно, пыталась что-то увидеть, но ничего не было. Но мне так долго казалось, что этот звук был реален, что в самом деле что-то взорвалось. Я даже звонила вам. Но просто спросила, все ли хорошо. Странно, да? — она вздохнула, снова посмотрела в окно. Он не отвечал.       Испугался. Боги, да он испугался этого совпадения до усрачки. То, что он о таком задумался — нормально. Издержки профессии. К тому же он знал о некоторых недостатках реактора. Но этот сон. Ее сон.       — Ты не смеешься и не злишься. От этого еще страшнее, — вздохнула она.       Дятлов посмотрел на нее. И по ее лицу он вообще не понял, что она чувствует и что думает. Этот сон — это просто работа ее воображения. Ее всегда пугала его работа, она просто не понимает, как это работает. Накрутила сама себя.       Ну да, разумеется — взрыв реактора возможен только во сне напуганной женщины.       — Потому что это глупость. Реакторы не взрываются.       Она смотрит на него лукаво, с мягкой усмешкой, и устало прикрывает глаза. Он просто не мог сказать ничего другого. Признаться ей, что он тоже думал о таком? Что он боится этого? Потому что он ничего, нахрен, не знает.       Да, он — заносчивый козел. И он — ее стена, ее покой и опора. Она знает, что он во всем разбирается и все понимает, он ничего не боится, потому что знает, что просто нечего бояться. И признаться ей, что он ничего не знает, что он боится? Черт возьми, он не мог.       — Надеюсь. Каковы последствия такого взрыва?       — Примерно как атомные бомбы. Много атомных бомб.       — Весь город накроет радиация, так? Он станет непригодным для жизни?       — Да.       — А люди?       — Не знаю.       — Ты все знаешь.       — Нет, я не знаю о вещах, которые невозможны. Я не фантаст. Я ученый.       — Вот как.       Он ведь даже не врет. Почти не врет. В истории такого не было, а если случится… Люди умрут. По крайней мере из тех, кого сильно облучит. Кого меньше — сразит рак через лет пять-десять. Но большинству населения повезет, и они просто останутся без дома.       — А персонал АЭС? Что будет с ним?       — Я не знаю, — зашипел он, выливая кипяток в чашку. Опомнился, что забыл заварку. Кипяток за шиворот его бы взбодрил.       — Если бы ты там был, то…       — Да где бы я был, черт тебя дери?! Во время несуществующего взрыва?!       Он посмотрел ей в глаза своими, дикими и злыми. Она смотрела спокойно, и он осекся. Да, она все поняла. Он боится. Эта злость — реакция на страх. Не на глупые вопросы.       Он выругался, вернулся к чаю и, глядя, как вода темнела, зашипел:       — Я бы сдох, дорогая, я бы сдох, как и любой другой персонал. В зависимости от степени радиации. Если бы был рядом — в течении нескольких недель от лучевой болезни. Хватанул меньше — от рака через лет пять. Вот и все. Зачем мне об этом думать? Я и так скоро сдохну.       — Тебе пятьдесят пять и если ты не собрался умирать от рака через пять лет, то, надеюсь, до восьмидесяти доживешь. Не хотелось бы, чтобы ребенок хоронил тебя в пять лет.       — Куда лучше звучит, если он сделает это в двадцать пять! Самое удачное время для похорон.       — Я устала. Пойду спать.       Он должен радоваться. Никаких глупых вопросов. Никаких больше глупых вопросов. Но облегчения он не испытал, потому что знал: она знает. Теперь она знает, что он чего-то боится, что он чего-то не понимает, что он не всесильный. Дамочкам в ее возрасте должно казаться, что умный мужик-ученый в пятьдесят что-то из себя представляет. Все понимает и знает.       Но сегодня Дятлов понял: он не знает нихрена.              Этого не знала история, откуда знать ему?       Он выпил чай, налил себе рюмку водки и закусил ее сигаретой. После — душ. Быстрый и холодный, чтобы сбросить переживания дня, но они все еще в нем.       Его прошлое, настоящее и будущее.       Постель читая, приятно пахнет. Он мягко подобрался вперед и прильнул к ее телу — она ответила тихим вздохом. Волосы пахли чем-то сладким — шампуни у нее заграничные, отец привозит. Дятлов сначала хмурился и фыркал на неясные яркие баночки, считал, кажется, это нападением на целостность СССР, но после привык. И пахнет приятно. Они скользят по ее шее, рукам, он пропускает их через пальцы.       Он потянулся вперед, коснулся губами ее плеча сквозь ткань сорочки. Рядом с ней он слабел — чувствуя ее запах, тепло ее тела, нежность кожи. Все раздражение, все мысли и, казалось, даже он сам, растворялись. Оставалось только желание и нежность к ней. К ее силуэту, волосам, ее запаху. Слушать ее дыхание и засыпать под него. Ему казалось, что без нее рядом ему стало засыпаться куда хуже. Или это просто старость.       И его слабость перед ней — тоже только старость.       Он ткнулся носом в ее макушку, закрыл глаза, но понял — не заснет. Через десять минут он услышал, как она тихо засопела. Руки сомкнулись на упругом животе.       Что будет после взрыва?       Дорогая, боюсь сказать, но, возможно, наш ребенок умрет. И я умру. А прежде чем умру должен буду перенести вторую смерть своего ребенка.       Вот что будет после взрыва.       Конец, которого я не ждал и, как думал, не заслужил.       А ты — не заслужила меня. Ты просто не могла так нагрешить за свой возраст, чтобы в наказание рядом был я.       Отец ребенка, который в любом случае погибнет.       Через пять лет от рака.       Через двадцать пять от старости.       Он долго не мог заснуть. Думал. Пытался что-то понять, осознать свой страх. Откуда он? Взрыв, при отсутствии халатность персонала, невозможен. Только если сесть на панель жопой — может быть.       И еще он возможен при еще одном условии.       Если он неправильно спроектирован.       Но разе такое возможно? Кому в голову придет создавать реактор с такими грубыми ошибками? Бессмыслица, это же априори рано или поздно приведет к взрыву. Бред, какой бред…       Минск, кажется, далеко. Еще Москва… Москва еще дальше. Но все зависит только от ветра. Количество радиации — тоже.       Куда дует ветер?..

*

      — Ты плохо спал.       Он сонно моргнул и повернулся. Дымился чай, лежали бутерброды — пара симпатичных и еще два выглядели так, будто молили о пощаде. Волосы у нее собраны, она переоделась в домашнее платье. В декольте, на полной груди, поблескивает кулончик — подарок отца. Я вообще покупал ей украшения? Кроме обручального кольца. Господи…       — Да?       — Да.       Ему снился его сын.       — Ворочался, мычал… Потом успокоился.       Он кивнул и захлопнул дверь в ванную. Три часа дня. Ничего нигде не взорвалось. С чего он вообще это взял? Не было ни одного здравого аргумента за взрыв. То есть — ему даже нечего говорить, у него нет ни одного аргумента. Что он скажет начальству? Моей жене приснился дурной сон, переделайте реактор? Мощность иногда падает — это нормально. Случаются локальные аварии. Это нормально. Тысяча девятьсот восемьдесят второй год — тоже нормально. Даже это — просто инцидент.       Он нахмурился. Дятлов никогда не верил и не имел предчувствий. Он никогда не сомневался в своей работе или безопасности АЭС. Не фантазировал о взрывах или смерти от рака. И от того такие мысли еще более странные. Неразумные.       Она не задавала ему вопросов. Видела, что он о чем-то думал, что-то решал, с чем-то боролся, но не спрашивала. Просто привыкла, что он всегда в работе. Постоянно задерживается на работе, приходит позже нужного, уходит — раньше. Порой может сутки работать. Она привыкла и знала, и не претендовала ни на что. Боялась, что ей его будет мало — но этого так и не случилось. Скорее она шутила, что боится его пенсии: тогда его будет слишком много и они оба сойдут с ума. Дятлов улыбался. Ему нравилось, что она никогда не просила больше, ей хватало, она знала, кого выбирала. А после беременности… если бреши и были, то теперь и их не осталось. Ребенок стал для нее миром, стал смыслом.       Он любил ее. Боги, он в самом деле любил ее.       Цвет ее волос и их запах, мягкость кожи, эти глупые сорочки, которые он вообще по какой-то глупости замечал. Нравилось, как она смотрела и улыбалась, ему нравилось чувствовать себя слабым рядом с ней — это было тяжело признать, но он был таков. Ему нравилось, когда она обнимала его, и все его тело в ответ слабело, становилось слишком мягким. Ему нравился ее смех. Ему нравилось, как её губы касались его щеки.       И какое это все хрупкое. И она, и их ребенок — как легко это может раствориться, только если…       Кошмары стали донимать его. Ночью — во сне, днем — страшными картинами бурного воображения. Он знал людей, работающих на АЭС и относящихся ко всей станции, как к большой бомбе, которая рано или поздно бомбанет. Людей, которые боялись своей работы. Ему было смешно — и до сих пор. Никакие психика не выдержит. Никакие нервы.       Он это чувствовал на себе, и понимал, что измывается над собой. Приходить на работу и думать: куда идти, если будет взрыв? Что делать? Ничем ведь не поможешь, значит сначала доложить начальству, а дальше… дальше только ликвидация. Сколько бэр я получу? Достаточно, чтобы в больнице ко мне не подпускали мою беременную жену.       Может, я даже не проживу двух недель.       Ему не нравилось об этом думать.       Он не хотел геройствовать.       Но на самом деле проблема не в этом.       Просто безумие смотреть на тепловые тракты и думать, как они поднимутся во время взрыва, затем в реактор попадёт воздух и — второй взрыв. Он усмехнулся.       Если не взрыв меня убьет, то я сам себя убью.       Иногда приходится делать выбор, которого хочется избежать.

*

      — Ого, ты сегодня без опозданий? Ужин не готов, кстати, я ведь рассчитывала на другое время, — она стояла в проходе, такая забавная и неловкая с этим большим животом, уперев руки в бока.       — Ничего страшного. Иди сюда.       Она всегда отзывалась на такие просьбы, как ласковая кошка. Прищурилась, улыбнулась и прильнула ближе, обхватив его шею руками. Духами она пользовалась даже дома — не наносила только когда токсикоз был, и ему нравилось, как смешивался цветочный аромат с теплотой ее кожи. Сейчас ее аромат окутал его шлейфом, он спокойно посмотрел в ее глаза — смотрящие на него, как ребенок на конфету.       Иногда нам приходится делать выбор.              Иногда мы платим за него ощущением, что предали весь мир.       И в первую очередь — себя.       Но Дятлову уже слишком много лет, он знает, чем пахнет преданность миру, преданность себе.       Болью, разочарованием и еще раз болью.       Она потянулась к нему за поцелуем, но он резко спросил:       — Москва или Минск?       Она моргнула. Встала на всю стопу — став чуть ниже — приподняла брови. Спокойно сказала:       — Минск. Москва слишком большая, не люблю большие города. Там все куда-то спешат, все куда-то опаздывают, и мне самой кажется, будто я что-то не успеваю. А я все успеваю.       Он кивнул. Москва — безопаснее. Но не может же он совсем лишить ей выбора, в самом деле.       — А что? В смысле… ты хочешь переехать? Переводят на другую АЭС?       Ее пальцы скользили по волосам, ласкали и гладили, всегда нежные с ним. Он обожал ее.       — Реактор может взорваться. Я не тупой.       Она немного помолчала.       — Я знаю, милый. Конечно может. С чего бы он не мог? Я не знаю, почему бы он мог это сделать, но он определенно точно может взорваться.       Голос у нее спокойный, а взгляд становится беспокойный. В коридоре мрачно, но он видит, как меняется и бледнеет ее лицо. Она все чудесно поняла, просто не хочет говорить вслух. Не хочет спрашивать. Не любит додумывать. Если сказано — значит сказано. А если нет — значит нет. Она знает своего мужа. Он не говорит попусту.       — Я хочу преподавать. Так я решил.       Она смотрела на него долгие тридцать секунд. Зашипела сковорода. Она плавно выскользнула из его рук и бесшумно ушла на кухню. Загремела посуда. Дятлов принялся за обувь. Скинул ее, поставил в угол, стянул пиджак и вымыл руки, умыл лицо. Поглядел на себя. Представил в роли преподавателя. Криво усмехнулся.       Пусть я предам себя, но не предам ее.       — Ты всегда был практиком. Обожаешь свою работу, — сказала она, поставив напротив него тарелку. Опустилась тихо рядом, теребя в руках полотенце, позабыв о своей порции. Аппетит у нее внезапно пропал.       — Я просто больше не пригоден для работы на станции, — он даже не врал. Он боится. Так нельзя. Это просто глупости. Безумие. Он непригоден потому что боится. Рано или поздно он подведет: и себя, и других.       — Ты еще молод. У тебя чудесный ум.       — Не делай из себя дуру, — попросил он. Как будто Дятлов не понимал, что она делает. Самообман. Будто бы если сейчас он кивнет и скажет: точно, все хорошо, никуда не едем, то все уж точно нормализуется и ее мир не покачнется. Он в любом случае начнет шататься. Вопрос в масштабе: это будет небольшое землетрясение, о котором она забудет через день, или цунами, о котором она не забудет никогда.       — Тогда скажи прямо, — холодно бросила она.       Ну да. Тут она права.       Он кивнул.       — Я думаю, в реакторе допущены ошибки, он устроен не безопасно, у меня нет никаких доказательств кроме домыслов, но, честно, пусть я сдохну в восемьдесят дураком, который надумал глупостей, чем через год, зато с знанием, какой я умный. Мой гонор не почитает ребенку сказку на ночь.       Она молчала, глядя, как он начал есть. Будто бы не сказал то, что сказал. Будто бы он только что не озвучил, что ЧАЭС — не безопасна.       — Это не домыслы. У тебя огромный опыт, много вещей ты понимаешь и осознаешь бессознательно. То есть — ты сам еще не смог понять то, сколько твой мозг заметил деталей и обработал. Ты уже знаешь правду. Просто не можешь это объяснить.       Звучало бредово.       Звучало здраво.       Он проигравший победитель. Вот кто он.       Дятлов кивнул.       — Жаль, что домыслы за аргумент не идут.       — Разве ты не рассказывал, что у вас там были какие-то споры по поводу реакторов? Что там что-то нужно поменять… Кто предлагал какие-то изменения.       — Кажется. Собирались уменьшить паровой эффект реактивности. Сказали, что сделают. Это с момента той первой аварии, на Ленинградской, а потом и на первом блоке нашей. Там и выяснили про огрехи. И ничего не поменяли с тех пор.       — Может это тоже повлияло на твою оценку происходящего. Что там что-то не так.       — Дорогая, но только разрыв канала — это не то же самое, что взрыв реактора. Да, страшная авария, да, получили дозу, но это вполне решаемая и ясная ситуация. На ЧАЭС аварий не больше, чем на любой другой АЭС. А взрыв реактора… это надо иметь очень грубое допущение при его проектировании. Этого не могли допустить.       Она немного помолчала. Он звучал здраво, говорил верные вещи и всем этим диалогом можно прийти к простому выводу: он просто устал, проблемы есть, но они не могут вести к катастрофе, так что нечего и дергаться. Ведь он прав: у него нет ни одного довода для такой катастрофы. А говорить о таком, ни на чем не основываясь… Это надо быть или дураком, или параноиком. В любом случае его не послушают.       — Ты уверен? Разве ты сам не говорил, как работает власть?       Он усмехнулся. Точно.       Даже будь у него доводы — его бы не послушали.       Может быть, он предаст всех. Но не ее.       — Значит, в Минск. Завтра поговорю с начальством.       Она поджала губы, глядя на него с истинным страданием, которое его раздражило. Он не мученик, его не надо жалеть.       — Тебе ведь так нравилось работать… Ты шел на повышение.       — Шел да не дошел, — огрызнулся он и полез за сигаретами. Растерянно посмотрел на нее и спрятал обратно. Он при ней не курит. Пассивное курение — тоже курение. — В Минск, дорогая.       Она немного помолчала, подумала. Дятлову нестерпимо хотелось курить, но он не мог просто встать и уйти на балкон. Диалог не был окончен, оставит ее тут одну — она начнет нервничать. Кому это надо? Он все-таки любил ее и заботился о ней, как мог.       Она только сказала:       — Хорошо, что мои родители в Киеве.       Он промолчал, и его молчание было тяжелым. Она все поняла, тихо спросила:       — Разве это не далеко?..       Он достал сигарету и плавно встал из-за стола:       — Я не знаю, куда будет дуть ветер.       Она опустила взгляд.

*

      Дятлов был уверен, что сойдет с ума. Там он был уверен, что прав, но, едва устроившись в Минске, он остро осознал: он выдумал бред. Им владел иррациональный страх, который ничем невозможно было подкрепить! Он сбежал, сбежал, как трус, ни аргументов, ни доводов, одни вшивые чувства — бессмысленные и бесполезные, лживые чувства.       К его стыду, он даже поругался с ней по этому поводу. И это был один из немногих разов, когда после он вернулся, тихо сел рядом, смотрелся на пол и, как нашкодивший щенок, сказал:             — Прости меня.       Какое право он имел на нее злиться и ругаться? Это он сказал про взрыв, он говорил про свои страхи и он принял решение переехать. Черт возьми, он даже не дал ей выбора не уезжать! Она просто последовала за ним. Из Киева в Припять, из Припяти в Минск. И вот он, кричит на нее за то, какое это было глупое решение, что он не на своем месте, что годы практики просто бездарно просраны.       Она поглядела на него.       — Все нормально. Я знаю, что тебе тяжело. Тяжело без АЭС, без пульта управления, без обхода блоков. Тяжесть не быть частью чего-то такого грандиозного.       Она погладила его по волосам, как щенка, и он подался вперед, к ее руке, и, перехватив за запястье, расцеловал в благодарности за понимание и поддержку. Такая молодая и такая мудрая. Он обожал ее. И не имел никакого права злиться, тем более за решения, которые он принял сам же.       Дочь родилась в конце зимы. Чудесная и здоровая, такая славная. Он так ей обрадовался. Позабыл обо всем. О всем том, что оставил за спиной, что разрушил и о чем жалел, о чем болело его сердце, с чем порой он даже не мог справиться. Тогда, когда он увидел в окне кулек и громкий женский крик «девочка!», он стоял, оглушенный счастьем, и широко улыбался. В глазах блестели отблеск зимнего солнца и слезы.       Это облегчило его ношу. Пусть он был дураком и трусом, который поддался на свой глупый страх, но у него была жена и была дочь, которых он обожал. Он терял свой смысл жизни, но находил новый, и учился быть благодарным.       Может быть он просто уже старый дурак, непригодный к работе на таком предприятии. Он стал сентиментальным и эмоциональным, стал трусливым — каким и были все старики. Ему осталось только смириться с этой потерей, несмотря на то, по какой глупости она была совершена.

*

      — Товарищ Дятлов, суббота… — она сонно прищурилась, разглядывая, как он одевался, в лучах солнца. Рядом кряхтела дочь, довольная и сытая, прижимаясь к теплой груди матери. У нее были темные волосы, как у ее отца, немного вились. Она такая хорошенькая у них вышла, и мечтать о большем было нельзя.       — Надо закончить работу, — кратко, в своей привычной манере, отозвался он. После склонился, с нежностью поцеловал жену и дочь, и мягко добавил: — После обеда буду.       — Гляди мне, — она, с искрящимся взглядом, протянула руку и, ухватив его за галстук, потянула на себя. Дятлов, удержав равновесие, склонился и коснулся ее губ. Она издала такой долгий, сладкий вздох, что он и вовсе перехотел куда-то идти, но… Она недовольно вздохнула, когда он выпрямился, а после улыбнулась, откинув голову на подушку — волосы скользнули по плечам и спине водопадом. — Будем ждать тебя.       Он улыбнулся, кивнул и вышел. Вид университета по сей день вызывал у него тяжесть в груди: на это он променял дело своей жизни, блок, ЧАЭС… Он вздохнул, поправил галстук и нехотя зашел. На кафедру вошел тихо, чтобы не разбудить Хомюк — она хорошая ученая, грамотная, а главное любит работать. Он не понимал, почему она не хочет заняться практикой, почему остается на этом месте, а она в ответ спросила, почему же он ушел с ЧАЭС. На этом допросы кончились… И все-таки он смотрел на нее и даже немного злился: такой талант!       Не разбудить не вышло, конечно. Он открыл окно и датчики завизжали. Хомюк подскочила, а он захлопнул створку. Нервным движением Хомюк надела очки, посмотрела на него и на окно.       Дятлов переглянулся с ней и повисло тяжелое молчание.       — Может, военный, — зачем-то сказал он, хотя ответ знал. И этот ответ повис тяжестью на его сердце — Дятлов плавно опустился на стул.              Хомюк вскочила, забрала образцы и, цокая каблуками, ушла. Он слышал шорох. Смотрел на пол. Часть его все поняла, паззл сложился, но другая часть бешено металась и орала на одной ноте. Разве возможно? Причины были? Только домыслы. Он медленно встал и, шатающейся походкой, подошел к телефону. Набрал сначала ЧАЭС — холодными пальцами. В ответ тишина. Долгая и тягучая.       Он сбросил, набрал другой номер и сказал:       — Не ходи сегодня гулять с дочерью на улицу. И одна не ходи. Приду — объясню.       Она помолчала в своей привычно манере и тихо ответила:       — Хорошо.       Он сбросил. Обернулся на цокот каблуков, снова присел.       — Не военный.       — Это ЧАЭС. Я набрал. Никто не поднимает.       Они посмотрели друг на друга, и он грустно усмехнулся. Может быть, он был прав, но это чувство правоты ему ничего не дало. Видел Бог, он хотел умереть дураком и трусом, который испугался того, чего нет, чем умником, который наблюдал такую трагедию.       Мог ли он что-то изменить? Нет.       И он это знал. Он сделал все, что мог, спас тех, кого мог. Большего сделать было нельзя.       Он это знал.       И это ни на каплю не облегчало тяжести в его груди, пока он сидел, и думал о людях, которых знал, с которыми работал, которых уважал и которые уважали его. Которые смеялись на его «РБМК — непознаваем», говорили, мол, «странно, мы думали, вы знаете все».       Так и вышло. Он знал все.       Он знал, нахрен, все.       Черт возьми.       На секунду ему захотелось быть там, приложить все усилия, пожертвовать собой, и он знал, что он и был бы там — если бы не дочь.       Взгляд у Хомюк был бегающий. Она вдруг схватила сумку, кофту и ушла. Он остался один.       Через пару дней ветер разнесет радиацию и в Минске можно будет спокойно гулять.       Сегодня он знал, куда дует ветер.       Киев не заденет — большую его часть, лишь некоторые деревни. Вся зона Припяти и Чернобыля. Гомель. Скорее всего, часть Брянской.       Он кивнул и встал, уходя. Застыл у телефонной будки, поглядел на нее и зашел. Набрал несколько номеров — кого вспомнил. Никто не поднимал. Он кивнул. Повесил трубку и вышел на улицу. Такой теплый, солнечный день. Разве трагедия может случиться в такой день?       Хотелось туда, на ЧАЭС. Хотелось предлагать и решать. Но и без него умных людей там хватало, и он знал прекрасно — без него разберутся.       Часть рабочего состава.       Пожарные.       Врачи.       Он вернулся домой. Окна были закрыты — он кивнул. Она у него молодец. Умная девочка, просто не так, как все привыкла видеть умных людей.       Она вышла к коридору с дочерью на руках, смотрела на него немного искося. Он скинул с себя пиджак, зашел в ванную и вымыл руки и лицо — сначала холодной водой, потом теплой. Радиация на улице не высокого уровня, но… Покачав головой, выйдя, он сказал:       — Погоди, сначала переоденусь.       У нее на руках их дочь — ей три месяца.       Просто иногда лучше довериться чувствами, а не рассудку.       Она все-таки не выдержала. Спросила, когда он стягивал с себя одежду:       — Что-то случилось? С АЭС? На улице опасно?       — Нет, не слишком, просто младенцу лучше быть дома, через пару дней ситуация нормализуется. Я думаю…       Он выдохнул, застегнув чистую рубашку.       — Думаю, что-то случилось на ЧАЭС. Скорее всего взрыв. Не знаю, реактор или нет, но опасность велика, если даже до Минска дошло. Пока никто ничего не знает, и еще долго об этом не скажут… Мой номер знает Хомюк, думаю, она доложит. Она умная женщина, боевая.       — А ты?.. — спросила она и ее голос дрогнул.       Раздался детский плач — Дятлов развернулся, глядя, как она засуетилась, начиная утешать и успокаивать ее. Укачивала, нежно гладила по волосам, и вскоре их дочь успокоилась. Будто бы ничего у нее не болело и ничего она не хотела — решила просто поволноваться за компанию с взрослыми. Дочь у него такая же, что и его жена — чувствующая. Страшное качество — теперь Дятлов знал.       Успокоив ее, она подняла на него тревожный взгляд. Она так хорошо его знала. И поэтому боялась.       Он усмехнулся.       — Я и так умру трусом, а если поеду туда… — Дятлов покачал головой. — Трусом и глупцом. Я бежал от мысли умереть от аварии или рака, и теперь… Нет, там и без меня много живых умов, я уверен, они справятся. В нашей стране все просто, и ты это знаешь.       — Да, — тихо отозвалась она. Лицо у нее было бледное, взгляд растерян. Как обыватель, она просто не понимала ни масштаба, ни проблем. Какая-то там авария, какая-то там опасность — угрозы не видно, значит, ее нет. Тем лучше. Ей надо отдыхать и следить за дочерью, она и без того достаточно наволновалась за всю ее жизнь. К чему сейчас?       А Дятлов… Не герой. Как бы не хотелось обозначить свою фигуру на фоне других, в этот день он остро осознал — он такая же масса, как и все. Не он — так кто-то другой. Так и случилось.              Вот и все.       — Спасибо за благоразумность. Я боялась, что ты…       — Я тебе не рассказывал? Как умер мой сын?       От этих слов она дернулась и ближе прижала свою дочь к груди, будто на миг увидела опасность, будто хотела ее защитить. Глупость. Мать всегда защищает своего ребенка.       — Нет…       — Я думаю, из-за меня. На самом деле точно из-за меня.       Она стояла, не двигаясь, и, казалось, даже не дышала. Смотрела на него, поджав губы. Это страшные слова. Очень страшные слова. Боязливо глядя на него, она огляделась и тихо присела на край кресла.       — Я работал с подводными лодками. Снабжали их ядерными реакторами. Потом случилась авария, я схватил приличную дозу — в сто бэр. Мой организм, взрослого мужчины, справился. Нечего было бояться, я ничем не болел. Но я пришел домой. Принес это в дом. К своему девятилетнему сыну.       Она молчала, смотря на пол. Укачивала нервно дочь, глядя в ее глаза — та смотрел в ответ, с живым интересом. Такая хорошенькая у них, такая славная — они обожали ее. От мысли, что ее могло не быть, ее сердце страшно сжималось, выворчивало ее всю наизнанку. Она смысл ее жизни, то, ради чего она живет.       — Как твоя жена это пережила? И как ты это пережил?       Он горько усмехнулся:       — А ты видишь, что мы пережили?       Она моргнула. Да, точно… В итоге развелись, брак не выдержал этого испытания. Смогла ли его бывшая жена простить его? Закусив губу, опустив взгляд, ей подумалось: а она сама бы смогла? Если бы… Если бы ее муж, который просто пришел с работы, убил бы этим их дочь.       И она спросила то, чего бы Дятлов не хотел слышать:       — Ты не догадывался, что навредишь этим сыну?       Снова — смешок. Взгляд у Дятлова всегда изучающий, тяжелый, иногда сложно понять, что он чувствует — как сейчас. Этот вопрос… Как будто он об этом не думал. Не отматывал мысленно время, не думал: что я мог сделать по-другому?       — Все было проще: я не догадывался, какая доза на мне осталась после лечения. Меня немного тошнило, не более, и я устал. Конечно я прошел лечение. Но я… Я не подумал об этом. Это моя ошибка, и я поплатился за нее. Я убил своего сына.       Взгляд у него был неясный, печальный и тяжелый, плечи опущены, Дятлов смотрел на пол. Это знание, это прошлое — сидело в нем удушающей веревкой, сдавливало грудь и горло. Это была очень грубая ошибка.       — Ты не можешь знать, что два этих события связаны.       — Не могу, — согласился он. — Но думаю, что связаны.       — Но ты же не пришел домой сразу! Наверняка, сначала больница, куда не пускали посетителей, и только потом дом. Даже если и осталась на тебе радиация, разве она могла привести к смерти ребенка?       — Не знаю. И могла, и не могла. Есть факты.       — Но ты не можешь слепить их вместе, — зашипела она. И не понимала до конца: то ли ее муж смаковал идею, что он погубил ребенка и теперь носил это страдание, как крест, не то просто не осознавал, насколько страшные это слова. — Это… риск есть, но ты уж точно не виноват! Ты не знал. Не мог знать. И никто не знает, связано ли это! Только Бог.       — Опять ты со своим Богом, — он скупо улыбнулся, глянула на ее грудь — нервно вздымающаяся, на ней блестел крестик. Она носила его свободно только дома, при муже, и никогда при других. Религия — признак глупости. Так считал и он. Пока не встретил ее. Он быстро понял мотивы ее веры, понял, что она просто таким образом защищала себя и близких. Все это план божий, все запланировало, страдание — вынуждено, оно во благо, и прочее, прочее… Но глупой она не была. Только если моментами, когда вместо желания понять ситуация, она решала, что все это воля Божья или еще что-то такое. Карма, например — которая не уживалась с христианством, да только своего Бога она никогда не называла по имени. Иисус ли там, Аллах, может быть, Будда — она не называла. Кажется, ее Бог не носил имени, а вера принимала тот вид, который ей был удобен.       — Да лучше уж про Бога говорить, чем заявлять, что ты убил своего сына! Ты не можешь знать, у тебя нет доказательств, а ты, человек дела, должен уж точно знать: такое нужно доказать чем-то большим, чем глупым чувством вины. Додумался, блин, о таком мне говорить! Что у тебя в голове? ЧАЭС взорвалась, на улице небезопасно, а ты пришел и подумал: надо сказать своей жене с трехмесячным ребенком на руках, что я сына радиацией убил. Лучше и не придумаешь!       Он растерянно моргнул. Кажется, это первый раз, когда она ругалась, когда злилась и повышала голос, а еще выглядела, словно загнанный в угол зверь, будто она в самом деле пыталась защитить и себя, и ребенка от невидимой опасности.       Больше, до самого вечера, они не говорили. Ей хотелось на улицу, ей нужен был воздух и, видел Бог, она не могла смотреть на своего мужа, но деваться было некуда, и все время оно сновала между детской и кухней, пока Дятлов обрывал телефон. Нервный, сам не свой, он звонил кому мог, чтобы узнать детали, и все его посылали ясно куда. В конце концов, вышло дозвониться до коллеги с третьего блока — опасения подтвердились. А причины-то какие? Причины никто не знает.       Ему еще больше хотелось сорваться и пойти пешком, но взгляд цеплялся за фигуру, мелькнувшую в проеме, и мыслями он возвращался назад, к ним. Злился на себя ужасно. Сейчас ему казалось, что лучше было бы умереть там, чем быть тут, с чувством вины и бесконечным непониманием. Но это — только эмоция. Стоила бы эта смерть хоть чего-то, и было ли бы что-то в конце, кроме слез его жены? Он усмехнулся: как будто она не знает, что похоронит его скоро независимо от обстоятельств.              Ей же… Ей было странно. Она знала, что это будет тяжелый период. Она никогда не наблюдала своего мужа за работой, но знала ясно — он фанатик своего дела. Сколько много он работал, порой по тридцать часов, порой семь дней в неделю. Он всегда узнавал все первым, выучивал, казалось, мог собрать реактор с закрытыми глазами — как военные свои автоматы. Уверенный, спокойный и влюбленный в свое дело, с всегда ясным разумом, строгий и знающий. Его уважали и восхищались, хотели равняться на него, он был выдающимся инженером.       И вдруг, из-за порыва неясных чувств, для которых они и объяснений не нашли, они оказались тут, а Дятлов просто оказался оторванным от того, чем жил. Она ведь знала: на работе он никогда не сидел на месте. Всегда ходил, проверял, следил, ему важно было действие, динамика — следить за ним было почти завораживающе. Он был строг, иногда излишне, порой ругался на подчиненных — это все наследие прошлого места работы, управляющий, все-таки.       И теперь оказаться тут. На кафедре.       О, она прекрасно понимала, что это сводило его с ума. Первое время он приходил всегда поздно — не потому что засиживался, а потому что просто хотел, кажется, обойти половину города, в надежде, что физическая усталость выбьет из него голод ума по тому, к чему он питал страсть. Да, это был тяжелый период… Она впервые узнала, что ей в самом деле может его не хватать. И она, и их ребенок перестали для него существовать. Была только огромная пропасть, которая поделила его жизнь, а он даже не понимал, ради чего! Было враньем сказать, что она не переживала это, что ей не было тяжело. Сколько она плакала, сколько проматывала страшные варианты развития событий и как ей было тоскливо, когда он приходил домой — телом, но не душой. Душой он был на ЧАЭС, пребывал в воспоминаниях и мучился, но с ней его больше не было. Он смотрел на нее равнодушным взглядом, казалось, даже не слушал, что она говорила. Сколько ж она натерпелась… Но не ругалась и не стремилась выяснить отношения — прекрасно понимала, какую боль утраты он сейчас испытывал.       Сейчас, оглядываясь, она понимала, насколько извилистой и ухабистой была его жизнь. Сначала авария, смерть сына, развод, а потом переезд и уход с места работы, которым он жил. Да, настрадался он достаточно — казалось, что порой до сих пор страдал, а боль глушил в работе.       Опустив взгляд, она с нежностью улыбнулась дочери.       Это их спасение. Маленькое солнышко.       Она осветила их жизнь так ярко, что никто подобного не ждал. Дятлов, кажется, именно с ее появлением на свет внезапно пришел в себя. Вдруг понял, что всю боль можно переплавить в любовь — и находить, на старости лет, смысл в ней.       А сегодня будто бы снова все по новому.       Она услышала шаги, обернулась. Дятлов посмотрел на нее — такой спокойный. Он всегда таким выглядит, будто все всегда под контролем.       — Как ты? — спросила она, укачивая дочь.       — Я думал, ты злишься.       Она хмыкнула.       — Мне жаль, что ты все это носишь внутри. Это трагедия. Я просто… мне тяжело было услышать этот рассказ именно сейчас.       — Не было подходящего момента. В знакомство? Перед свадьбой? Когда ты беременна? Это в любом случае плохой момент.       — Ты прав. Нет подходящего момента для таких признаний. Извини, что так… среагировала. Я просто будто защищалась, а от чего — не знаю.       Он выдохнул, потер лоб, прошелся ладонью по волосам и, наконец, подошел ближе. Она издала тихий, почти блаженный вздох, когда он положил руки на ее плечи, поглаживая. Он ведь не касался ее с самого утра, и от этого она вся как в напряжении была, только сейчас осознала, как ей тяжело было без этих касаний. Она опустила голову, коснулась губами тыльной стороны ладони с чувством скользящего по телу облегчения. Он мягко провел рукой по шее, перехватил ее, не давя, заставив откинуть голову назад, и склонился, целуя. Это развеяло все недопонимание и напряжение. Она охнула, когда его рука — большая, горячая — скользнула за ворот домашнего платья, сжала грудь. Вдруг стало нестерпимо жарко и голодно.       У них ни разу не было близость после появления дочери. Сначала по состоянию здоровья, после… только начав, они неловко смотрели в сторону люльки, хихикали и заканчивали быстрым поцелуем. А сейчас.              Она так соскучилась по его рукам и едва не зарычала в его рот от долгожданной ласки. Грудь — тяжелая от молока — в руке ощущалась иначе. Теплая, упругая, он мягко сжимал, гладя и лаская, целуя. В теле бурлило все то, что он копил весь день — напряжение, злость, страх, бессилие, и все это вскипало, превращаясь сейчас в тягучее, яркое возбуждение, на которое она отзывалась отчаянно одним лишь поцелуем.       Оторвавшись от ее губ, он посмотрел ей в глаза — мутные, темные, и потянул ее на себя. Не при дочери же, ей-Богу… Та уже заснула в своей люльке и мило дула губы во сне. Он быстро увел взгляд, а то закончится как всегда.       В гостиной было темно — на город опускалась ночь.       Он сорвал с нее платье одним резким движением — то жалобно треснуло, и она пораженно охнула, и тут же прильнула к нему. Дятлов тихо застонал, ощутив жар и нежность ее обнаженной кожи.       На диване было неудобно, особенно в его-то возрасте, но сейчас об этом не думалось. Были только ее руки, скользящие по его груди, животу и вниз — он застонал в ее рот, она отозвалась тем же. Его руки скользнули по животу вверх, в груди, жадно сжали и он с нежностью, но в спешке расцеловал ее — услышал долгий, сладкий стон, такой молящий, казалось, так она еще ни разу не звучала.       Вжикнула ширинка — и тонкие, ловки пальцы скользнули за резинку белья, сжав его. Дятлов замычал, двинулся в ее руку и его будто бы током прошибло, едва прям так не… Он перевел дух. Вот и возраст дает о себе знать. Потрогали — и уже все. К счастью, удалось сдержаться.       Он приласкал ее пальцами — уже выученно, зная, где приласкать и как коснуться, чтобы услышать самые тонкие, долгие стоны. Она тяжело задышала, застонала в его плечо — грудь у нее часто поднималась и опускалась. Откинула голову назад, открывая шею, жмуря глаза и заламывая брови. Мокрая, желающая его и сама поддающаюся каждому движению его пальцев. Он завороженно следил за ней во мраке комнаты и, не сдержавшись, спешно приспустил белье.       Он вошел быстро, почти грубо, едва испугаться успел — но словил губами только долгий, молящий стон. Он чуть приподнялся, оперся на локти и толкнулся.       Это было что-то невероятное. Не просто занятие любовью — отчаяние, злость, напряжение, все смешалось в одно, и бурлило, накатывало неизвестными ранее эмоциями и страстью. Оба дикие, жадные, она целовала его, царапали плечи и хваталась, как утопающая — рычала, кусалась и срывалась на скулящие стоны, жмуря глаза. Он не различал, где начиналось удовольствие, а где кончалось — было одно сплошное наслаждение, ярое и отчаяние, и он чувствовал, как много было в этом, сколько накопленного выходило сейчас в этом диком, первобытном акте любви.       Даже сейчас — не секс.       Любовь.       Оргазм был оглушающий, яркий, вспышка, взрыв — и ее стон, тонкий, скулящий, почти животный.       И облегчение. Такое желанное облегчение, окутывающее и усыпляющие.       Он устало опустился, прижавшись щекой к ее груди и прикрыв глаза. Чуть погодя ощутил ее ласковые проглаживания по волосам, и прислушался — к ее дыханию, ритму сердца.       Завораживающий танец. Успокаивающий.       Так было хорошо. Тепло, спокойно. Больше не было прошлого или будущего, был момент «сейчас», где ему было хорошо и спокойно.       Заплакала дочь.

*

      Он вышел из душа, накинув на ее плечи халат и склонился, поцеловав волосы. Дочь, не отрываясь от груди, внимательно на него посмотрела. Ему даже вдруг как-то стыдно стало, что он эту грудь целовал вон, десять минут назад. Смущенно откашлялся и присел рядом.       Она вдруг весело сказала:       — Ты мне платье по шву порвал. Оно мое любимое было.       — Отнесу завтра в ателье, делов-то. Скажу, что жена себя переоценила.       — Эй! — она рассмеялась, и вся в этот момент светилась. Он видел, что она будто бы стала легче и спокойнее. И он тоже. Внутри мурчало удовлетворение. Он смотрел на нее с нежностью.       Они в этот вечер не обсуждали больше ничего.       Она уложила дочь, приняла душ, немного почитала перед сном, пока Дятлов обнимал ее, вдыхая запах ее волос, и вскоре заснула спокойным сном. Он еще долго лежал вот так, рассматривая ее. Лежит рядом, теплый комочек, нежная такая, его.       Да, он предал всех.       Но не ее. Не их.       Перевел взгляд на люльку, вот так было видно ее спящее личико.       Дятлов решил, что он слишком очеловечился. Навесил на себя весь этот груз: жена, дочь, дом. Рисковать собой больше не выходило, ему было что терять, у него были люди, которые будут страдать из-за него.       Вот так и вышло в его мире.       Ты в любом случае останешься плохим.       Потому что не заставил страдать свою жену и дочь.       Или потому что заставил их страдать.       Эта мысль вдруг принесла полное облегчение и он, удобнее устроившись, уснул.

*

      Значит, взорвался блок. Реактор. Господи. Таких совпадений не выдумаешь. Даже в день, когда он узнал про аварию, он думал о чем угодно, но не о реакторе. Есть куда более возможные серьезные аварии, но реактор… Что нужно сделать, чтобы взорвался реактор?       Он спросил это вслух, Хомюк посмотрела на него и он вдруг добавил:       — Нет. Как можно так сделать реактор, чтобы он взорвался? Причина не может быть в людях.       — Почему? Человеческий фактор.       — Операторы все — или, во всяком случае, почти все — опытные люди. Даже если один совершит серьезную ошибку, другой поправит. Я всегда поправлял. И другие тоже. В любом другом случае — есть АЗ. Тут разве что кто-то заснул лицом в пульт, и еще проехался по нему. Других путей нет.       Она закусила кончик ручки. Он посмотрел на время — жена уже проснулась, наверное. Ночью сегодня дочь плохо спала, он трижды вставал ее укачивать, сменил пеленку и только раз вставала жена — чтобы накормить. Он старался дать ей отдохнуть хотя бы ночью, раз днем не мог. Да, наверное, уже встала…       — Поверю вам, как опытному атомщику.       — Там работают хорошие люди, — счел своим долгом добавить он. — Я могу довериться многим из них. Могу поручиться за них. Человеческой ошибки тут быть не может. Понимаете, люди так крупно не ошибаются. Я знал достаточно аварий — и лично, и просто читал. И почти никогда там не виноват человек. То есть — оператор или эксплуатационник. Это всегда ошибка в проектировке.       Она молчала, и он понимал это молчание. Ну да, он тоже подумал ровно то, что и она — а посадят людей. Если кто-то выжил, то их посадят. Скажут, что они виноваты. Ну, в самом деле — кто они? Обычные штатные работники, их жопой жуй, их не жалко, то ли дело великие умы проектировщики, трижды герои Советского Союза.       Дятлов сжал зубы.       Хомюк принялась набирать чей-то номер.       Подумать только — взорвался реактор. Такого и в кошмаре не приснится.       Но какая причина? Черт возьми.       — Посыпают пожар песком и бором, — она положила трубку, вздохнула.       И оба дернулись. На столе чертеж, беглые взгляды.       — Вода внизу… — пробормотал Дятлов, как опомнившись. Теплоноситель. Дерьмо. — Надо слить воду. Иначе…       — Через три, может два дня…       О черт возьми.       — Надо ехать. Звонить бесполезно, — сказала она, будто ругаясь, а он так и замер над чертежом.       Ее не пустят. Точно не пустят. Но он может договориться.       — Вас не пустят. Надо вдвоем.              Она посмотрела на него, приподняв брови.       — С ума сошли? У вас дома трехмесячный ребенок, только если вы потом год дома появляться не будете. Я справлюсь, не волнуйтесь.       Он посмотрел на нее с сомнением. Разве он имел право не ехать? От такого взрыва, если ядерное топливо соприкоснется с водой, никакой Минск не спасет — тут в Австрию ехать надо будет.       — Ладно, я позвоню, договорюсь и попрошу, чтобы вас пропустили. У меня достаточно знакомых.       — Так будет лучше. Послушайте… я понимаю ваши чувства, — она накинула на плечи пальто. — И на вашем месте я бы тоже рвалась. И после была бы рада, если бы мне не помешали.       Он смог только кивнуть.       Черт возьми, да.       Он сделал выбор. Он не может уже от него отказаться, не имеет никакого права.              И не имеет никакого права вредить ни своей жене, ни их дочери.              Хомюк ушла — хлопнула дверь. Тяжело выдохнув, он опустился на стул, глядя на чертеж.       Да, это все старость. Все она.

*

      — Есть какие новости?              Дятлов поднял голову, посмотрел на нее, улыбнулся кратко.       — Все под контролем. Хомюк поехала туда, у нее есть некоторые идеи, как помочь ликвидации последствий.       Она закусила губу, оперевшись спиной о стену, сложила руки на груди, посмотрела на него с сомнением и вдруг смягчилась:       — Я знаю, что ты скрываешь подробности. Но я поняла, что и не хочу их знать.       — Вот и умница, — он улыбнулся, склонился, поцеловав ее в лоб. — Как дела у вас?       — Хорошо. Она наоралась ночью вдоволь и сейчас спит. Тебя ждут пеленки, к слову.       Он тяжело вздохнул и кивнул. Хотел пошутить: лучше бы на ЧАЭС поехал, но сдержался. Понял, что не смешно. И вовсе не лучше. В его-то возрасте… Ему бы поесть и пообниматься, может, чего-то больше… И, наверное, все. А всю прыть можно не только в практике проявить, но и в теории.       Надо было подстраиваться под быстро меняющийся мир. К сожалению, только сейчас он так остро осознал, как все быстро меняется, совсем не задерживается, и насладиться, кажется, не успеваешь.       Что ж, время пришло. Просто наслаждаться моментом.       Мягко обхватив ее шею, фиксируя, он склонился, целуя. Она обняла его за плечи, прильнула ближе и расслабилась.       Да, пора просто наслаждаться. Его век короток, им осталось не так много времени, а уж тем более на всякие рода близости…       Она ойкнула, а после тихо хихикнула, когда широкая ладонь сжала ягодицу и, лукаво глядя, утянула за собой, в спальню.       На кровати все-таки было многим удобнее…       Лежа после, смотря в потолок, гладя ее плечи, он с каким-то неясным чувством думал о том, как все странно выходит.              В сотнях километрах от них трагедия. Люди умирают и мучаются. То, что происходит сейчас в больницах и в страшном сне не приснится.       А они тут.       Кто-то умирает, кто-то рождается.              Кто-то страдает, кто-то, наконец, освобождается от страдания.       Это надо принять. И следовать своему выбору. Выбору, сделанному на рефлексе, страхе, иррациональных чувствах. Правильному выбору.       Он поцеловал ее волосы и прикрыл глаза.